Раз-раз, зато не Микаэль

Выспавшееся озеро пребывало в наипрекраснейшем расположении духа. Это сразу бросалось в глаза. Когда-то ему даровалось спокойствие в виде названия Тихое, что сейчас абсолютно не мешало водице метаться между утопить скучное небо и убежать куда-нибудь далеко-далеко. Взмокшая осока из последних сил бережно скрадывала несносные порывы. О том, чтобы кануть в утреннюю негу, ядовито зелёной траве оставалось только мечтать. По велению любопытства нагрянула пёстрая зарянка и, подхватив настроение шалить, умчалась с полным клювом обратно в лес. А тот, покорно сложив листья, стоял в предвкушении, боясь шелохнуться. Вот-вот начнётся. Скорее бы уже.

В густых кронах желтели флейтистки-иволги. Семейство вьюрковых, давясь нетерпением, прыгало по тропинкам, готовясь в любой момент перейти к трели. Невзрачная кукушка, и та была тут как тут. Помня про данное обещание не встревать, как бы сильно этого ни хотелось, она в поисках иного развлечения неоднозначно поглядывала на чужие гнёзда. Хор в полном составе, зрители на месте, только белобрюхой солистки не хватает.

– Да вот же она!

Зарянка, известная широкой публике как малиновка, опустилась на отполированную солнцем ветку и, всё так же не раскрывая клюва, обвела собравшихся хитрым взглядом. Запрокинула рыжую шею, легонько похлопала по серым бокам крыльями. Маленькое пёрышко, нежданно отделившись от хозяйки, на секунду беспомощно зависло в пространстве. И до этого никому не было дела. Всеобщее внимание утекло к главной вокалистке, сосредоточившись преимущественно у её клюва. Источая громоздкую царственность, птичка-невеличка таки помиловала собравшихся. Волшебная трель затопила лес до самого последнего листика, что скрючившись на сухом обрубке, искал свою Лету. Хористы искусно вплетали в мелодию свои голоса, забираясь с головой под музыкальное полотно. Пока кукушка изнемогала от желания подкинуть личные нотки в стороннюю композицию, зарянка умолкла, чтобы дать рождение второму куплету. Где-то внизу хрустнула ветка. Солистка вздрогнула, поправила хладнокровие дивы, и магия звуков рассыпалась вокруг. Дождавшись своей партии, иволги разинули рты.

– Апчхи!

Серое пёрышко, отвергнутое крупной ноздрёй, подпрыгнуло вверх, но попытки вскарабкаться по воздуху снова не увенчались успехом. Вместо кутавшего листву флейтового свиста иволг с веток закапало дребезжащее мяуканье. Семейство вьюрковых, подпрыгивая на тонких кривых лапках, пустилось в бега. Подхватив обет молчания, кукушка ретировалась в неизвестном направлении. Оказавшись в сольном положении, зарянка-малиновка продолжила тянуть песнь, однако последние крохи настроения шалить смело очередным:

–Апчхи!

– Будь! – скорее приказал, чем пожелал плотный мужчина в ярко-синей куртке.

– Буду, – согласился обладатель крупных ноздрей, поправляя соскочившие очки. – Буду, если государство обеспечит бу-бу-АПЧХИ!-будемым.

Малахитовые кроны снова вздрогнули. Главная хористка улетела, куда испуганные глаза глядят. Лес с подозрением внимал чудаковатой компании. Как будто в обжитую многими годами одиночеством комнату вдруг постучали….

– Апчхи!

Уже трижды….

– Будь здоров! – произнёс с раздражением женский голос, словно лично ему никакой радости от благополучия чихающего. – Простыл? – вопрос обязан был смягчить предыдущую фразу на вроде напыщенного зефира, подданного к крепкому чаю.

– Не планировал, – после серьёзных раздумий ответствовал мужчина, шмыгнув крупными ноздрями.

Узкая ладонь примкнула ко лбу, пробуравленному временем и думами.

– Ты вспотел, – констатировал женский голос. – Дома примем меры.

– Вспотеешь тут, – буркнул хозяин ярко-синей куртки, памятуя о протоптанных лесных километрах.

Глядя на свои теперь уже и не такие оранжевые ботинки, за кои его только сегодня не упрекнул лишь слабовидящий, плотный мужчина хотел было ещё что-то сказать, но тут же осёкся. Рассуждать вслух на столь физиологические темы как потоотделение может позволить себе лишь чета Лосевых: Игнат Лукич и Ульяна Львовна. У них на то и образование соответствующее есть – столичный мед, и подобные беседы ни коим образом не оскверняют их профессию. Впрочем изгваздать должность судмедэксперта одними словесами – занятие пустое, бесперспективное. Когда ежедневно по локти в человеческом нутре…. Плотный мужчина сморщился, пеняя себе на богатое воображение.

Супруги Лосевы – Игнат Лукич и Ульяна Львовна, со школьной поры всё делали вместе: вместе отправились с аттестатом под мышкой искать образования в большом городе, вместе вернулись с алыми дипломами наперевес трудоустраиваться на малую родину, вместе ездили отдыхать на озеро Тихое, вместе пошли в ЗАГС. Никто и не помнит их поодиночке. Да и маловероятно, чтобы кому-то взбрело в голову раскладывать чету на части. Лосевы – это ж как стол и стул, сахар и ложка, ключ и замок. Можно, конечно, сосуществовать и по отдельности, но выходит не так ладно, как вместе. Вот и сейчас чета Лосевых сморкалась вместе, хотя изначально чих, минуя Ульяну Львовну, напал на Игната Лукича. То ли за сию сплоченность, а, может, традиции ради, супругов прозвали Лил и Лул. Все же непременно обрастают вторыми именами, иначе – кличками. Во имя независимости от родителей. Мол, дома да, я Игнаша, Ига, в особо тяжких случаях Игнат, а тут мне не там, здесь я Лил, хочу я того или нет. Вот Лосев совсем не хотел. Но его, как и его жену, друзья-товарищи-коллеги об этом не спрашивали. Однажды собрали первые буквы фамилии-имени-отчества и постановили, быть тебе Лилом, а супружнице твоей – Лулой. Ни лось с лосихой, ни очкарики, ни даже скумбрия, на которую каждый из супругов походил с поразительной точностью, нацепи ей на фас оправу, ничему не удалось выступить достойной заменой выданным прозвищам. Как прижилось, так и не отрывается.

Пока чета дружно шмыгала, прикидывая то в уме, то на языке уровень опасности чиха, плотный мужчина в ярко-синей куртке украдкой протёр взмокший лоб. Как назло, шапку не захватил. А всё из-за Вальки! Вот не скажи она «дорогой, шапку не забудь», он обязательно ту шапку бы напялил. Ведь, когда ты в рань раньскую вынужден свои ноженьки вынимать из раздавленных шлёпок и совать в оранжевые ботинки, о которые только безмолвный гласно не споткнулся, то, злобно глядя на зевающую жену, поверх спать вылезает одно желание – перечить! Перечить сонному телу, сонной Вальке, что в отличие от тела наверняка использует возможность доспать. Перечить долгу желалось более всего, но тут одним хотением и ограничилось.

Борис Дмитриевич Теплов грузно вздохнул и засунул руки в глотку ярко-синих карманов. Как ни старались Лил и Лул, к начальнику отделения кличка БДТ так и не прилипла. Да, соглашались друзья-товарищи-коллеги, фигура подполковника безусловно крупная, во всех имеющихся смыслах. Драматическая, этого не отнять. Но от театра у Теплова лишь билеты, хранимые женой Валькой в память о первом свидании. Посему оставаться ему Быком. В затяжные времена совещаний – Быком Дмитриевичем. Что ж поделать, ежели никто не смог обозвать подполковника точнее Валентины?

Следом за Тепловым семенил его вечный зам и по совместительству младший брат мэра Сныть Эркюль Петрович. Долговязый, худой, с блестящими голубыми глазами капитан, пока никто не видит, распускал длинные ручонки до толстых веток и, косясь по сторонам, срывал длинными пальцами жирные листья. Втихаря прикусывал, корчился лицом и, отбрасывая пробник, тянулся за следующим. Как-то он услышал от сослуживцев, что такие же листики выручают сладкоежек в походных условиях. Крошат их в пленённую котелком заварку, и никакой нектар в сравнение не ходит. Только вот на каком именно дереве те сахарные листья растут, капитан то ли не услышал, то ли не запомнил. Скорее, всё сразу. Потому сейчас его длинные ручонки хватались за всякую зелень. Главное, чтоб та помясистее была, в ней же явно больше сладости.

Лес настороженно наблюдал за шествием. Сквозь его шевелюру периодически обваливалось солнце и тыкало лучами в глаза. Лил и Лул шмыгали наперегонки. Бык жмурился от капель пота, стекающих со лба весёлыми ручейками. Сныть всё глубже постигал азы вегетарианства. Так случилось, что несмотря на броское имя, вечного зама кликали исключительно по фамилии. Хотя вся его жизнь состояла из звучных прозвищ. Тут тебе и неприлично высокий рост, обязывающий к призванию каланча, и родня в госуправлении, отчего сам Бог велел откликаться на мэрский брат, да и имя просто таки умоляло о замене на фамилию известного сыщика, но вот поди ж ты, Сныть и всё тут.

Прожевав очередную сочную жилку, капитан сплюнул, решив, что пока с него хватит. Накушался. Вероятно, те сахарные деревья найдутся там, ниже, около Тихого. А расти они прям тут, недалече, от них давно уж ничего бы и не осталось. До последней веточки оборвали бы варвары-сладкоежки. Всё ж таки природа гораздо умнее человека: это люди всё лучшее впереди себя пускают восторгов ради и зависти для, а она, матушка, самое ценное подальше от человека держит, ибо уж кому-кому, а ему доверия нет! Хмыкнув изумительному выводу, вечный зам повеселел и едва не пустился вскачь на манер шестиклассницы. И в этом вот всём кроется причина того, почему к его должности прилагается довесок «вечный». Ни для кого не секрет, что Бык готов усадить в начальственное кресло любого, у кого есть таз, но только не своего нынешнего заместителя. В случае Эркюля Петровича младший брат – это диагноз, посему как бы тошно не было Теплову от работы, он уверенно заявлял, что передаст дела в длинные руки Сныти только в связи со своей кончиной.

Изрядно поднабравшись уверенности, утро прямо заявило о намерении переодеться в жаркий день. Озеро по прозвищу Тихое обратилось благородной девицей и, обмахиваясь ивовыми лапами, смиренно поджидало гостей. Никому конкретно не назначали, совсем нет, однако слишком уж чу́дной выходила суббота: в такой день абсолютное преступление не пойти на свидание к водице. Распоследний грешник решится променять её прозрачную прохладу на чугунный хлор. Только самый ленивый из ленивейших посмеет давиться сном, вместо того, чтобы вдыхать это утро, согнувшись над удочкой, выдыхая умиротворение в шайку серебряных стрекоз.

А ведь всего-то миновать несколько километров добродушного леса, никуда не сворачивая, покуда сбоку ни покажется кривенькая дорожка с корешком в самой сердцевине. Через корешок прыг, по дорожке скок, и вы на озере – ловите рыбку, загар и впечатления. Главное, не пропустить эту тропинку, больно уж она невзрачная,несмотря на изрядную популярность.

Лес безмолвствовал. Солнышко припекало. Путники обливались нетерпением. Скорее бы уже. Иначе совсем невмоготу.

– Да вот же она!

РАЗ

И без того немногословная компания стала ещё безмолвнее. Бык упёрся взглядом. Лил скинул рюкзак. Лул расстегнула плащ. Сныть закусил сочным листом. Я достал блокнот. Итак, в четыре часа дежурному поступил звонок. Забредшая к Тихому за порцией романтики влюблённая парочка обнаружила изувеченный труп малолетней девочки. На место в срочном порядке был отправлен участковый. Вон он, ровно одна штука. Кстати, почему участковый? Видимо, вчера именно от него отвернулась удача, припомнив, что, ежели не везёт в картах, то непременно повезёт в любви. И он, скорее всего, не расстроился, глядя, как выигравшие коллеги собираются домой. К жёнам же, а там какая любовь? Ему, холостому, карты точно не врут. Ему, молодому и свободному, однажды повезёт встретить ту самую, что круто изменит его жизнь. Что ж, карты не соврали. Встретил, ту самую, и сейчас старательно топит страх от встречи, пялясь в равнодушную гладь.

– А где свидетели? – прорычал Бык Дмитриевич.

– Домой отпустил, – пискнул участковый, не оборачиваясь. – Они же это….

– Они же что? – мирно осведомилась Лул, склоняясь над телом.

– Невиноватые, – проблеял карточный везунчик.

– Ну это суд будет решать, – констатировал Лил, надевая латексные перчатки.

– Иииииии это….

– Что это? Не мычи! – похоже, Теплов вместе с шапкой позабыл захватить из дома терпение.

– Истерика у них. И у неё, и у него, – выдавил участковый и, обессилив, примостился на корточки.

– Слабые нынче мужики пошли, – почти пропела Лул, убирая налипшую прядь с лица девочки.

– Координаты хоть их взял, – смягчился Бык, заметив свежую рвоту.

Участковый стыдливо кивнул.

– Они опознали…. её? Плохо, – Теплов дыхнул в спину замотавшему головой подчинённому, – Очень плохо, – начальник посмотрел на меня.

– Да, прежде, чем искать автора преступления, придётся потратиться временем на идентификацию его творчества.

– Автора, – он скривил губы, – Эвоно как сказал. Может, этому автору ещё прикажешь премию какую выдать?

– Будет зависеть от уникальности его работы.

– Ну и как, уникально?

Лил и Лул вместе пожали плечами. Внушительный стаж лёг мешками вокруг глаз, им стало трудно видеть уникальность в обыденности. Ординарный ребёнок предположительно пяти-шести лет. В самом заурядном сарафанчике, разукрашенном в несуществующие цветы. Такими нарядами тошнится каждый прилавок местного и соседних рынков. Обычное телосложение, возможен факт сексуального насилия традиционным способом. Вероятная причина смерти – асфиксия путём удушения. Обыкновенная смерть для обыкновенной девочки.

Из леса донеслось оханье, перемешанное с аханьем, на тропинку высыпалась горстка человечков.

– Допроси их, – приказал Бык жующему капитану.

– Всех? – Сныть подпрыгнул, от неожиданности вместо листа прикусил язык.

– Нет, выбери того, кто больше понравился. Конечно, всех! И не пускай их сюда, чтобы не затоптали. Этого с собой забери, – подполковник кивнул на участкового, игравшего в гляделки с Тихим.

Вечный зам радостно бросился к сослуживцу, подхватил его подруки. Тот не сопротивлялся. Облокачиваясь друг на друга, правоохранители резво двинулись вверх, навстречу толпе. Живой, здравствующей, требующей. Ну не готовили хлопцев работать с теми, кому их права уже безразличны. Искать хамов, справляющих нужду в общественном месте, воров, коим чужая вещь дороже своей, пусть даже убийц – это пожалуйста! Однако искать, как говорит Бык, не значит найти, и сие весьма справедливо в отношении дружных представителей системы. Но то не суть. Главное, сам процесс, пусть и бестолковый, но направленный в отношении тех, кто способен на реакции. Ищутся невоспитанные, невоздержанные, недобрые и, главное, немёртвые. Живой – основное качество преступника, обрекающего его на быть достойным поисков. И сейчас оба ищейки больно стукнулись о жертву. Для них она через край отличается от представлений о норме: слишком маленькая, чтобы быть такой мёртвой.

Страх этой аномалии пропитал воздух. Его вдыхала Лул и бережно осматривала тело. Им дышал Лил и судорожно готовился к транспортировке. И вместе они истово не думали о своём сыне. Родители, видавшие смерть в самом её неприглядном состоянии, отчаянно гнали из головы образ их любимого мальчика – ровесника этой безымянной девочки. Такого же маленького, такого же беззащитного пред невоспитанными, невоздержанными и недобрыми. И такого живого. Соблазнительно живого для немёртвых.

Конечно, они не корили участкового, что отныне так бы и чах над водами. Всю оставшуюся немёртвость. Они не пеняли Сныти за то, что он жевал листья, пусть сжевал бы кору, сожрал все деревья по корни, чтобы не видеть труп ребёнка. Они и сами хотели бы жевать и чахнуть, чахнуть и жевать, только бы маленькая смерть исчезла из их взрослой жизни.

Бык и тот расшагивал по берегу в состоянии не по себе. Хотя его совместные с Валькой ночи так и не привели к деторождению. Теперь уже так и не приведут. Настоящий мужчина, не могущий чего-то достичь, делает вид, что этого чего-то достигать и не хочет. Категорически не хочет, поэтому совместные ночи с Валькой обернулись самостоятельным храпом, от коего потомству точно не быть.

– Ну! – Теплов вперился в меня угрюмым взглядом.

– Жертва….

Он хотел проткнуть мою голову насквозь. Лишь бы я ничего не говорил.

– Девочка…. Девочка не из местных, скорее дачники. Сельчане её так и не опознали. Значит, приехала из города. Достаток ниже среднего. Родители тонут в работе, дочь отправили поплавать на озеро. К кому-то из тех, кто пренебрегает общественной активностью, ибо в ином случае интересующий нас опекун нашёлся бы среди пришедших сочувствующих. На озеро пришла не одна. Рядом был тот, кто хорошо знает дорогу. Какой-то её новый знакомый…. Или неновый. О вспыхнувшей ссоре рассуждать глупо, поэтому уверен, что вели её с конкретной целью. Достигнутой…. Скончалась не от удушения.

– А от чего? – в подполковничьих глазах мелькнул испуг.

– От повешения, – я указал на седой обрывок бечевы, запутанной ветром в лапах ивы. -Верёвка старая, не выдержала трупа…. Тела. Девочка…. Тело упало. В волосах грязь, характерная для береговой земли.

Бык, не моргая, смотрел, как в травяных зарослях суетятся Лил и Лул. Вместе. Будто семейство вьюрковых порхает над своим гнездом. Он охраняет семью от непрошенных гостей. Она оберегает исключительно своего птенчика. Птенчика, которому не суждено стать птицей. Не суждено летать.

– Как же она оказалась там?

– Её перенесли. Участковый. Чтобы вода не замыла тело.

Сныть на пару с повеселевшим коллегой после безрезультатных опросов разворачивали любопытствующих восвояси. Пропускали к месту тех, кого проявлять интерес вынуждала работа. Бригада подчинённых Лил и Лул осторожно укладывала труп на носилки. Трепетно накрыли. Аккуратно подняли и двинулись к тропинке, дрожа от неприятных мыслей. Будто ответственным грузчикам наконец-то доверили сервиз, а то всё мусор да хлам.

Бесполезные свидетели расступались. Предлагали помощь. Навязывали содействие. Хлюпали носами, хлопали глазами. Прям и не зеваки вовсе, а плакальщики. Если бы служебная машина отказалась преодолевать не только лес, но и весь город, процессию сей факт не разу бы не остановил. Так и волочились бы за санитарами до самого морга. Зной, расстояние, жажда? Плевать! Плевать и плакать.

– Ведь тебе её совсем не жалко? – Бык прищурился, закусил нижнюю губу.

В голову лезло что-то типа «ты же знаешь ответ, зачем спрашиваешь?», и хоть работаем мы не первый год, формальную дистанцию ещё не прошли до конца, потому я промолчал.

– Закончишь здесь, жду в отделе.

Он поравнялся с поджидающей четой Лосевых. Хлопнул Лила по рюкзаку, словно там была кнопка пуск. Компания двинулась по тропинке. Лул помахала мне рукой.

Когда они скрылись в лесу, я опустился на траву. Мог бы сесть и раньше, но помешали уважение и другие общественные приблуды, которые надо соблюдать. Зачем-то. Зачем-то принято сочувствовать, переживать, окунаться в другие производные слова «жалость». Это же неразумно. Это мешает. Ещё в школе нас учили, что труп – понятие неодушевленное. Как шкаф. Песок. Игрушка. Даже, если она из самого хрупкого материала. Это всё равно не делает её живой. Как и безымянную девочку уже никто не избавит от ипостаси трупа. Разве её можно жалеть? Шкаф вызывает сочувствие? А песок? Кто-нибудь переживает из-за игрушки? Только в том случае, если дорогая вещь перестала быть целой. Потому что осколки теряют в стоимости. Следом падает значимость владельца. И ему жалко себя. Себя живого и теперь уже не такого важного. На ощущения игрушки ему плевать.

Вещи нужны для чувства полноценности. Много вещей – для соревнования среди других таких же полноценных, которые в забитых до отказа роскошью домах гниют от одиночества. Засыпают и просыпаются с пониманием своей ущербности. Даже им самим до конца жизни не удаётся переубедить себя, чего же ждать от неодушевленных предметов? Пусть их многое множество, каждое из коего стоит тысячи, миллионы, ярды. Они всё одно бесполезны. Бесчувственны. Безжизненны. Как найденная девочка. В уродливом дешёвом сарафане с рисунком в несуществующий цветочек.

Я не умею переживать. Бык в курсе. И мы оба знаем, что осмотр уже закончен. Но он был вынужден соврать действительности. Ему нужно время для переваривания. Поэтому он не меня оставил. Он себя унёс. Это было единственное, что он смог вынести.

Чувства ослабевают разум. Мозг вынужден генерировать производные жалости, вместо того, чтобы выдавать решения. Жалость – основа всех чувств, именно на этой рыхлой, гниющей почве растут любовь, ревность, восхищение, зависть, радость, обида. Но люди продолжают гордиться своими слабостями, преподнося их в форме широкой души. Твёрдо стоять на ногах – это не про них. Болото в голове не способствует твёрдости или устойчивости. Утопать в чувствах, захлёбываться эмоциями – вот их путь, их конечная точка. Они взвалили на разум слишком много условностей, поэтому не могут думать, не могут отличить призвание от приговора.

Теплов глубоко нырнул в жалость. Начал задыхаться. От зависти. Ко мне, ведь я остался сухим. А он обмочился. Но этого никто не заметил, потому что все вокруг заливались слезами и писались от радости из-за того, что несчастье прошло по касательной. А я увидел. И Бык не простил. Не смог простить. Я не обиделся. Не проиграл. Это он тоже увидел, и также не простил. Люди сами выстраивают свою замкнутость. Им нужно где-то бегать. Необходимо что-то чувствовать. Важно как-то оправдать своё существование.

Я посмотрел на часы. Потом на обрывок верёвки. Время не запомнил. Глянул чисто механически. Солнце выжигало на спине второй том своей биографии. Пора в город. Хорошо, что не послушал Лул и приехал на своей машине. После нудного шествия по лесному массиву меня ждёт прохладный салон припаркованной в тени иномарки. На работу сегодня не поеду. Пусть Быку будет приятно. Сильные должны делать подарки слабым. Для этого придумали красивый термин «благотворительность». Когда ты выкупаешь у поломанных право на крепость. Конечно, странно платить за своё, постоянно платить, наделяя покупку эпитетом условная. Но это общемировая странность. Как налоги на твою землю, за которую ты однажды отвалил немалую сумму. Поборы за твоё авто, что якобы доламывает не знавшие ремонта шоссе. Типа эти деньги пойдут на поддержку дорог. Разве что моральную. Как и в случае с дачным участком. Чиновники додумались монетизировать своё сочувствие, потому что их разум не перегружен жалостью.

Трава хваталась за ноги, умоляя не оставлять её один на один с несносным озером. Умаянный природой я не заметил корешка, торчащего посередине истоптанной дорожки. Упал на руки. Правая ладонь начала саднить. Расплата за невнимательность. Сосредоточение проиграло попыткам сочувствия. Ничего нового, я и так это знал: стоит забить голову ненужными мыслями о ненужных других, и ты уже сбит с дистанции. Отравлен пустыми эмоциями. Начинаешь сожалеть. Я начал. Мне жаль израсходованных на Быка мыслей. Это глупая трата. Ровня погоне за модой, ведь красивая одежда так нравится окружающим. Почему бы не выбросить несколько своих зарплат разом во имя людского восхищения? Потому что это не то, что достойно приобретения: оно бестолковое и быстро портится. Как фруктовая кисломолочка из рекламы. У каждого человека в голове йогурт – это вкусно, но вредно.

Я упёрся на колени, посмотрел на руку. По ребру ладони засеменили кровяные капельки. Сел, обернулся. Почему местные не выдернут этот чёртов корень? Забота о природе? Которая на самом деле лень, когда проще навсегда запомнить, чем один раз убрать. Они и по жизни перепрыгивают через несовершенства, называя это принятием. Лишь бы ничего не делать.

Поднялся, отряхнул штаны, сделал вид, что теперь они чистые. Повернулся спиной к Тихому, сделал шаг. Что-то не так. Посмотрел по сторонам. Глянул на корягу, взявшую обязательства подножки. На мягкой тропинке две мелкие впадины от моих ладоней. Чуть поодаль – ещё две. Кто-то тоже упал. Но не на четвереньки. Растянулся плашмя. Недавно. Небольшого роста. Убегал с озера. И не потому, что боялся куда-то опоздать. Кто-то видел убийство. Именно страх наказания заставил мчаться в лес, позабыв осторожность.

Сел в авто, спина прилипла к креслу. Завёл двигатель, открыл окно, полез в бардачок. Окровавленные салфетки заняли пассажирское сидение. Пристегнулся, хотя в этом и не было смысла – я и так на отлично приклеен к спинке. Очередные условности. Дорога не сулила встречных машин: весть об убийстве на озере успела поселиться в каждом доме, и самые любопытные успели начать бояться.

Управление давалось с трудом. Руль хотелось оторвать и выбросить. Болела правая рука. В унисон заныла левая. Так мне и надо. Почувствовал себя диссидентом, наказанным за мысли. Да, я тоже испытываю эмоции. Но они несравнимы с общечеловеческими: беднее, тоньше, прозрачнее. Глубины переживаний не мой конёк. Остаётся глубина мыслей.

Пока выбоины заигрывали с шинами, я воображал себя в душе. Нет, это не пот со лба, это вода из лейки. После надо будет покататься по городу, вдруг, повезёт? Мне часто везёт. И я увижу небольшой рост и разбитые коленки. Он наверняка должен был разбить коленки. Возможно, даже и подбородок. Это было бы очень кстати.