Иеремия Бентам. Его жизнь и общественная деятельность
- -
- 100%
- +
Пока во главе «Комиссии составления законов» стояли люди энергичные и талантливые, вроде Сперанского, бывшего, по словам его биографа графа М. Корфа, «первою знаменитостью молодого поколения», Бентам был уверен в успешном исходе предпринятой законодательной реформы. Но вскоре наступила реакция; положение русского реформатора пошатнулось. Враждебная партия победила, и заветное дело попало в руки злейших врагов этой реформы. Во главе Комиссии очутился остзейский законовед, барон Розенкампф, прежде горячий поклонник Бентама, когда это было в моде, а затем резко отшатнувшийся от английского мыслителя. Бентам считал барона круглою бездарностью, заурядным бюрократом, способным обесцветить самый серьезный вопрос, свести к нулю всякое плодотворное дело. Следующий факт, рассказанный одним из женевских друзей Бентама, Дювернуа, рельефно рисует легкомысленное отношение барона к своей многотрудной и ответственной задаче. Слыша кругом восторженные отзывы об английском мыслителе, которым зачитывался Салтыков, которого Мордвинов называл своим учителем, барон обратился с просьбою к Дювернуа одолжить ему сочинения Бентама для прочтения. Ровно сутки он продержал у себя эти сочинения и возвратил их Дювернуа со словами, что он успел все прочесть и целую ночь размышлял о прочитанном. Антипатия Бентама к преемнику Сперанского была так сильна, что он в письме к Государю довольно жестко отозвался об этом «радикально неспособном человеке», уверяя, что он скорее согласится посылать свои советы к повелителю Марокко, нежели в Комиссию, во главе которой стоит барон Розенкампф.
Совокупность всех этих причин невыгодно отразилась на деятельности Комиссии. Вместо живого дела, требовавшего знания, энергии и страстного отношения, потянулась обычная канцелярская канитель. Бентам с грустью увидел, что ему предстоит непосильная борьба со всемогущей бюрократией, которая относилась к нему враждебно, считала его фантазером, беспокойным человеком, вторгающимся со своим уставом в чужой монастырь. Аракчеевская партия шла напролом, захватив в свои руки все отрасли управления. Большая часть ответственных должностей была занята полнейшими ничтожествами. Надежда сделаться русским кодификатором так, как понимал Бентам задачи кодификации, все тускнела. Ему, предлагавшему бескорыстно свои услуги правительству, из любви к делу, мешали бездарности, мало заинтересованные судьбами русской кодификации, но далеко не равнодушные к чинам и наградам. Прожив два года в имениях Потемкина, он имел гораздо большее понятие о русской областной жизни, нежели многие из чиновников, никогда не выезжавших из столицы. Единственным его недостатком было иноземное происхождение.
«Правда, – писал он Государю в мае 1814 года, – для России я чужой человек. Но я ей не более чужд, нежели любой курляндец, ливонец или финляндец. Чтобы сравниться с русскими уроженцами, мне так же необходимы разные сведения, как и им. Я бы ими воспользовался с такою готовностью, с какою желательно их сообщение».
С падением Сперанского рушилась последняя надежда на удовлетворительное выполнение Комиссией возложенной на нее задачи. Наступил иной порядок вещей, названный Бентамом «драмой слабости и неискренности». Прежде чем отказаться бесповоротно от осуществления долго лелеянных надежд, Бентам решился написать в мае 1814 года Государю свои desiderata – дать России свой собственный кодекс, а не копию с чужестранных сводов законов. Всего несколько месяцев потребуется для окончательной отделки уголовного кодекса, отличительным достоинством которого будет «общедоступность, точность, однообразие и простота». «Что касается вознаграждения, то честь быть избранным для такого труда, – заканчивает Бентам свое письмо, – и нераздельное с этой честью удовольствие составляет единственную награду, необходимую в моем положении, – единственную, которую мой образ мыслей позволил бы мне принять».
Почти через год Бентам получил собственноручный ответ императора Александра I. Этот ответ, написанный по-французски в Вене 10(22) апреля 1815 года, гласил следующее:
«С большим интересом прочитал я, Мой Государь, письмо, писанное Вами ко мне и находящиеся в нем Ваши предложения содействовать Вашими познаниями законодательным трудам, имеющим целью доставить моим подданным новый кодекс. Это дело слишком близко моему сердцу, и я придаю ему такое высокое значение, что не могу не желать воспользоваться, при его совершении, Вашими знаниями и опытностью. Я предпишу Комиссии, на которую возложено исполнение этого дела, прибегать к Вашему содействию и обращаться к Вам с вопросами. Между тем, примите мою искреннюю благодарность и прилагаемый при сем подарок, в знак особенного уважения, которое я к Вам питаю. Александр».
Подарок, о котором упоминает император, был драгоценный перстень, вложенный в запечатанный пакет. Верный своим принципам не принимать никакого вознаграждения за свои труды, Бентам возвратил пакет нераспечатанным. Мотив этого отказа он подробно изложил в своем письме к князю Адаму Чарторыйскому, сопутствовавшему Государю в заграничных поездках.
В июне 1815 года Бентам послал Государю чрезвычайно обширное письмо. Это был целый меморандум, весьма обстоятельный, в котором он откровенно высказал свои мысли относительно судьбы кодификации в России. Плодотворных результатов можно только ожидать от гласного обсуждения вопросов законодательных, как это принято в его отечестве. От келейной же канцелярской работы, на которую обречена Комиссия, ничего путного не выйдет. Вот, в сущности, краткий смысл длинного письма, начинающегося объяснением причин возвращения пакета с драгоценным перстнем. Он достаточно счастлив, приобретя хорошее мнение Государя, «денежная же ценность, как и сами деньги, в настоящем случае не имеют ровно никакого значения».
Это было последнее письмо Бентама к Государю. Время было крайне неудобное для проведения законодательных реформ. Все внимание было поглощено заботами об обеспечении всеобщего мира после разорительных наполеоновских войн. Это была эпоха образования Священного Союза, когда произошел крутой поворот в образе мыслей самого Александра I, всецело подпавшего под влияние идей Меттерниха, ничего общего не имевших с идеями английского мыслителя. Бентам, заботившийся о том, чтобы освободить своего царственного корреспондента от «повязки на глазах и помочей на плечах» – как он выразился в письме к князю Адаму, – не заблуждался, что его письмо не могло понравиться: «Простит ли он мне или нет – не в том вопрос. Мне нужно только, чтобы он позволил освободить себя от повязки и помочей».
События, наступившие вслед за образованием Священного Союза, убедили Бентама, что ему нечего делать в нашей стране. Он прервал все сношения с русскими государственными людьми, за исключением Мордвинова и Сперанского, с которыми переписывался вплоть до 1830 года.
Глава VI
Старость. – Предсмертная воля. – Кончина Бентама. – Утилитаризм. – Обвинение Бентама в проповеди эгоизма. – Мнение Д.-С. Милля о значении Бентама. – ЗаключениеГлубокая старость, достигнутая Бентамом, не ослабила его умственной мощи, не охладила горячей симпатии, которою было преисполнено его любвеобильное сердце ко всем страждущим и угнетенным. Последние годы своей жизни Бентам так же горячо ратовал за торжество своих идей, как и в лучшую пору молодости. Этот старец, убеленный сединами, оставался «юношей всю свою жизнь», как выражается его знаменитый ученик Милль, питавший к своему учителю чувство благоговейного уважения. Он жил и умер философом.
«Чистосердечие и кротость во взоре, ясность на челе, спокойствие в речах, хладнокровие в движениях, невозмутимость, соединенная с тонкой чувствительностью» – таков был портрет великого мыслителя-человеколюбца, нарисованный одним из его почитателей. Он продолжал работать на общую пользу до последней возможности, несмотря на свой преклонный возраст. Лишь за несколько дней до смерти перо выпало из обессилевших рук неутомимого борца.
Предсмертная воля 84-летнего старца вполне гармонировала со всей его трудовой жизнью, посвященной общественной пользе. Он требовал, чтобы его тело было перенесено в анатомический театр, желая быть полезным своим «согражданам и после смерти». 6 июня 1832 года Иеремии Бентама не стало, воля его была исполнена. Труп был передан доктору Соутвуду, чтобы его анатомировали и чтобы над ним читались лекции медицинским студентам и публике. Не в Вестминстерском аббатстве, этой усыпальнице знаменитых граждан, прославивших Великобританию на всех поприщах общественной деятельности, покоятся бренные останки одного из благороднейших сынов Англии. Препарированный скелет Бентама хранится в анатомическом театре Лондонского университета.
Размеры настоящего очерка не позволяют подробно останавливаться на разборе многочисленных трудов, оставленных неутомимым мыслителем. Простой перечень всего, написанного Бентамом в течение его продолжительной жизни, доказывает, что не было ни одного вопроса в области права, морали, политической экономии, который не интересовал бы глубокого мыслителя, отзывчивого на всякий благой почин. Вся деятельность его была направлена исключительно на пользу человечеству, в самом чистом и благородном значении этого слова. Девизом его жизни было стремление к увеличению суммы наслаждений и уменьшению суммы страданий ближнего. Этим гуманным стремлением исчерпывается трудовая жизнь Бентама, в этом заключается его литературная и общественная деятельность, философское направление утилитаризма, родоначальником которого он был. В трактатах, посвященных разработке вопросов законодательных и философских, проглядывает одно желание – устроить людское общежитие таким образом, чтобы страдание людей было доведено до минимума, а сумма их удовольствий – до максимума.
Его упрекали, между прочим, в проповеди эгоизма, к которому приводит теория утилитаризма, нашедшая горячих поклонников в среде крайних партий Франции и Америки. Незадолго до своей смерти Бентам объяснил, в чем заключается его эгоизм, согретый истинной любовью к ближним. «Да, я эгоист, – писал он, – но мой эгоизм полон благоволения. Нет человека на земле, который бы так сочувствовал чужому горю, как я, или так радовался чужому счастью, если, конечно, это счастье не основано в ущерб другим».
Замечательна судьба его сочинений. Не всё, что он написал, предано печати. В 80 ящиках хранятся его рукописи, ожидающие нового Дюмона, неизвестные читающей публике. Но то, что он напечатал, имело, несомненно, утилитарную цель; он пролил яркий свет на многие вопросы права, философии и государствоведения. При жизни многие считали Бентама утопистом, многие солидные люди относились к его выводам как к парадоксам. После смерти немало этих парадоксов получили силу действующего закона, сделались достоянием общественного правосознания. Джон Стюарт Милль говорит, что Бентам был больше великим реформатором в философских вопросах, нежели великим философом. Он сделал для политики и морали то, что Бэкон – для естественных наук. По словам известного английского юриста, сэра Джеймса Стивенса, Бентам имел такое же влияние на законодательство, какое Адам Смит – на политическую экономию.
Долго боролся он с архаическими злоупотреблениями, пустившими глубокие корни в английском законодательстве и в британской общественной жизни. Борьба была упорная и жестокая; идеи Бентама туго принимались на его родине. Иностранные государства проявили больше чуткости к голосу великого старца, призывавшего все народы к обновлению своего государственного устройства, к более справедливому урегулированию социальных отношений. Даже многие американские штаты устроили свои правоотношения под влиянием учения Бентама. В конце концов он одержал верх и над своими упорствовавшими земляками. Его голос был услышан в самых окаменелых сферах правящих классов родины Шекспира и Байрона. Англия приступила к реформам, необходимость которых была указана Бентамом.
«Молодым человеком, – говорит Милль, – он начал эту борьбу и только на закате дней своих был услышан. Потомство с трудом поверит в силу предрассудков, оберегавших английское законодательство от всяких попыток духа исследования. Честь победы всецело принадлежит Бентаму. Только его замечательным дарованиям, изумительной настойчивости, твердости духа, практическому смыслу, его методу и привычке к синтезу он обязан этой победой. Он не был разрушителем по преимуществу, – напротив, он созидал на обломках разрушенного. Он поучал, как надо заменять устарелые учреждения новыми, отвечающими насущным потребностям страны. До него философия права была хаосом, он ее сделал наукой».
Шестьдесят с лишним лет прошло со дня смерти Иеремии Бентама. Потомки не только не забыли заслуг, оказанных им науке и человечеству, но, напротив, стараются загладить несправедливость современников философа, не вполне усвоивших его возвышенные стремления, направленные к улучшению участи обездоленных людей. Большинство его проектов, казавшихся испуганным современникам недосягаемой утопией, мало-помалу проникают в жизнь, делаются составною частью действующего законодательства. Конечно, немало его мыслей до сих пор остаются в области благих пожеланий, – но придет время, и на них обратят внимание. Даже такие проекты, казавшиеся совершенно несбыточными в момент их появления в печати, как, например, его мечта о вечном мире, теперь потеряли значительную долю своей фантастичности, граничившей с чистейшей утопией. Все громче и громче раздаются голоса, указывающие на необходимость положить предел тревожному росту вооруженных сил, росту, грозящему в близком будущем обратить всю Европу в один сплошной вооруженный стан. Мысль о всеобщем разоружении как о единственном исходе из ненормального экономического положения, разорительного для всего цивилизованного мира, все глубже проникает в общественное сознание. От дальнейшего развития этой мысли недалеко до установления такого международного судилища, при существовании которого вооруженное столкновение будет до крайности затруднено.
Всю силу своего ума Бентам посвятил одной идее, озарявшей его жизнь. Эта идея состояла в посильном служении человечеству, во имя его «пользы» и «счастия». В пользе и счастии человека, как единичного, так и общественного, он видел завидный удел и единственную задачу законодателя. Во имя этой дорогой, истинно человечной идеи он боролся всю жизнь со всяческими уклонениями от его идеала, со всяческим злом и несправедливостью. Этим стремлением проникнуты все его сочинения, посвященные детальной разработке разных отделов права, процесса, государствоведения и философии. И в этом отношении он вполне заслужил меткое название, данное ему Робертом Молем. Он действительно был «великим учителем в науке и в жизни».
Значение Бентама «в науке и в жизни» далеко не исчерпано той обширной литературой, которая посвящена великому мыслителю. Его многосторонняя деятельность все больше раскрывается – благодаря новейшим исследованиям о нем. Первостепенные ученые Запада ставят его в один ряд с величайшими деятелями, составляющими гордость и красу европейской культуры. В согласном хоре писателей, воздающих Бентаму должное по его заслугам, встречается, однако, один диссонанс крайне неприятного свойства. Бывший профессор Московского университета Б. Н. Чичерин в своей «Истории политических учений» посвятил Бентаму и его учению пространную статью. Излагая это учение, почтенный ученый, к немалому изумлению читателя, называет Бентама «крайне ограниченным умом», ограниченным человеком, чуть не тупоумным. Это, очевидно, lapsus lingae или типографская ошибка. Иначе нельзя себе объяснить, каким образом можно посвятить человеку с «крайне ограниченным умом» обширную статью в 60 с лишним страниц, как можно такого скудоумного человека поставить рядом с Макиавелли, Локком, Кантом и другими светилами западноевропейской науки! Ограниченных людей обыкновенно оставляют в покое, их не опровергают, им не возражают – их просто игнорируют.
В новейшей истории Англии есть немало славных имен людей, посвятивших свои дарования делу служения всему человечеству, не ограничивавших своей благотворной деятельности пределами родной страны. Эти люди оказали великие услуги на разных поприщах публичной деятельности, или, вернее, общественной пользы, в области точных наук и отвлеченного мышления, поэтического творчества, ораторского искусства, литературы и публицистики. Их имена известны всем – излишне называть их. К числу таких имен принадлежит и Иеремия Бентам. Вряд ли найдется хоть один культурный народ на обоих полушариях, который бы не воспользовался бескорыстными услугами знаменитого кодификатора при составлении свода законов или новой политической организации своей страны. И не забудется это славное имя в народной памяти. Все, кому дороги интересы правды и справедливости, с глубоким уважением будут вспоминать о заслугах незабвенного Иеремии Бентама.
Источники
1. The Encyclopedia Britannica. Vol. 5, page 655. Eighth Edition.
2. D-r John Bowriug. The Works of Jeremy Bentham. Edinburgh, 1843, 11 volumes.
3. E. Dumont. Oeuvres de J. Bentham. Bruxelles, 1829-34, 1840, 6 volumes.
4. P. Larousse. La grande Encyclopédie, vol. 6, page 217.
5. Robert von Mhol. Die Geschichte und Literatur der Staatswissenschaften. Erlangen, XVIII, Th. 3, s. 595–635 («Jeremias Bentham und seine Bedeutung für die Staatswissenschaften»).
6. S. Raffalowich. Bentham. Principes de législation et d'économie politique. Paris, 1887.
7. В. С. Иконников. Граф Н. С. Мордвинов. СПб., 1873.
8. А. Н. Пыпин. Русские отношения Бентама. – «Вестник Европы», 1868, №№ 2 и 4.
9. Б. Н. Чичерин. История политических учений. Москва, 1874. Ч. 3, с. 256–321.
Примечания
1
В своей «Хрестоматии» Бентам следующим образом характеризует родительское честолюбие, которое не удалось осуществить: «Честолюбие аптекаря, – говорит он, – состоит в том, чтобы видеть своего сына препрославленным врачом, атторнея – чтобы сын его был лордом-канцлером, сельского священника – иметь сына архиепископом».
2
«ура-патриотизма» (фр.)
3
Впоследствии лорд Лэндсдоун.
4
Ромильи был одним из лучших лондонских адвокатов.
5
Вот под каким заглавием появился Бентам в этом переводе, состоявшемся по Высочайшему повелению: «Рассуждение о гражданском и уголовном законоположении. С предварительным изложением начал законоположения и всеобщего начертания полной Книги законов и с присовокуплением опыта о влиянии времени и места относительно законов. Соч. Английского юрисконсульта Иеремии Бентама. Изданное в свет на французском языке Степаном Дюмоном, по рукописям, от автора ему доставленным. Переведенное Михаилом Михайловым, с прибавлением дополнений, от г-на Дюмона сообщенных».