Иеремия Бентам. Его жизнь и общественная деятельность

Биографический очерк П. Я. Левенсона

С портретом Бентама, гравированным в Лейпциге Геданом

Предисловие

Имя знаменитого английского мыслителя, немало поработавшего на своем долгом веку в пользу человечества, принадлежит к славной плеяде имен неутомимых работников-идеалистов, всецело посвятивших свою изумительную деятельность служению общественному благу. Последователь Монтескье, Гельвеция и Беккариа, он поставил своей жизненной задачей распространение здравых идей, экономических, правовых и гуманитарных, в среде культурного общества обоих полушарий. Заслуги, оказанные Бентамом своему отечественному законодательству, признаны лучшими умами Великобритании. Никто не станет оспаривать преобладающего значения Бентама в среде выдающихся правоведов остальной Европы. Этот «великий учитель для жизни и науки», как его называет Роберт фон Моль, занимает в истории развития правосознания в среде европейских народов такое же место, как Макиавелли, – в противоположном, конечно, смысле. Глубокий след оставил Бентам и в истории русского права. Труды его не были забыты ни Сперанским, ни составителями «Судебных Уставов» 20 ноября 1864 года. Бентам живо интересовался русскими делами, не раз бывал в России, пользовался расположением князя Потемкина, переписывался с императором Александром I, принимал деятельное участие в реформаторском движении, охватившем лучшую часть общества в начале александровского царствования. Он вел переписку с победоносным императором, с Мордвиновым, Сперанским и другими выдающимися деятелями, с которыми находился в самых дружеских отношениях.

Безупречно чистый человек, истый философ в жизни и в области мышления, Иеремия Бентам стоял в нравственном отношении неизмеримо выше своих учителей, французских энциклопедистов XVIII века. Он во многом напоминает Беккариа, – во многом, но не во всем. Закаленный в житейской борьбе, поставленный далеко не в такие благоприятные условия, как автор трактата «Dei delitti e delie pene», Бентам всю свою жизнь боролся с существующими порядками и у себя на родине, и за ее пределами. Мысль его постоянно занята была преобразованиями разных отраслей права, пересозданием тюремной системы. Гельвеции имел одинаковое влияние на Беккариа и Бентама, оба были одушевлены страстным желанием видеть людское общежитие, развивающее «величайшую сумму счастья между наибольшим числом граждан». Труды этих двух учеников Гельвеция были достойно оценены на далеком севере, но результаты их деятельности, пути, по которым они шли и, наконец, личные характеры обоих мыслителей были совершенно иные.

Мягкий, благодушный миланский маркиз, счастливый семьянин, в полном расцвете молодости вкусив сладость всемирной известности, скоро опочил на лаврах. Порабощение родины, как видно, не мешало ему пользоваться всеми житейскими утехами. Находясь под покровительством наместника Ломбардии, Беккариа не особенно тяготился цензурой, умело обходил ее подводные рифы и мечтал об уничтожении устарелого здания средневековой юриспруденции. Он довольно равнодушно относился ко всем безобразиям сановников австрийской администрации, всячески содействовавшей сугубому порабощению его родной страны. Беккариа имел в виду исключительно улучшение итальянского судопроизводства, уничтожение пыток, позоривших родину Данте и Микеланджело, мало заботясь о смягчении уголовного законодательства в других странах. Случилось, однако, что вдохновенное слово миланского публициста потрясло сердца всего читающего мира, что его трактат произвел громадный переворот в истории уголовного права, сделался настольной книгой царственных особ, пожелавших и отчасти успевших осуществить, в большей или меньшей степени, заветные мечты молодого энтузиаста. Ему досталось в удел редкое счастье не только дожить до уничтожения пытки, смягчения уголовных кар, но самому принять участие в подготовительных работах для введения в действие новых кодексов, обязанных своим возникновением единственно его пламенной проповеди, блистательно доказавшей полнейшую несостоятельность, теоретическую и практическую, всего того, что считалось неприкосновенным в области права и процесса.

Совсем иначе сложилась жизненная обстановка, при которой пришлось действовать его доблестному последователю, Иеремии Бентаму. Сын свободной страны, всосавший с молоком матери все традиции парламентского режима, молодой Бентам рано понял, что жизнь создана для неустанной борьбы, без которой она теряет всякий разумный смысл, превращается в стоячее болото, заражающее воздух гнилостными испарениями и трупным запахом. Заядлый холостяк, доживший до глубокой старости чуть не отшельником, не согретый женской лаской, не испытавший влияния семейного очага, Бентам никоим образом не мог мириться с порядками, исторически установившимися в его отечестве и в остальной Европе. Это был борец, не положивший оружия до последней минуты, пока смерть не смежила усталые веки неутомимого протестанта. Деятельность его не ограничивалась пределами родной Великобритании. Он предлагал свои услуги всем народам, всем правительствам, европейским и американским, республиканским и самодержавным, дорожившим его советами, обращавшимся к нему с запросами. Не было ни одной отрасли права, ни одной стороны государствоведения или политической экономии, где авторитетный голос Бентама не явился бы решающим и желанным. Творец целой философской школы, известной под названием утилитаризма, он чутко прислушивался к требованиям практической жизни, не довольствовался одной пропагандой своих взглядов и теорий, но изыскивал способы реформы ссылки, строил образцовые тюрьмы на новых началах. Неудачи не обескуражили его; с настойчивостью, свойственною британскому национальному характеру, он доводил дело до конца, борясь до последней возможности. Он не дожил, как Беккариа, до той блаженной поры, когда человек видит осуществление своих заветных мечтаний в определенных формах, – но большая часть его начинаний не заглохла, они воплотились после его смерти. Чтобы судить о значении этого неугомонного работника, не отмежевавшего себе определенной специальности, надо познакомиться с его сочинениями, – в них сказался человек. Лихорадочная деятельность этого мощного ума, стремившегося к улучшению участи всех людей, согретого неисчерпаемою любовью к человеку, требовала помощников и единомышленников, которые бы занялись детальной обработкой мыслей, набросанных их учителем. Бентаму некогда было заниматься литературной отделкой своих произведений, он не обладал писательским талантом Беккариа, сумевшего облечь свои гуманные мысли в обаятельную форму; он раздавал свои писания, набросанные на отдельных листках, своим ученикам и друзьям, которые перерабатывали этот сырой материал для печати. Не всё, что написано Бентамом, отпечатано; много рукописей, не тронутых рукой добросовестного и умелого популяризатора, какими были Дюмон, Ромильи и другие, осталось в ящиках.

В числе учеников, немало содействовавших распространению его идей, такие крупные величины, как Джеймс Милль и сын его Джон Стюарт Милль. Бентам принадлежит к числу типов, правда, редко встречающихся на континенте, получивших свою силу и значение только благодаря условиям английской общественности. Борьба им нужна, как воздух; без борьбы они немыслимы, она закаляет характер, но не ожесточает их сердца. Вождь английских радикалов, умело проводивший в общество свои, любимые взгляды посредством основанного им в 1823 году журнала «Westminster Review», Иеремия Бентам, воевавший со всеми, начиная с родительской власти, учительского авторитета и кончая королем Георгом III, сохранил до конца дней своих изумительную душевную чистоту, ясность ума, бескорыстную любовь, идеальную преданность для всего человечества. Эта чистая личность представляет собою такую крупную величину, умственную и нравственную, такой величавый характер, достойный лучших времен классической древности, что ближайшее знакомство с внутренним миром его богато одаренной натуры, не зарывшей свои таланты в землю, является в высшей степени интересным и поучительным. Для уразумения идеалов Бентама надо проследить его жизнь, при наличности исключительных условий, давших возможность этому замечательному человеку занять то место в новейшей истории европейского общества, какое ему по праву отведено потомством. Мыслитель, юрист, экономист, политический деятель, публицист, филантроп, он имел в виду одну только цель – всеобщее благо, «увеличение суммы наслаждений, уменьшение количества страданий», тот именно утилитаризм, который был для него путеводной звездой во всё течение его продолжительной жизни, или, вернее, деятельности, бывшей у него синонимом жизни.

Глава I

Иеремия Бентам родился в Лондоне 15 февраля 1748 года. Он принадлежал по рождению к зажиточной адвокатской фамилии, где занятие адвокатурой считалось наследственным и переходило из поколения в поколение. Отец его был большой делец, составивший себе порядочное состояние, отчасти своей профессиональной деятельностью, отчасти удачными спекуляциями по покупке и продаже земельных участков. Овдовев довольно рано, он вторично женился на вдове доктора Джона Эббота, у которой был сын от первого мужа, Чарлз, ровесник Иеремии. Оба мальчика росли вместе, получив серьезное воспитание под руководством отца, который возлагал большие надежды на блестящую будущность своего сына. Способности хилого, болезненного, малорослого Иеремии были поразительны для его возраста. Четырех лет от роду он на коленях у отца, под руководством последнего, принялся за греческий язык; быстрые успехи, достигнутые замечательно даровитым мальчиком, поразили окружающих. Такие же успехи показал он и в латинском языке. Он так основательно изучил древние языки, что, как рассказывают, восьми лет от роду уже сочинял латинские оды, а через два года бегло писал по-гречески. Врожденное дарование, усидчивость и страсть к чтению исторических книг обратили на него внимание преподавательского персонала Вестминстерской школы, где юный Бентам считался одним из самых блестящих воспитанников. Когда он выдержал вступительный экзамен в Оксфордский университет, то, глядя на мизерного студента, никто верить не хотел, что этому питомцу одного из лучших английских университетов всего 13 лет – возраст, немыслимый для слушания лекций в высшем учебном заведении. Иеремию считали карликом, потому что его сверстники еще зубрили синтаксис и корпели над решением уравнения первой степени.

Под руководством многоопытных профессоров Оксфорда из юноши Бентама, с виду похожего на карлика, выработался отличный знаток классической литературы, прекрасно владевший обоими древними языками. Все экзамены выдержал он с большими успехами и шестнадцати лет от роду получил первую ученую степень бакалавра (bachelor of arts). Co степенью Master of arts 20-летний юноша кончил университетский курс – в таком возрасте, когда большинство студентов только переступает через порог академической аудитории.

Время, проведенное в университете, оставило в Бентаме осадок горьких разочарований. Бездушный формализм, излишняя придирчивость школьной дисциплины, царившей в высшем учебном заведении и, наконец, сам метод преподавания были ему противны. Начиная с классических языков, которые ему скоро опостылели, хотя он их прекрасно знал, и кончая лекцией своего знаменитого преподавателя, профессора Блэкстона, о естественном праве, он во всем видел недостатки, бросающуюся в глаза фальшь, сплетение более или менее удачных софизмов, полнейшую практическую неприменимость. В этой огульной критике школьной системы, которую он постоянно так сурово осуждал, Бентам совершенно сходился с мнением другой знаменитости – творца политической экономии Адама Смита.

Иеремия воспитывался вместе со своим сводным братом Чарлзом Эботом. Житейская опытность отца, зорко следившего за развитием обоих юношей и снабжавшего их своими практическими советами, нашла послушного последователя не в родном сыне, как он предполагал, а в пасынке. Чарлз, не мудрствуя лукаво, шел по проторенной дорожке и, как истый Молчалин, постоянно преуспевал в жизни, беря от нее все, что можно было взять. Он имел успех сначала в адвокатуре, затем в политической деятельности, достиг звания «спикера» (председателя) палаты общин и закончил свой жизненный путь в звании члена палаты лордов, с титулом лорда Колчестера.

Совсем иначе устроил свою жизнь строптивый Иеремия. Разлад теории с практикой, несоответствие отвлеченной доктрины с требованиями житейской действительности глубоко шокировали нравственно чуткого юношу. При поступлении в университет ему предложили дать подписку в принадлежности к господствующей англиканской церкви и соблюдении всех ее правил. Это была обычная формальность, которую все студенты обыкновенно проделывали машинально. Так поступил и его брат, Чарлз. Но Иеремия полюбопытствовал подробно ознакомиться с содержанием 39 параграфов этого документа. Он его нашел лишенным всякого разумного смысла и вдобавок противным духу Св. Писания. Эти сомнения он откровенно высказал начальству, которое объявило ему строгий выговор за недостаток субординации и дерзостное порицание обычая, установленного высшими властями. Делать нечего, пятнадцатилетний протестант должен был скрепя сердце подписать документ. Эта вынужденная сделка со своей совестью внушила ему глубокое омерзение, и он всю жизнь чувствовал отвращение к подобным, насильно вырванным обязательствам.

По окончании курса юридических наук Бентам должен был записаться в сословие местных адвокатов. Отец его, имевший обширную практику, давно лелеял мысль о том, что его высокодаровитый сын, так рано окончивший курс наук, сделается не только гордостью семьи, где эта профессия была преемственна, но украшением целого адвокатского сословия. Этим розовым надеждам чадолюбивого отца, увы, не суждено было осуществиться. Взгляды отца и сына на задачи адвокатской деятельности совершенно расходились. Сын относился к вопросу о гонораре крайне небрежно, тогда как для такого практика, каким был отец Иеремии, этот вопрос представлял величайший интерес, о котором он не мог равнодушно говорить. Вместо того, чтобы стараться о приумножении тяжб, молодой 20-летний «баристер» старался склонить стороны к мировому соглашению. Он был счастлив, когда его надежды увенчивались успехом.

– Когда я впервые вступил на адвокатское поприще, – говорил он, – мне дали два-три дела. Первою моею заботою было закрыть их в самом начале, и мои усилия не были безуспешны.

Клиенты, не привыкшие к такому проповеднику мира, были удивлены, услышав приглашение к примирению, советы прекратить распри. Был ли доволен отец начинающего адвоката подобным наплывом примирительных чувств – другой вопрос.

Причина этого отвращения молодого юриста к навязанной ему специальности заключалась в ее тогдашнем безобразном состоянии в Англии, в массе противоречивых законов благодаря отсутствию кодификации, в преобладании бессмысленных форм, в разных подвохах и уловках, практиковавшихся при защите дел на суде. Бентам был слишком чистоплотный человек, чтобы не брезговать подобными приемами, оскорблявшими его нравственное достоинство, приемами, недостойными уважающего себя общественного деятеля. Как натура цельная, неспособная ни на какие компромиссы, Бентам нашел единственное средство выйти из этого положения – расстаться с адвокатурой, несмотря на протест отца и на ухудшение своего материального положения.

Милль вполне одобряет этот поступок молодого человека. Все судьи и адвокаты, говорит он, сознают это положение, но совесть этих ученых людей мало смущается. Напротив, при каждом удобном случае они провозглашают, что английское законодательство – это венец человеческого ума. Тысячи молодых людей в течение целого ряда поколений находились и находятся теперь в тогдашнем положении Иеремии. «Один только Бентам имел довольно нравственной чувствительности и независимости ума, чтобы сказать себе, что между словом и делом лежит целая пропасть. Только редкому единению независимости духа и нравственной высоты мы обязаны тем, что Бентам поступил так, а не иначе».

Перспектива предстоявших тяжелых лишений, неизбежных при жестокой борьбе за существование, не испугала молодого человека. Решение его было бесповоротным и стоило ему многих нравственных страданий – при виде отца, глубоко огорченного поступком своего любимого «fils Ieremy», как он любил называть его по-французски.[1] По свойству своей натуры Бентам имел менее всего шансов сделаться юристом-практиком. Резкий контраст, существующий между отвлеченными правовыми нормами и их осуществлением на практике, производил отталкивающее впечатление на молодого мыслителя, ценившего философскую систему права, ничего общего не имеющую с тупым идолопоклонством перед буквой часто меняющихся законов.

Задумав посвятить всю свою жизнь науке, Бентам решился разрушить устаревшие предрассудки, тщательно охраняемые английскими правоведами, поколебать авторитет своего бывшего профессора Блэкстона и на развалинах этих повергнутых кумиров создать новую науку, основанную на философских началах права и морали. Он начал работать, новые мысли ложились на бумагу в виде отдельных заметок и конспектов. В этой массе заметок лежали зародыши позднейших замечательных трудов. В чтении, размышлении и набросках новых мыслей, поразивших его ум, заключалась подготовительная работа для грядущей деятельности, прославившей его имя наряду со знаменитейшими мыслителями новейших времен. Процесс своего постепенного самосовершенствования он объясняет следующим образом:

«Самым интересным годом был для меня, – писал он впоследствии, – 1789 год. Я начал прозревать практическую философию. Монтескье, Баррингтон, Беккариа, Гельвеций, особенно Гельвеций, навели меня на дорогу принципа пользы. Однажды я набросал на бумагу несколько туманных заметок по этому предмету и с радостью полюбовался своей работой. Помнится, передо мной возник вопрос: согласился ли бы я получить за этот клочок бумаги 500 фунтов стерлингов? При всей своей тогдашней бедности, я ответил: нет, ни в каком случае».

Несмотря на огорчение, причиненное своему отцу выходом из сословия адвокатов, последний взирал с большим упованием на ученые занятия своего «fils Ieremy». Он был слишком уверен в блистательных способностях своего сына, ревниво следил за его занятиями, понукал его, надоедал ему, терзался, что его работа туго подвигается вперед, не подозревая всей мучительной пытки, доставляемой сыну этими понуканиями. «О, бедный fils Ieremy, – писал сын, – как меня терзали! По понятиям моего отца, я слишком медленно преуспевал в своих работах. Я отыскивал новые пути, постоянно освобождался от множества предрассудков, делал открытия то здесь, то там, стараясь согласовать новые сведения со старыми».

Как ни медленно, по мнению нетерпеливого отца, двигалась работа, а материал постепенно накоплялся. В 1777 году Бентам выступил, наконец, перед читающей публикой со своим первым значительным трудом, озаглавленным «A Fragment on government». Этот «Отрывок о правительстве», вышедший без подписи автора, произвел большую сенсацию смелостью мыслей, высказанных в оригинальной форме, и изяществом слога, что у Бентама вообще составляет большую редкость. Этот труд был исключительно направлен молодым автором против доктрины его бывшего оксфордского профессора, Блэкстона, главы господствовавшей школы правоведов-казуистов, восторженных поклонников тогдашнего порядка вещей и «счастливой конституции» Англии. Книга имела большой успех, она нанесла смертельный удар излюбленным теориям Блэкстона. Публика решила, что подобный труд, призывающий людей сбросить с себя тираническое иго авторитета, пропитанный разъедающей критикой, вышел из-под пера выдающегося юриста или общественного деятеля. Авторские права поочередно приписывались то лордам Кемдену, Мэнсфилду, то Бёрку или лорду Эмбертону. Книга пошла ходко, ее раскупали нарасхват. Отец был вне себя от восторга и на радостях не удержался от соблазна разболтать под шумок, что автор этого сочинения вовсе не знатный лорд, а его юный сын… Эта ненужная откровенность значительно повредила материальному успеху издания. Публика, узнавшая настоящее имя автора, оказавшегося неудачником-адвокатом, сразу остыла, сбыт книги прекратился. Но ее успех все-таки открыл молодому человеку вход в лучшие дома избранного общества, сблизил его с замечательнейшими людьми Англии и Франции.

Успех в обществе и поражение на книжном рынке ничуть не смутили Бентама. Не таков он был, чтобы его голова закружилась от мимолетных успехов мишурного блеска, чтобы он растерялся от первой неудачи. Перед ним была одна цель – общая польза; ей-то он и посвятил всю свою жизнь, об остальном же мало заботился. Бентам так был поглощен величием предстоявшей ему трудной жизненной задачи, что не обращал внимания на остальной мир, не имевший прямого отношения к занимавшим его вопросам – о законодательстве, его пределах, злоупотреблениях и средствах уврачевать эти недуги. Вся жизнь его прошла в развитии и распространении идей, которые он считал спасительными для человечества. Он не смотрел на людское общежитие с точки зрения модного теперь «patriotisme du clocher»,[2] мало отличающегося от взглядов полудиких племен Центральной Африки, полагающих, что личное благосостояние и общественное процветание должно быть приобретено за счет разорения соседа. Бентаму был дорог человеческий род во всей его совокупности, без разделения на расы, национальности, вероисповедания, касты и сословия. Истинная цель законодательства должна заключаться, по его мнению, в пользе и счастье людей как таковых. Все, что препятствует достижению этого идеала, должно быть устранено. Законодательство, проникнутое подобными возвышенными стремлениями, содействует устранению всяких международных распрей, водворению мира и братского единения на земле. Поразительная способность Бентама анализировать исторически сложившиеся факты, расчленять их составные элементы, очищать существенное от наносного, обнажить nervus rerum желанного и необходимого преобразования может сравниться только с его глубокой, всеохватывающей гуманностью, которою проникнута вся его долголетняя деятельность, выразившаяся во множестве сочинений. Всю силу своего мощного духа, согретого чистой любовью к человечеству, он употребил на борьбу со злом, укоренившимся в существующем праве, на то, чтобы вырвать это зло с корнем, заменив его более целесообразными принадлежностями права, добром, пользой как продуктами правды и морали. Предстоявшая задача обновить дух законодательства, распространить в правящих сферах европейского общества идеи, вытекавшие из громадного переворота, произведенного Великой французской революцией, была слишком велика для сил одного человека, хотя бы даже такого замечательного мыслителя, каким является Бентам. Он слишком страстно относился к предпринятой борьбе, слишком много и горячо работал, чтобы быть в состоянии заняться литературной отделкой своих произведений, не говоря уже о том, что он мало заботился о деталях и пренебрегал формой.

К счастью, у Бентама нашелся прекрасный толкователь, редактировавший его труды с большим талантом и уменьем. Это был его друг, швейцарец Дюмон, заслуги которого неоценимы в этом отношении. Дюмону обязана европейская литература и все культурное общество тем, что идеи Бентама получили такую распространенность. Благодаря его трудам Бентам сделался доступным читающей публике – и это немаловажная заслуга.

Личность Дюмона, одного из самых пламенных приверженцев своего бессмертного учителя, настолько интересна, что о ней не мешает сказать несколько слов. Потомок выходцев из Франции, оставивших свою отчизну вследствие религиозных гонений, Пьер-Этьен-Луи Дюмон родился в 1759 году в Женеве, где его предки давно приняли швейцарское гражданство. Всем своим умственным развитием Дюмон обязан был своей матери, умной и образованной женщине, содержавшей школу. Отца он рано лишился, так что материнское влияние было бесспорное и нераздельное. Успешно кончив курс наук на богословском факультете, Дюмон выбрал себе карьеру проповедника, которая ему сначала «улыбалась». Его проповеди производили сенсацию, привлекая многочисленных слушателей, но мысли, высказываемые молодым пастором, показались власть предержащим слишком вольнодумными для духовной особы. Красноречивый вития должен был не только расстаться со своею паствою, но и оставить родной город. Он переселился в 1782 году в Петербург, где, как писал Бентам, жили его мать, сестры и другие близкие родственники, занимавшиеся торговлей, а сам был несколько лет пастором французской реформатской церкви. Недолго прожил он в Петербурге, где ему удалось составить себе хорошую репутацию, и через полтора года, а не «через несколько лет» он перебрался в Англию, в качестве воспитателя сына лорда Лэндсдоуна. Лорд оценил незаурядные способности воспитателя и сделал его своим личным секретарем, обязанность которого состояла в редактировании речей, произносимых в парламенте лордом, игравшим в своей отчизне видную политическую роль. В доме лорда Дюмон имел случай познакомиться с выдающимися общественными деятелями того времени, такими, как Фоке, Шеридан, лорд Голленд, известный юрист Ромильи, большой друг Бентама, и, наконец, сам Бентам. Знакомство с Бентамом скоро перешло в самую тесную дружбу и постоянное, непрерывное сотрудничество. Когда появились первые признаки французской революции, бывшему пастору, пропитанному республиканскими идеями, не сиделось на месте, – его тянуло туда, где готовились грозные события. Б 1789 году Дюмон очутился в Париже и скоро сделался правой рукой Мирабо, соредактором «Le Courrier de Provence», который стал издавать знаменитый трибун. Утверждают, что многие из адресов последнего, например адрес к королю об удалении из Парижа войск или его обращения к избирателям, принадлежали перу Дюмона. Грозно надвигавшиеся события заставили его покинуть Францию еще до болезни Мирабо. Пробыв некоторое время в Швейцарии, Дюмон поселился в Англии, где исключительно занялся изучением творений Бентама и распространением его идей. Он сделался необходимым сотрудником своего ученого друга.