Проблема демократии в американской политической мысли ХХ века

Общие контуры поля исследования

На протяжении всей второй половины XX века заокеанские обществоведы сохраняли неизменный исследовательский интерес к проблеме демократии, хотя степень его интенсивности менялась от одного периода к другому, как менялась и эмоциональная окраска этого интереса. А вызван он был несколькими причинами.

Главным стимулом обращения американских политологов к проблеме демократии была потребность отыскать механизмы решения политических, экономических, социальных вопросов, встававших перед Соединенными Штатами во второй половине XX века. Развитие американского капитализма в этот период шло быстрыми темпами, но было отнюдь не беспроблемным, о чем свидетельствовали сопровождавшие его кризисы и протестные движения. Как заметил в одной из дискуссий известный политолог Теодор Дрейпер, «реформы [Франклина] Рузвельта были тем случаем, когда с помощью демократии спасали капитализм, а не демократию с помощью капитализма»[310]. В изменившихся условиях требовалось усовершенствовать существующую политическую и экономическую систему, сделать их способными, сохраняя стабильность, оперативно реагировать на вызовы времени, связанные с дальнейшей массовизацией общества, построением государства благосостояния, решением расовой проблемы и т. п., словом – адаптировать капитализм к условиям позднего индустриального, а потом и постиндустриального общества. И тут на помощь снова должна была прийти демократия. Но в иной, обновленной, современной форме. Ее и требовалось отыскать.

Интерес американцев – как теоретический, так и политикопрактический – к проблеме демократии подогревался и состязанием двух мировых социально-политических систем, составлявших основное содержание начавшейся в конце 40-х годов «холодной войны». Одна из этих систем («Запад») отождествлялась с демократией, вторая («Восток») – с тоталитаризмом и авторитаризмом (в социалистической – прежде всего советской, а позднее и китайской – форме). В этих условиях демократия как теоретическая и практическая модель политического устройства общества и образа жизни становилась ходовым товаром в конкурентной борьбе с социализмом: демократические идеи, ценности, концепции требовалось как можно шире разрекламировать, доказывая их непревзойденное качество[311].

Была и еще одна причина интереса к проблеме демократии: осмыслить – по принципу контраста – трагический опыт фашизма и нацизма. Потребность в таком осмыслении ощущалась за океаном тем более остро, что многие известные американские политологи (Ханна Арендт, Герберт Маркузе, Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Льюис Козер и десятки других) принадлежали к числу эмигрантов, лично столкнувшихся в свое время с тоталитарными режимами (в основном – с нацизмом) и после войны испытывали острую потребность «рассчитаться» – в идейно-теоретическом и психологическом планах – со своим недавним трагическим прошлым. Впрочем, это было не главным. Американцы считали важным извлечь уроки из опыта европейского и особенно немецкого прошлого и понять, что необходимо предпринять, чтобы не допустить подобных трагедий в будущем – и в самой Америке, и за ее пределами. Наконец, через сопоставление демократии с недемократическими режимами рассчитывали получить дополнительное представление о «советском тоталитаризме» – в первую очередь о внутренних, не лежащих на поверхности механизмах его функционирования.

Так что в американской политической науке[312], которая за первые послевоенные десятилетия упрочила свой международный авторитет и позиции, как и в американской политической мысли в целом, исследование проблем демократии занимало в рассамтриваемый период одно из главных, если не самое главное место. Об этом свидетельствуют многие сотни книг и статей, опубликованных за послевоенные годы профессорами американских университетов и сотрудниками многочисленных исследовательских центров. Еще одно тому подтверждение – американские и международные обзоры состояния политической науки в мире (а правильнее сказать – на Западе), где фиксируется и положение дел в американской демократологии[313].

Мы не отыщем ни одного крупного американского политического мыслителя второй половины XX века[314], который бы не «отметился» хотя бы одной-двумя статьями, так или иначе касающимися проблематики демократии. В то же время были политические теоретики, в том числе широкого профиля, которые не то чтобы специализировались на исследовании демократии (имелись и такие), но уделяли ей значительное внимание в своем творчестве и внесли заметный вклад в демократологию.

Первым среди них должен быть упомянут Йозеф Шумпетер (ему посвящен отдельный параграф в нашей работе). Его основная книга о демократии («Капитализм, социализм и демократия») была, как уже говорилось, впервые опубликована во время Второй мировой войны, однако широкую известность она обрела лишь в послевоенные годы, а его теория демократии и по сей день входит в число наиболее влиятельных как в Америке, так и за ее пределами.

Другая крупная фигура среди исследователей демократии – о нем тоже отдельный разговор – это Роберт Даль, один из патриархов современной американской и всей западной политической науки, более полувека работающий на избранном поприще. Автор десятков книг и статей о демократии, он опубликовал свой обобщающий труд («Демократия и ее критики») всего двадцать лет назад, продемонстрировав поразительную творческую молодость.

Единственная равновеликая ему или даже превосходящая его по кругозору и влиянию на развитие политической науки фигура – недавно покинувший (в весьма почтенном возрасте) сей бренный мир Гэбриэл Алмонд, без рассмотрения трудов которого (это относится в первую очередь к его давно уже признанной классической книге – написана вместе с Сиднеем Вербой – «Гражданская культура») невозможно говорить об исследовании проблемы демократии в американской политической науке второй половины XX столетия.

Картина была бы неполной, если бы мы, говоря о Шумпетере, Алмонде и Дале, не назвали еще одного из патриархов американской демократологии, пусть и не столь влиятельного, – Сеймура Липсета, опубликовавшего почти полвека назад своего «Политического человека», а затем и множество других исследований, принесших ему известность в академических кругах.

Среди представителей старшего поколения заокеанских исследователей, писавших о демократии, нельзя не выделить также Ханну Арендт, Збигнева Бжезинского, Иммануэля Валлерстайна, Сидни Вербу, Аарона Вилдавски, Энтони Даунса, Роналда Инглхарта, Дэвида Истона, Генри Киссинджера, Арендта Лейпхардта, Чарлза Линдблома, Хуана Линца, Герберта Маркузе, Люсьена Пая, Роналда Пеннока, Джованни Сартори, Дэвида Трумэна, Майкла Уолцера, Фридриха Хайека, Луиса Харца, Ноама Чомского (Чомского), Хэрри Экстайна.

Отдельного упоминания заслуживает недавно скончавшийся Сэмюэль Хантингтон. Автор полутора десятков книг по самым разным проблемам политической науки, он заявил о себе в конце минувшего столетия и как заинтересованный исследователь демократии. За несколько десятилетий своей научной деятельности Хантингтон показал себя человеком, который чутко улавливает политические веяния времени и, реагируя в оперативном порядке на происходящие изменения, одаривает мир очередным сочинением, посвященным злободневной проблеме. Так появилась наделавшая много шума книга «Столкновение цивилизаций» – попытка ответить на вопрос, по какому пути пойдет развитие после-холодно-военного мира. Но за несколько лет до этого, когда стало очевидным, что мировая социалистическая система дышит на ладан и все большее число недемократических стран поглядывает в сторону демократии, Хантингтон подключился к разработке проблемы так называемого демократического транзита и выпустил в 1991 году книгу (на ней мы остановимся в дальнейшем) «Третья волна. Демократизация в конце XX века». А за шестнадцать лет до этого выступил (вместе с Мишелем Крозье и Йодзи Ватануки) одним из авторов книги «Кризис демократии», представленной так называемой Трехсторонней комиссии в качестве доклада.

Но старшее поколение американских демократологов быстро сходит со сцены, и сегодня большую часть когорты исследователей демократии составляют представители среднего поколения. Это Эми Гуттман, Лэрри Даймонд, Марк Дойл, Гильермо О’Доннел, Роберт Патнэм, Адам Пшеворский, Брюс Рассетт, Денис Томпсон, Йэн Шапиро, Филипп Шмиттер и другие. О многих из них также пойдет речь в соответствующих разделах предлагаемой работы.

Американская демократология второй половины XX века формировалась на междисциплинарной основе, используя научный инструментарий и принципы, на которые опиралась не только политическая наука[315], но также политическая философия, политическая социология, экономика и другие научные дисциплины. Естественно, она несла на себе печать господствовавших методологических подходов, трижды изменявшихся на протяжении рассматриваемого периода[316].

До 1960 годов доминирующим подходом был бихевиорализм (с его отчетливо выраженной позитивистской направленностью)[317], ориентировавший на проведение эмпирических исследований и поиск систематизированных объяснений, основанных на объективном наблюдении; использование строгих методов сбора и анализа информации; разработку эмпирически обоснованных и (что не менее важно) эмпирически ориентированных теорий (в основном – теорий среднего уровня). На смену ему пришел в качестве доминирующего подход, основывающийся на теории рационального выбора и ориентируюий на рациональное моделирование политических процессов и политического поведения при ограниченных ресурсах и подчас сводивший политику к взаимодействию узко понятых материальных интересов. К концу XX века он был потеснен так называемым новым институционализмом. Не будучи в прямом смысле слова синтезом первых двух подходов, новый институционализм в какой-то степени объединил и сблизил их, предложив исследовать поведение (с использованием эмпирических методов) в рамках существующих институтов и в пределах выявленных возможностей. При этом он не препятствовал исследовательскому плюрализму и выработке альтернативных решений и допускал использование разных научных подходов, методологий и методик.

Все это, как мы увидим, знакомясь с теориями Шумпетера, Даля, Липсета, Даунса, Фишкина и других, нашло отражение в американской демократологии рассматриваемого периода. В том числе в подходе к исследованию обозначившихся в ней проблем, которые можно условно разделить на две группы. Одни проблемы достались «по наследству» от прошлого и были связаны с вызовами эпохи лишь косвенным образом. Другие представляли прямой отклик на эти вызовы.

Как и прежде, обсуждались вопросы о сущности демократии, ее природе, путях становления, функциях, роли в общественном развитии, а в связи с этим – о народном представительстве, его формах и масштабах и прежде всего – о соотношении демократии прямой и представительной, охранительной и развивающей и т. п.

Активно исследовался феномен демократического участия, т. е. включенности граждан в демократический процесс, чему в Америке всегда придавали большое значение. При этом одним из самых острых был вопрос о соотношении индивидуальных и коллективный действий. В сущности, это был вопрос о роли гражданского общества как института демократии и об отношениях между гражданским обществом в целом и отдельными его институтами и государством.

Сохранил актуальность вопрос об отношениях между демократией, равенством и свободой, который был поставлен еще «отцами-основателями» и уже больше не выпадал из поля зрения американских обществоведов, постоянно вопрошавших себя, не грозит ли стране «тирания большинства».

Оставались в этом поле и вопросы о путях совершенствования демократических институтов, об отношении между ветвями власти в демократическом обществе, о демократическом воспитании и формировании демократической гражданственности и ряд других, обсуждавшихся в первой половине XX века или даже ранее.

Надо, однако, заметить, что даже традиционные вопросы рассматривались зачастую в более или менее тесной увязке с новой ситуацией, сложившейся в стране и мире и порой – под новым углом зрения. Характерный пример – проблема природы демократии. Хотя некоторые американские политологи первой половины XX века так или иначе касались вопроса о связи между демократией и капитализмом, они не пытались выявить наличие или отсутствие генетической зависимости между ними. Шумпетер предпринял такую попытку. Больше того, он поставил целью выявить характер генетических связей как между демократией и капитализмом, так и между демократией и социализмом. Но решал он эту проблему в академическом ключе, отвлекаясь от политической конъюнктуры. В разгар «холодной войны» известный американский общественно-политический журнал «Комментари» вернулся к этой проблеме, но уже в откровенно политизированном виде. В апреле 1978 года он провел симпозиум на тему «Капитализм, социализм и демократия», предложив его участникам[318] ответить на вопрос, согласны ли они с распространившейся в последние годы, но прежде многими отвергавшейся идеей о существовании «неотвратимой (inesccapable) связи между капитализмом и демократией».

За такой постановкой вопроса просматривалось явное желание организаторов симпозиума отвергнуть все претензии социализма на возможность иметь демократическое «лицо»[319] и, напротив, показать наличие органической, внутренней связи между капитализмом и демократией[320].

Наряду с традиционными обсуждались и новые вопросы. Много внимания уделялось исследованию и идентификации форм демократии, уже утвердившихся (утверждающихся) в современном западном обществе и за его пределами или пока еще не сложившихся, но, как считали некоторые демократологи, востребованных временем. В этом русле складывались теории полиархии, консоциативной демократии, вертикальной демократии, партиципаторной демократии и т. п.

Исследовалась зависимость между демократией и культурой. Особое внимание уделялось вопросам о роли политической культуры в формировании демократического сознания и демократических институтов и типах политической культуры, конгруэнтных стабильному демократическому обществу.

Заметным направлением развития американской демократологии рассматриваемого периода становится исследование связей между демократией и экономикой, вылившееся в работы, посвященные экономической теории демократии, экономической демократии, экономических предпосылок демократического транзита.

С конца 70-х годов активно обсуждается и сам феномен транзита, т. е. перехода стран с недемократическими режимами к демократии. Рассматривались вопросы о предпосылках, условиях и формах транзита, были предприняты попытки выявить закономерности перехода к демократическим режимам (что вылилось, в частности, в теорию «волн демократизации»).

Бурное развитие науки о международных отношениях во второй половине XX века способствовало дальнейшему развертыванию исследования таких проблем, как условия и пути становления демократического мирового порядка, зависимость между внешней и военной политикой государств и существующим в них демократическим строем (демократия и война) и т. п.

Большое внимание, как и прежде, уделялось исследованию истории становления и развития демократии в Соединенных Штатах. Но теперь американцев интересует и история демократии в других странах – и в тех, где ей удалось устоять в 20-30-е годы, как в Великобритании, и в тех, где она пала в этот период и где ее пришлось восстанавливать, как в Германии.

Возрастает интерес к исследованию демократии через призму энвайронменталистских, гендерных и расовых проблем. Но можно сказать и по-другому: энвайронменталистские, гендерные и расовые проблемы рассматриваются некоторыми их исследователями в тесной увязке с проблемой демократии.

Многие из демократологических исследований рассматриваемого периода имеют узкую, если не сказать «точечную» предметную фокусировку. В центре исследования оказываются конкретные частные аспекты демократии,, к тому же нередко имеющие узкие хронотопические границы (тот или иной штат, округ, графство или государство на том или ином этапе его развития). Исследователей интересует функционирование местных, штатных и федеральных органов власти и управления; электоральный процесс на всех уровнях (механизмы, эволюция, участие в нем представителей возрастных, этнических и иных групп); права человека; деятельность и взаимодействие групп интересов, политических партий и других институтов гражданского общества; роль оппозиции; социально-политические движения (женские, энвайронменталистские, молодежные и т. п.); роль прессы как демократического института; функционирование судебной системы на всех ее уровнях.

Едва ли не по всем этим вопросам шли острые дебаты и сталкивались разные позиции, на основе которых, в конце концов, сложилось несколько общих интерпретаций демократии, получивших отражение в соответствующих концепциях и теориях. Важную роль в определении направлений и путей развития американской демократологии второй половины XX века играла начавшаяся в 50–60-е годы дискуссия по вопросу о сущности демократии, о демократическом идеале, об отношении между этим идеалом и его реальным воплощением, о носителях демократической власти.

Эта дискуссия, развернувшаяся между сторонниками так называемой «классической теории» демократии (созданной усилиями Джона Локка, Шарля-Луи Монтескье, Жан-Жака Руссо, Томаса Джефферсона, Джона Стюарта Милля и других мыслителей Нового времени) и ее критиками (получившими имя «ревизионистов»), представленными Йозефом Шумпетером, Робертом Далем, Сеймуром Липсетом и их единомышленниками, отчетливо высветила необходимость адаптации демократического идеала к новым социальным и политическим условиям. Споры затянулись на долгие годы и протекали в разных формах. Выходили книги и статьи, авторы которых защищали собственные позиции и выдвигали аргументы против своих оппонентов. Созывались научные конференции, на которых сталкивались разные позиции. В числе последних следует выделить конференцию «Демократия в середине XX века», проведенную в Вашингтонском университете в мае 1958 года[321] и собравшую сильных участников, среди которых были Луис Харц, Чарлз Линдблом, Роналд Пеннок и другие.

«Ревизионисты» не представляли собой единого лагеря, и их взгляды на демократию отличались друг от друга. Объединяло их критическое отношение к «классической теории»[322], суть которого можно выразить примерно следующим образом. В условиях массового, развитого индустриального общества «классическая теория» демократии не работает. Она исходит из того, что демос, каков бы ни был его состав, постоянно держит в своих руках бразды политического правления. Он может править непосредственно, а может делать это через своих представителей, но последние должны выражать волю и интересы демоса. При этом главной политической силой оказывается атомизированный индивид. Это, естественно, предполагает наличие у него таких качеств, как политическая компетентность, рациональность, толерантность (без которой невозможно уважение иного мнения, без чего, в свою очередь, нет демократии), реализм суждений (отсутствие которого не позволяет принимать взвешенные решения), инициативность и самостоятельность.

А что, спрашивали «ревизионисты», показывают результаты эмпирических исследований? И о чем свидетельствовал политический опыт первой половины XX века и, в частности, опыт Италии и Германии, где фашисты и нацисты пришли к власти при активной поддержке народа? Не о том ли, что демос политически некомпетентен, иррационален (падок на мифы и утопии), нетерпим (не только в политическом, но также в религиозном и расово-этническом отношениях), безынициативен и не способен к самостоятельным конструктивным действиям. То есть нуждается в компетентном, разумном, инициативном «поводыре»…

С другой стороны, продолжали «ревизионисты», опыт тех же Соединенных Штатов, Великобритании, других западных стран, претендующих на звание демократических, свидетельствует о том, что такие «поводыри», именуемые «народными избранниками» (и действующие зачастую в тесном контакте с представителями бизнеса и государственных органов), давно уже держат в своих руках реальную политическую власть и, будучи, как правило, профессиональными политиками, представляющими определенные политические партии, отправляют властные функции гораздо лучше, чем это сделал бы «человек с улицы».

Таким образом, обнаруживалась скандальная ситуация: выяснялось, что в «демократических» странах начала второй половины XX века, включая США, никакой демократии как власти демоса, о которой говорили «классические теории», на самом деле не существует. Что оставалось делать в сложившейся ситуации? Одно из двух: либо констатировать смерть демократии как таковой, ее несовместимость с условиями времени и существование в Америке и Европе каких угодно, но только не демократических, или – в лучшем случае – полудемократических режимов; либо призвать к изменению ситуации и созданию условий, позволяющих демосу обрести необходимые для властвования качества, а в конечном итоге и саму власть. Впрочем, был еще и третий путь. По нему и пошли «ревизионисты» во главе с Шумпетером.

Автор «Капитализма, социализма и демократии» не верил в демос. Но он не хотел, да и не мог публично хоронить «демократию». Напротив, он хотел ее «спасти»! И он сделал это путем редукции содержания демократии до практиковавшейся в Америке и ряде других западных стран процедуры (метода) конкурентного избрания «компетентных лидеров» и признания этой процедуры сутью и основным содержанием демократии[323].

Как писал в 1991 году Сэмюэль Хантингтон, принявший на вооружение «ревизионистскую» теорию, «в своем новаторском исследовании “Капитализм, социализм и демократия” Шумпетер вскрыл недостатки “классической теории демократии”, определявшей последнюю в таких выражениях, как “воля народа” (источник [власти]) и “общее благо” (цель [власти]). Успешно развенчав подобный подход, он выдвинул “другую теорию демократии”. “Демократический метод, – писал он, – это такое институциональное устройство для принятия политических решений, при котором отдельные индивиды обретают власть принимать решения в результате конкурентной борьбы за голоса людей”»[324].

«Ревизионисты» обвиняли классиков» в том, что те не делают необходимых различий между нормативными спекуляциями и научными эмпирическими исследованиями, то есть, проще говоря, между идеалом и реальностью, и судят о наличии или отсутствии демократии по степени соответствия реального положения вещей умозрительному идеалу, сформулированному классической теорией. Отсюда и призывы как можно скорее расстаться с последним.

Одним из первых, кто выступил с таким призывом (на упомянутой выше Вашингтонской конференции), был крупный историк Луис Харц, автор известной в научных кругах книги «Либеральная традиция в Америке». Пессимистические оценки реального состояния демократии, говорил он в своем докладе «Демократия: образ и реальность», вызваны тем, что «мы отождествляем [демократическую] систему с теорией, как если бы мы действительно жили старым джефферсоновским образом демократии, который мы лелеем, и потому когда мы сталкиваемся с практикой, приводящей демократию в действие, то с ужасом обнаруживаем, что демократия рушится»[325]. Но это, успокаивал Харц, обманчивое чувство, фиксирующее не кризис демократии, а состояние нашего сознания. «…Внутренний “кризис демократии”… – скорее агония разума, нежели реального мира»[326].