Президент Московии: Невероятная история в четырех частях

Когда он поднимался на трибуну, эстраду или просто выходил перед залом, его поступь, обычно деликатно мягкая, делалась весомой, наливалась угрозой и значимостью. Сам шаг приближающегося «Командора», как называли Чернышева коллеги, заставлял аудиторию обратить на него внимание, насторожиться, ждать… Сначала это происходило непроизвольно, но потом Олег Николаевич обратил внимание и пользовался выработанным приемом «тяжелого шага», равно как и внезапными паузами, неожиданными переходами на шепот, когда любой зал замирал: «что это он молчит» или прислушивался к тому, что же говорит «этот тип». Так обеспечивал внимание к любым, даже самым банальным своим сентенциям, Сталин, бесшумно прохаживаясь в хромовых сапожках, покуривая трубку с табаком из папирос «Герцеговина Флор» и вполголоса изрекая, находясь спиной к собеседникам, нечто и вообще, тем самым заставляя присутствующих ловить каждое слово, каждую интонацию, каждый жест и трепетать их от ужаса: вдруг не расслышат, не поймут, а переспрашивать невозможно – гибельно. Правда, ораторское искусство генералиссимуса подкреплялось подтанцовкой таких мастеров кремлевской хореографии, как Ягода, Ежов или Берия и более всего – массовкой: перепуганным народом, в котором неразрывно спаялись, меняясь местами, стукачи, вертухаи, жертвы, безмолвные свидетели. Однако Олег Николаевич искупал отсутствие подобных ассистентов качеством своих лекций. Все наработанные ораторские приемы должны были привлечь внимание публики, но не могли удержать ее. Он же держал зал на протяжении всего выступления. Его лекции были воплощением того, что Мандельштам называл «диким мясом», то есть всё, о чем он говорил – порой общеизвестном и часто компилятивном, – а работа лектора отнюдь не адекватна работе исследователя-первооткрывателя – всё это вырывалось из его – Чернышева – нутра, как нечто им лично и страстно пережитое, вынутое из самых глубин его души, как нечто ранившее его, заставившее страдать или восхищаться. Он абсолютно искренне заводился проблемой, каждой её деталью и заражал аудиторию своей неистовой увлеченностью свежими идеями, новыми фактами, неожиданными парадоксами и всегда оригинальным взглядом на проблему, – как он выражался: «парадигмой стрекозы и муравья», то есть изменением полюсов восприятия. Плюс – он умел понимать зал как самого себя: чувствовал усталость внимания от перенасыщенности изложения, – здесь надо было «дикое мясо» разбавить «соединительной тканью»: перейти на бытовой пример или дурацкую сплетню – зал облегченно вздыхал, разрядить напряжение шуткой, взвинтить темп изложения и неожиданно сбросить обороты или просто глубоко вздохнуть и улыбнуться.

Этот талант, эти умения, этот опыт и определили судьбу профессора Чернышева.

…Олег Николаевич гулко поднялся, тяжело облокотился на кафедру и… замолчал. Глаза близ сидящих оторвались от блокнотиков, книг, уши – от наушников и губ собеседников, губы – от ушей собеседников и мобильных телефонов. Паузу нельзя передержать, поэтому секунд через пятнадцать он произнес: «Здравствуйте». Еще десяток-другой лиц обернулся в его сторону, женский голосок пропищал: «Привет!» – Чернышев ждал эту реплику: в любом зале, в любой аудитории найдется один юморист, кто откликнется на нестандартное обращение. Уже половина зала замолчала и уставилась на «этого профессора» – взгляд недобрый, исподлобья, губы крепко сжаты, побелевшие кулаки стиснуты – набычился.

– Зачем вы приехали, уважаемые… э-э… коллеги?.. Потратили деньги, время, силы… Америку вы уже неоднократно видели, а переругаться и тусклыми голосами пересказать давно известные вам истины вы могли и дома, – слова падали медленно, тяжело, гулко в воцарившейся тишине. Он пристально вглядывался в каждое лицо, обращался лично к каждому присутствующему и обращался страстно, искренне – исповедально.

– Вы предлагаете нам убраться восвояси? – раздался знакомый, уверенно рокочущий бас Александра Николаевича, бывшего гендиректора журнала «Знаток». – На реплики Чернышев не отвечал, он никогда не вступал в диалог с многоголосым залом.

– …Вслушайтесь в себя. Что вы говорите, как вы говорите?…Вы друг друга не слышите и не слушаете и полагаете, что вас услышат и за вами пойдут соотечественники, задавленные, запуганные, измученные и часто просто голодные! Конституция, права, выборы – всё равно, что объяснять голодному, никогда сытно не евшему, что такое голод. Вы думаете, вами заинтересуется элита, те, кто живет за Стеной? – Так они – в раю, лучше – в их представлении – не бывает, и они сделают всё возможное, чтобы ничего не колыхалось, так как не дураки, понимают: легкая рябь их смоет. Всё, что вы делаете, уважаемые, – для себя и под себя…

Чернышев надолго замолчал. Он смотрел в зал и видел симпатичные интеллигентные лица, в массе своей знакомые, лица людей, авторитет которых когда-то был если не непререкаем, то уважительно весом, – и эти лица были растеряны, удручены, удивлены, но не агрессивны, не враждебны. Ему стало их жаль.

– Вы не чуете страны, в которой живете, уж простите. – Зал, как ребенок, готов был обидеться, но Чернышев знал, не обидится: – на такую обнаженную искренность, на крик от нестерпимой боли не обижаются. – И ещё, главное! Среди вас вождя нет. Это – медицинский факт. И пока вы не найдете такого лидера, вам – нам – ничего не светит… – он опять замолчал, начиная задыхаться от гнетущей тишины. – …Такого лидера, которого бы слушали с таким же вниманием, как вы слушаете меня…

И он улыбнулся – лоб распрямился, губы смущенно поджались, и глаза хитровато прищурились, казалось, он подмигнул кому-то – великолепным профессионалом был Олег Николаевич, что ни говори, знал свои сильные стороны и умел пользоваться ими в нужный момент, – и зал расслабился, и вздох облегчения волной прокатился по рядам, и посветлели лица. Александр Николаевич привычно погладил совсем уже белую бородку. Элеонора Александровна заглянула в зеркальце – всё ещё хороша, несмотря на возраст (Чернышев имел слабость к блондинкам). Алекс Б. – то ли правозащитник, то ли лидер российского давно уже отъехавшего в дальние страны еврейства, «засланный казачок» – завертелся, оглядываясь, чтобы понять, как реагировать. Писатель С.-Л., сидевший в подчеркнутом отдалении-отделении от всех остальных, пощипывал мушкетерский ус, сначала согласно кивал, но затем возмущенно вскинул непокорную голову с серыми останками некогда приятной шевелюры: «Как это нет вождя?!»… Зал был в его – Чернышева – руках.

Потом он говорил спокойно, убедительно, кратко, не исчерпав даже своего пятнадцатиминутного регламента, но успел сказать много: о необходимости поиска лозунгов, адекватных настроениям и ожиданиям масс – привел пару примеров, и зал впервые разродился аплодисментами, довольно-таки энергичными, – об умении учиться у своих идеологических противников и политических врагов изворотливости, определенному популизму и даже демагогии – для победы годятся все допустимые средства (к недопустимым отнес доносительство, сотрудничество с «органами», предательство, подкуп) – здесь зал недоуменно затих, но поднял голову, как бы очнувшись от глубокой дремы, старичок, сидевший сбоку, не в рядах амфитеатра, а на стульчике около левой стены аудитории BU на пятом этаже, где проходила конференция. Чернышев давно обратил на него внимание. Было нечто знакомое в чертах его лица… Старичок сидел, облокотившись на толстую сучковатую палку, опустив голову на руки, лежавшие на массивной голове какой-то птицы, венчавшей эту палку. Глаза его были полузакрыты, на лице блуждала тень полуденного сна фавна. Вся эта говорильня его демонстративно не интересовала, и складывалось впечатление, что он зашел сюда случайно – погреться и – пригрелся, задремал. Но тут он проснулся, взгляд налился осмысленностью и заинтересованностью: так старьевщик оживляется, вытаскивая из кучи хлама приличную шмотку.

Чернышев закруглился следующими тезисами: 1. Нынешняя ситуация в скукоженной стране, отупевшая от воровства власть и несменяемый убогий Отец Наций всем обрыдли, но инициативу никто не проявит и насадить её невозможно. Возможно и необходимо её стимулировать в самых широких низах – вызвать «искусственные роды». Это – главная задача оппозиции. При этом, высвобождая недовольство масс, не пугать элиту: ей должна быть обещана неприкосновенность – «в рамках закона», то есть потом – разберемся, но потом… 2. Лидером должен быть абсолютно независимый человек, не связанный ни с какой партией, никакой надуманной идеологией, именно такой человек может объединить все оппозиционные силы, вне зависимости от внутренних разногласий и противоречий, без левых и правых, без либералов и патриотов. Сегодня нет разделительной черты между либерализмом и консерватизмом, между социалистами и монархистами, между радикалами и конформистами. Есть пропасть между деградировавшей, проворовавшейся и недееспособной властью, распилившей всё, что можно, и остальным населением. Без объединения этого населения – «дело – швах». 3. Цель потенциального лидера – победителя: создание за 6 лет своего правления условий и правил свободных выборов – этого базисного условия для выживания страны и цивилизации. Все разговоры об обреченности нормальных выборов, все стенания нашего Вольтера местного розлива о неизбежном приходе погромно-черносотенных сил, когда нынешний режим будет восприниматься как нечто малосольно-вегетарианское, – все эти стенания утомленно скептической Кассандры – от лукавого, для оправдания своего привычно комфортного либерально вольнодумного существования. Во-первых, менять шило на мыло, то есть умеренную ксенофобию на более радикальную, никто не будет: национализмом и откровенным фашизмом уже объелись; во-вторых и в главных – пора уже освобождать народ от пеленок, пора учиться делать выбор, пусть он будет и неудачный, первый блин может быть и комом…

(Вольтер местного розлива, он же – скептически утомленная Кассандра, в которого метнул свой стилет Чернышев, сидел в этот момент на традиционной пятничной передаче в студии «Голоса Столицы», обреченно рассматривая свои аристократические ногти, и грустно, но не без сарказма прогнозировал провал любых перемен: таков рабский менталитет нации и, заодно, пророчествовал об опасности торжества русского нацизма. В общем-то, он был прав, только мысли сии, высказываемые уже не первый год – некогда модная небритость Вольтера за это время не только побелела, но и позеленела – мысли сии, в силу их заигранности, потеряли облик мысли.)

В конце своего спича Чернышев сказал что-то примирительное, кажется, вспомнил какой-то анекдот. Бесшумно спускаясь с трибуны (под бурные аплодисменты, не перешедшие, однако, в овацию), он поймал на себе цепкий взгляд старичка – черты были удивительно знакомы – это был уже не взгляд старьевщика, а взгляд опытного антиквара, присмотревшего неплохой раритет.

… Сейчас, лежа в кровати и слушая вкрадчивый и настойчивый голос собеседника из Англии, он вспомнил и имя говорившего, и имя старичка. Вот уж, незваный гость…

Договорились встретиться у книжного магазина «Петрополь» в Бруклайне на Бикон-стрит сразу же после Рождества.

[2]

И вот он наступил – этот долгожданный, счастливый, радостно-звонкий Второй День, предшествующий Великому Первому Дню. Сияющее солнце сметливо встало на дежурство спозаранку, лучшие гусляры и бандуристы, виртуозы-балалаечники, гудошники и свистуны, не сговариваясь, огласили ликующими звуками необъятные просторы Родины, знамена, пощелкивая от возбуждения, трепетно простирали свои полотнища над землей русской, возвещая городу и миру о начале воплощения Божественного замысла – Единодушных Всенародных Выборов депутатов Великого Вече – этой несгибаемой когорты соратников Отца Наций. Через девять месяцев и одну неделю, как мудро отмерила Природа и благословил Господь, во второе воскресенье после второй субботы разродится и наступит этот долгожданный День – День Всенародных Единодушных Выборов Президента, Лидера Русского народа, Отца всех наций, проживающих на территории Великой Московии. Нет измерителя радости от осознания значимости этих эпохальных событий – даже многоумные муравьи-китайцы не изобрели такого, – нет красок, чтобы нарисовать картину народного ликования в эти чудные дни, нет нового Бояна, кто бы воспел восторг каждой души.

Все патриоты Московии, независимо от возраста и русской национальности, от цвета кожи – естественно, белого, – или вероисповедания – православного, какого ещё?! – от социального положения – будь то замглавы Администрации или Иона Курилов – легендарный отшельник, смотритель маяка на необитаемом острове Шикотан и, по совместительству, сторож проржавевшей ракетной установки, сдуру поставленной лет десять тому назад для устрашения япошек, будь то заключенный категории Zprim, отбывающий пожизненное, или духовник Великого Президента – все патриоты Московии, а таких насчитывалось, согласно последней переписи 99,9 процента (остальные семь человек были изолированы в пансионатах-заповедниках СевЛага – на островах Новая Земля, Северная Земля, Врангеля, Новосибирских, – в СЛОНе – на Соловецких островах, ПечорЛаге, спецпоселении «Черные пески» в дальнем Забайкалье, где доживал свои дни главный заключенный и личный враг Отца Нации, в Крестах, а также в других обителях воспитания заблудших овец), – все патриоты Московии начинали свой Самый Дорогой День в 4 часа утра. В четыре – это как минимум. Кто-то вставал в 3 утра, а многие и вообще не ложились. Надо было не только самую лучшую одежду, с прошлых выборов припрятанную, приготовить, не только все молитвы, случаю приличествующие и о. Фиофилактом рекомендованные, произнести в глубоком отрешении от мира суетливого, не только вместе с душой очистить и тело – в эти чудные предвыборные сутки горячая вода подавалась во все уголки необъятной Московии, – и побрить мужские лица, но и в спокойствии душевном, сосредоточенно и неоднократно перечитать все данные о народных избранниках, все характеристики, им данные Отцом Наций. Наконец, надо было занять очередь в избирательные участки, которые открывались в 6 утра.

И вот, и вот, и вот! Наконец! Грянули фанфары – ровно в 6 утра по Московскому времени – точь-в-точь как немецкие поезда в древности: ни на секунду позже или раньше, – и полились из всех репродукторов ликующие звуки бессмертного «Славься» – музыка великого русского композитора-патриота Михаила Ивановича Глинки, новый текст великого поэта Никитушки Хохмякова, сына великого режиссера Сергея Хохмякова. Вспыхнули огнями праздничной иллюминации гирлянды разноцветных фонариков при входах в школы, клубы, казармы, фитнес-центры (это – за Стеной), волостные, уездные, сельские мэрии, полицейские участки, больничные изоляторы, молельные дома, детские садики, рестораны (это – за Стеной), концертные залы (это – за Стеной), кинотеатры (это – за Стеной), дома призрения, общежития для бездомных, нарко– и алкорехебы, дома терпимости к бедным и специально открытые к этому дню общественные туалеты. И вошли первые счастливцы в сверкающие чистотой, благоухающие свежестью и обволакивающие гостеприимностью залы, и взволнованно затрепетали их сердца, потому что они были первыми.

Как прекрасно изменилась жизнь при Отце Наций. Вот, к примеру, – мэрия Нижнего Схорона. Раньше был и пол затоптан, и окурками стены залеплены, и туалеты засраны и заблеваны, и народ днем и ночью толпился – всё что-то выясняли, требовали, канючили, бухали – как в мэрии без этого, – а иные даже слова непотребные иностранные из трех или пяти букв произносили прилюдно и снаружи малевали – суки, блядь, позорные. А ныне! Чистота и порядок. Навсегда исчезли страшные кабинки – ужас родителей: любопытствующие детишки часто забегали в эти западни, обтянутые кумачом, поди потом докажи, ребенка там искал или вычеркивал фамилию народного избранника – кандидата блока коммунистов и беспартийных или, значительно позже, блока «Единой и Неделимой» и национал-патриотов. При Отце Наций – не сразу, а так, на пятый, примерно, срок, убрали эти чертовы атрибуты буржуазной демократии, эти мышеловки-провокаторы с невидимыми глазками, магнитофончиками и прочей давно устаревшей хреновиной. Сейчас стало просторно, вольготно, широко – по-русски: раззудись плечо… Нет ни кабинок, ни столиков, ни наблюдателей. Столики исчезли сами собой, как только чипы избирательные придумали: вошел в дверной проем – чик – и ты уже зарегистрирован. Вшивать эти чипы было больновато, за Стеной, говорят, это под наркозом делают, а так – больновато, но зато как удобно: ни паспортов не надо – их за ненадобностью и отобрали недавно, – ни в бумажках рыскать, свое имя искать, подошел, поздоровался, получил бюллетень – и к урне. Для желающих кого вычеркнуть – специальный стол – подходи, вычеркивай, карандаши разноцветные дореволюционные лежат, всё честно, без глазков, без соглядатаев, без принуждения. Как совесть подскажет. А как совесть может подсказать? – Оглядись! – Пол выскоблен, стены украшены портретами Людей Новой Эпохи – первых Добровольно Обчипенных, туалеты вычищены и закрыты – погадить можно и дома, да и на улице один открыт – ишь очередь скопилась, все лампы дневного света работают (две, правда, мигают, но это – от волнения), а при входе – огромный, метров двадцать шириной плакат: три русских богатыря. Посередке – самый высокий, самый молодой и румяный Отец Наций – глаза улыбчивые, рубашка на мощной груди распахнута, обнажая переливающиеся мышцы, фарфор зубов блистает на ярком солнце, морщинок как не бывало, правая рука волевым жестом вперед указывает: туда, значит, господа, в светлое будущее. Слева – ростом поменьше, но кряжистый богатырь, борода белая до пояса, взгляд суров, глаза темны, лишь праведным гневом горят ко врагам Отчизны и Веры, губы сжаты, лицо морщинисто, похоже на легендарного архимандрита Митрофания – воспитателя о. Филофил акта, духовника Президента. Льняной подрясник темно-фиолетового цвета облегает тело атлета, рука с Православным крестом высоко вознесена – всему миру видно. Справа же молодой лейтенант Чрезвычайного отдела – опора демократии, надежда нации, будущее страны. Щеки розовеют, губы алые, глаза голубые, волосы русые из-под фуражки с синим околышком выбиваются. Он поменьше других росточком вышел – метр девяносто, не больше, но тоже силушку немалую имеет – одной рукой палицу держит, такую и двум здоровякам не поднять. Под горячую руку не попадись. Но справедлив – руки чистые, глаза честные, ум сметлив. Все трое – справедливость, духовность, сила. В.-Демократия, Православие, Свобода. И таких плакатов – от трех метров в ширину, до сорока пяти – по всей Московии-матушке – тысячи и тысячи, и бьются восторженно сердца, и звучат звонко детские голоса, славящие чудную страну, и скатываются скупые слезы у ветеранов чеченских, грузинских, молдавской, дальневосточной, крымской, арктической и гражданских войн.

На входе очередь с пяти утра. И на выходе. На выходе пиво дают. Не продают, а именно каждому по бутылке. Кто до 7 утра проголосовал, тому темное вьетнамское, кто до восьми – светлое… И так далее. Последние, кто до десяти утра мудохался, тем «Жигулевское» белое. Одно название, что пиво. Пиво в Светлое Воскресенье Единодушных особое значение имеет. В другие дни – иди, покупай, залейся. И в политцентрах «Единой и Неделимой» – настоящим пивом затариться можно, и в ларях – поддельным, самопальным, и Интернете – его полгода ждать надо, если дойдет, и у спекулянтов, что из-за Стены ящиками чешское таскают (правда, цена, что молодая корова). В Светлый День пиво не для опохмела нужно, а для единения нации. Ровно в одиннадцать утра из Спасских ворот Кремля не торопясь, спокойно и величаво выходят Отец Русского народа, он же – Лидер Наций, он же – Душа партии «Единая и Неделимая», он же – Президент Великой Московии, он же – Великое Воплощение Вертикальной (В.) Демократии, а с ним – соратники его верные: о. Фиофилакт, замглавы Администрации, Верховный комиссар Особого отдела, спикер Единой палаты, министры, мэр Центральной Москвы, комиссар Молодежного отряда партии, главный бойскаут страны, главный постельничий, старший астролог, сын Чубайка, Патриарх Всея Московии и другие официальные лица. Их уже ожидает взволнованная толпа компатриотов-единоверцев. В руках у каждого – бутылка праздничного пива. У простых горожан – какая придется, кто когда проголосовал. А у правителей – особое: в руках Президента – непочатая бутыль темного английского Имперского Портера, у Верховного комиссара-особиста – бельгийское Leffe, у главного бойскаута – безалкогольное немецкое, у сына Чубайка – Старопрамен, в руках Председателя «Единой и Неделимой» – голландский Grolsch, у о. Фиофилакта, Патриарха и других иерархов – по литровой кружке монастырского черного крепкого… И подходят они к толпе своих сограждан, и обмениваются непочатыми бутылками, и вместе открывают их, и пьют вместе. Президенту, как нарочно, достается «Жигулевское» белое (как такое можно в рот заталкивать?!). Но он ничего, не смущается, достает из кармана простую электронную открывалку, хлоп – и из горла хлобысть. Люди смеются, аплодируют, радуются, женщины, которые в задних рядах сгрудились, детей поднимают, чтобы видели и запомнили… А впереди – молодцы, как на подбор: молодые рабочие, студенты, инженеры, крестьяне-фермеры, интеллигенция, все высокие, стройные, плечи – косая сажень, выправка, как у президента – спортсмены, наверное… И все радостно обмениваются бутылками и пьют дружно и вместе, – как живут. И так по всей стране, от Москвы до самых до окраин. Конечно, в каком-нибудь Схороне или в Перми, Питере или в «Черных песках» уполномоченный Полномочного представителя, либо мэр деревни, либо начальник лагеря выходит не с Westmalle или Moretti, а с вьетнамским Hanoi или китайским Tsingtao, но всё одно – счастье единения, родства неописуемо, и радуются люди планеты, глядя на светлый лик великого народа великой страны.

В этот день и прилетел в Уральский федеральный округ журналист Л., страдающий циррозом печени. До столицы округа – Екатеринбурга он долетел на рейсовом самолете элитной компании «ОТ СТЕНЫ К СТЕНЕ» в первом классе, ну а дальше добирался на личном «Фиолетовом питоне» Полномочного представителя. Полномочный представитель в этот Счастливый день отдыхал в кругу семьи. В пятницу он рапортовал в Кремль о явке избирателей (99,9 %) и результатах выборов: «ЗА» – 99, 99 %. В субботу утром его поблагодарил сам замглавы Администрации. Поэтому в Светлое Воскресение Единодушных он мог расслабиться. Честно говоря, его волновала мысль о том, что всевидящие Родные Органы могут поинтересоваться, кто конкретно наполняет эту одну сотую процента, голосовавшую «против». Надо было выдумать, так как «ЗА» проголосовало 100 % избирателей, стопроцентно явившихся на избирательные пункты, но в Кремле такие круглые цифры не любили, посему приходилось изворачиваться и даже врать. Делать это Полномочный представитель не любил и не умел. Поэтому он решил списать эту сотую процента на какой-нибудь «дом душевно ущербных» или «умственно удрученных»: там – все без имен, без паспортов, даже чипы не всем впарили – некоторые буйные не дались; не найдут и спишут на кого попало. А тому бедолаге всё одно, где дни свои скорбные закончить: в доме печали или на урановых, неизвестно, что хуже. Так что отдыхал в тот день посланник Кремля на Урале. Вышел на площадь в одиннадцать утра – у него была припасена бутылка французского Kronenbourg 1664, поменяв которую на «Мартовское» и распив её с ветераном заградотрядов Арктической войны, он мог предаться душевной расслабухе.

Как ни уговаривали домочадцы Полномочного остаться до понедельника, отдохнуть с дороги, перекусить чем Бог послал, рассказать о столичных новостях, но журналист Л. был непреклонен. Пришлось Полномочному связаться с Балаболом – мэра Нижнего Схорона найти не удалось, запил, видимо, на радостях, а мэрию вымели, продезинфицировали и заколотили до следующих выборов. Балабола нашли, правда, в разобранном виде, но строго наказали знаменитого журналиста устроить по высшему разряду и оказать все виды внимания по реестру «А/1».

Вот на «Фиолетовом питоне» и прикатил Л. к бабке Ев-докуше. Прямо в ночь. Старуха уж и спать собралась.

– Что же это такое? Это черт знает, что такое! Получается, Мостогаз, построивший совместно со SOC (SwazilandOilCorporation) и E. On Ruhrgas самое большое в Королевстве газохранилище, вложивший миллионы юаней и песо, не может бесплатно им пользоваться? Да это почище наперсточников! Мы не крысы, чтоб над нами экскременты производить… Эксперименты, я хотел сказать. Смотрите в глаза, смотрите, когда я говорю… А то тут некоторые думают, что нас можно схватить за одно место – надорветесь, господа…

– Не надо было так говорить! – подумал о. Фиофилакт.

– Не надо, – молча ответил Хорьков. Но вслух сказал:

– А он хорошо чешет на свати.

– У него способности к языкам ещё с юности.

– Великий Вождь русского народа горячо говорит, красиво, как поёт, – король смотрел в окно дворца, в котором проплывали копья марширующей королевской гвардии, и, казалось, не слышал своего собеседника, который вошел в раж и уже плохо владел собой.