Записки офисной крысы

Вместо предисловия

Драгоманы, чичероне, толмачи, интерпретаторы, переводчики – у нас много имен. Мы помогаем людям общаться. И наши длинные языки свешиваются из наших ртов до колен.

– Вы кто по профессии? – спрашивают меня.

– Офисная крыса.

– Кто, кто?

– Офисная крыса.

Из всего перечисленного выше множества названий моей профессии мне лично не нравится ни одно. В основном я сижу в офисе у компьютера. Так как же мне себя после этого называть?

– А точнее? – настаивают незнакомцы.

– Я переводчик.

– И что же вы переводите?

– В основном бумагу.

Это чистая правда, ибо львиная доля контрактов, деловой переписки и инструкций, над которыми я просиживаю днями, идет в мусорную корзину.

– А какие языки вы знаете? – не унимаются доброхоты.

– Я никаких языков не знаю.

– То есть?

– Я работаю на трех языках.

Это профессиональная обида всех переводчиков. Знать можно все что угодно. Мы все, например, знаем ядерную физику. Мы учили ее в средней школе. Но это вовсе не означает, что нам можно доверить лабораторию в Дубне. Знать и работать – понятия, которые не имеют между собой ничего общего.

– И на каких же языках вы работаете?

– На английском, итальянском и финском.

– Интересно…

По-разному бывает. Профессия переводчика малооплачиваема и бесславна. Но помогает набить чемодан памяти диковинными житейскими историями, способными снискать вам в старости славу барона Мюнхаузена. Вот лишь несколько из них.

Котел брата Вениамина

Шведы приехали! Шведы! Партнеры, голубчики, кормильцы! Мы сидим в кабинете директора нашего торгового холдинга – моего непосредственного шефа.

– Ларе! Эрик! – фальшиво радуюсь я, кривя рот в улыбку, которая должна казаться добросердечной.

Хотя, по правде говоря, добросердечность давно закончилась. Слезы умиления обсохли на щеках. И разговор предстоит не из легких. Шведский партнер хочет найти следы своих денег, вложенных в наш холдинг. Совместный проект реализуется уже семь лет, но так и не заработал. Последний конфуз вышел с подачей пара, необходимого для технологического процесса. Специально закупленный для этих целей в Швеции котел таинственно исчез в позапрошлом году прямо с охраняемого склада предприятия, куда скандинавы вложили свои денежки. Шведы долго искали объяснение сему феномену, но к разумному выводу так и не пришли.

К счастью, спустя почти два года после похищения котла, когда они впервые забили тревогу, на складе уже не осталось ни одного очевидца этого происшествия. Кладовщиков и грузчиков меняли не реже одного раза в квартал. И шведы, таким образом, застали там уже седьмое или восьмое поколение, никак не отвечавшее за дела предшественников. Как говорится, не сторож я брату своему…

Помню, как-то мы с Ларсом приехали на склад часов в десять утра, но никого там не застали, кроме сторожа.

– Часикам к двенадцати соберутся, – уверил он нас.

Мы сели в машину и стали грызть орешки. Действительно, к полудню на дорогих иномарках начал съезжаться народ.

– Эти люди приехали сдавать ягоду? – не понял швед.

Дело в том, что организованная нами со шведами фирма должна была заниматься закупом у населения дикорастущих ягод. Собственно, для их последующей переработки в варенье и джемы как раз и требовался пар от котла.

– Нет, нет, это наши кладовщики, – уточнил я.

Швед удивленно заморгал глазами. Очевидно, он просчитывал, сколько же ягод надо было закупить, чтобы так щедро раскормить кладовщиков. Получилось очень много.

В середине первого у нас закончились орешки. А в начале второго на монструозном джипе подрулил Анатолий Степанович, директор. В отличие от кладовщиков, которые не обратили на нас решительно никакого внимания, он знал Ларса в лицо и с распростертыми объятиями кинулся к нашей машине:

– Пойдемте, пойдемте в офис. Там у меня коньячок, шампанское…

Мы прошли через склад. Кладовщики мрачно шатались по гулким пустым помещениям. Мы поднялись наверх.

– Коньяк? Кофе? – радушие Анатоля не знало границ.

– Спроси его, Игорь, спроси его, где котел, – умолял меня Ларе.

Ситуация была весьма пикантна. Если честно, то для ее разрешения вовсе не надо было ехать на склад и пытать директора. Ия, и Анатолий Степанович прекрасно знали, что котел величайшей патриаршей волей Вениамина Львовича, нашего общего босса, в свое время был погружен на машину и увезен в Ставропольский край, для отопления сауны на личной даче директора, чья распаренная и отмытая после очередного отпуска физиономия явно давала котлу самые лестные рекомендации.

Мы с Анатолем посмотрели друг на друга масляными глазками.

– Анатолий Степанович, – скашивая глаза на коньяк, поинтересовался я, – наш гость спрашивает, не знаете ли вы, куда подевался его котел?

Нам обоим было стыдно. Но Анатолий Степанович вынужден был вступить в игру. Для непрофессиональных актеров мы смотрелись совсем не плохо. Особенно, если учесть тот факт, что нам пришлось импровизировать на ходу.

– А что с ним случилось, с котлом? – слегка краснея, довольно натурально удивился Анатоль. – Разве он не на складе? Я сейчас же спрошу у секретарши.

– Наташа! – позвал он по внутренней связи.

– Он выясняет судьбу котла, – улыбнулся я Ларсу. – Очень обеспокоен, очень.

В кабинет заскочила Наташка.

– Наталья, – строго сказал Анатоль, – сходи на склад и проверь, там ли паровой котел, что привезли нам наши шведские партнеры два года назад.

Наташка растерянно заморгала:

– Так его ж еще позапрошлой весной к Вениамину Львовичу на дачу…

– Веньямьин Львовьич? – встряхнулся Ларе.

– Она говорит, что Вениамин Львович уже интересовался судьбой этого котла, – пояснил я. – Тоже очень беспокоился.

А Анатоль тем временем, как из базуки, испепелил глупую Наташку огненным взглядом.

– Котла на складе нет, – констатировал он после истребления секретарши.

– Она говорит, что его нет на складе, – перевел я Ларсу трагичную новость, бессильно пожав плечами.

У шведа начала подергиваться щека. Наверное, он счел нас полными идиотами.

– Но мы сделаем все возможное, чтобы его найти, – гордо заявил Анатоль.

– Котел будет найден, он обещает, – утешил я Ларса, и мы отбыли восвояси.

Похищение котла переполнило чашу шведского терпения. На нас посыпались аудиторские проверки. Анатоль ходил мрачнее тучи, хотя его вина была минимальна. Он был третьим по счету директором (его взяли из какой-то котельной) и пришел сюда, когда все основные фонды были уже украдены предшественниками.

Первый директор, Пузанов, уйдя «с позором» через три года после своего назначения, тут же зарыл позор в землю и прорастил из него за одну ночь, как мечтал Буратино, собственный банк. Второй директор продержался еще три года и уехал отсюда с гордо поднятой головой прямо в трехэтажный особняк с видом на залив. Анатолю достались пустые склады и разжиревшие кладовщики. На предприятии торжествовал парадокс, когда у директора была более дешевая машина, чем те, на которых ездили кладовщики.

Анатолю ничего не оставалось, как украсть джип. Кладовщики тут же ответили двумя «фольксвагенами». Анатоль завел себе золотой браслет граммов на сто. Кладовщики стали шушукаться в каптерке, строя планы мести. Сложилась революционная ситуация, из которой бывший истопник вышел с честью, уволив всю стаю кладовщиков вместе с грузчиками. Новое поколение, заселившее каптерку, хотя и воспитывалось Анатолем в строгости и воздержании, подержанными иномарками через пару месяцев все же обзавелось.

Короче говоря, война велась не на жизнь, а на смерть. О ягодниках все давно и думать забыли. И похищенный еще при его предшественнике котел стоял у Анатоля, как кол в горле, не давая развернуться и упрочить победу. Вот и сейчас он бродит по директорскому кабинету в томлении духа.

– Здрасьте, Анатолий Степанович, – приветствую я его.

Анатоль вздрагивает и опасливо косится на Ларса и Эрика. Толстая тетка в углу – очередная аудиторша, нарывшая кучу компромата, закуривает длинную сигарету и шепчется о чем-то с Борей Лыжниковым, личным представителем концерна Ларса в России.

За последние несколько месяцев Борино чувство справедливости обострилось катастрофически. Во всех бедах совместного проекта он склонен винить наш холдинг и лично директора, который сидит тут же и разговаривает по телефону. А ведь еще полгода назад Боря раболепно бегал к Вениамину Львовичу на поклон. Теперь Боря роется в бумагах аудиторши и сокрушенно цокает языком.

Директор кладет трубку и приглашает всех к столу.

– Брат Вениамин! – архаически (это обращение осталось у шведов с прежних романтических времен) произносит Ларе. – Как могло так получиться, что вы заложили имущество нашей совместной фирмы в трех банках одновременно?

Я перевожу, а аудиторша, стряхивая пепел в гостевую – шеф не курит, и у него аллергия на табачный дым – пепельницу, поднимает бровь и гневно сверкает глазами. Боря ерзает на стуле. Это он, видать, подковал шведов насчет результатов аудита.

– Брат Ларе? – хмыкает директор.

Он не совсем понимает проблему. Анатоль смотрит на него преданными глазами.

– Закладывать одно и то же имущество сразу в трех банках – разве это морально? – перевожу я слова вступившего в разговор Эрика.

– Брат Эрик? – опять теряется в догадках Вениамин Львович.

– А что здесь такого? Что здесь такого? – сдают нервы у Анатоля, и золотой браслет звенит кандалами на исхудавшей от тревог руке. – Это обычная практика, обычная практика.

– Он говорит, что все так делают, – вяло бросаю я братцу Эрику.

Тот теряет дар речи и бессильно разводит руками. Отдышавшись, он задает сакраментальный вопрос:

– Так куда ж тогда делись все эти кредиты? От трех банков?

Вопрос повергает директора в глубокую задумчивость, Анатоль исступленно звенит цепью.

– Может, чайку? – неожиданно просыпается во мне хозяйственность, и я выглядываю в приемную. – Валечка, кофе и чай нам, пожалуйста.

Мы пьем чай, аудиторша закуривает очередную сигарету, а шведы обсуждают что-то на родном языке – чтобы я, значит, не понял. После чаепития разговор со стороны шведов приобретает характер грязных домогательств. Их интересует, куда подевались их денежки, кто вообще разрешил брать банковский заем под арендованное имущество, нашелся ли злосчастный котел (а он никуда и не терялся, родимый), как идет закуп у населения дикорастущих ягод и куда испарились ягоды, якобы закупленные в прошлом году…

Через два часа Анатоль вышел из председательского кабинета чисто физическим и крайне изможденным лицом. Управление совместным проектом возложили на Борю Лыжникова, который, казалось, так и рвался стать под седло.

Месяца через полтора меня занесло к нему по делам. Чтобы не подниматься зря наверх, я спросил у толкущихся на складе грузчиков:

– Шеф у себя?

Грузчики в ответ только заулыбались и показали руками на уши – не понимаем, мол.

Я перешел на английский. Потом вспомнил несколько слов по-шведски…

– Игорь, зря стараешься, – окликнул меня сзади мой шофер Дима. – Это не турмалаи. Это Борька глухонемых нанял, чтобы налоги скостили.

Не имея более вопросов, я поднялся к Лыжникову в офис и отдал ему пакет с бумагами от «брата Вениамина».

Тебе какого Сеппо надо?

– А Сеппо когда приедет? – гнусавит в трубке противный женский голос.

Я уже привык к подобным звонкам, а потому не удивляюсь:

– А какой Сеппо?

Чувствуется, что женщина немного растеряна.

– Ну, он такой симпатичный, из Финляндии… – просящим голосом, растягивая гласные, добивается она.

Она не знает, что Сеппо – чуть ли не самое распространенное среди финнов имя. И я вовсе не издеваюсь, выясняя подробности.

– Ау нас все симпатичные и все из Финляндии, – бросаю я в трубку. – Сеппо Лехтонен приезжает в среду, а Сеппо Перхеентупа – на следующей неделе. Твой какой?

– Ой, я не знаю, – женщина чуть не плачет. Действительно, финские фамилии не схватишь налету. К тому же финны не очень охотно щеголяют ими перед своими русскими подружками.

– Подожди, – снисхожу я, – сейчас посмотрю.

Я достаю заветную книжечку, где у меня записаны – какой стыд, однако! – имена подруг всех моих финских партнеров.

– Так, – тоном секретарши в собесе произношу я в трубку, водя пальцем по засаленной от частого использования страничке, – у Сеппо Лехтонена – Галя, а у Сеппо Перхеентупы – Таня… Ты у нас кто?

– Ой, я Галя, – радуется трубка.

– Тогда твой будет в среду. Часам к восьми можешь подойти в гостиницу, – бесцеремонно распоряжаюсь я женским телом.

Это, собственно говоря, не гостиница, а гостевые комнаты – первый этаж жилого дома с отдельным входом, который держит наш холдинг для заезжих партнеров. Здесь финны устроили настоящий дом терпимости.

– В восемь? Приду, приду обязательно, – радуется Галя. – А вы там тоже будете?

– А я-то вам зачем?

– Поговорить чтобы… – волнуется женщина в трубке.

– Говорунья ты моя, – умиляюсь я. – Буду, конечно, буду.

Подружки моих финнов всегда готовы болтать до одури. И мне приходится часами переводить истории их жизни. Они достают из косметичек фотографии детей и суют их под нос финнам. Финны вежливо улыбаются и давят водку рюмка за рюмкой. У них дома, в Финляндии, сидят такие же несчастные женщины – их жены. А их бумажники полны фотографиями их собственных детей.

Финны ездят к нам совершать адюльтер. Дома это исключено. О какой супружеской измене может идти речь в их родном городишке с трехтысячным населением? Да через час все, включая жену, будут знать, возле чьего дома Ари, Сеппо или Юсси запарковал машину и для чего он туда приехал.

Мурманск для них – огромный и развратный город со скопищем пороков и опасностей. Что-то вроде Нью-Йорка, каким нам показывали его когда-то в «Международной панораме». Всего пять часов на машине, и они вне досягаемости надоедливых детей и опостылевших жен. Более того, в их распоряжении все, как им кажется, блага свободной жизни, непозволительной в их пуританской стране.

Наше начальство в ответных визитах руководствуется древним принципом улитки: все свое вожу с собой, и всякий раз озадачивает меня оформлением виз своим многочисленным подругам.

– Ух, ты! – умиляются финны, принимая странные делегации, где каждого партнера сопровождает личный референт женского пола. – Чтоб нам так жить!

Где его кейс?

Мы с Андреем, Мананниковым, Анатолем, Юсси и Сеппо сидим в ресторане и пьем водку. Сеппо никогда не пьянеет. Перед тем как выпить, он всегда съедает бутерброд, обильно смазанный маслом. Но на этот раз развезло и его. Он разминает в руке сигарету и начинает рассказывать про то, как вчера познакомился здесь же с толстушкой.

Я перевожу. Ресторан дорогой. С живой музыкой. Причем местный оркестр имеет скверную привычку резко обрывать свои оглушительные мелодии. И ты по инерции все еще кричишь последнюю фразу почти в полной тишине. Когда пауза приходится на иностранный отрывок – это терпимо. Ибо никто ничего не понимает. Но когда на русский…

– Сеппо говорит, что вчера он встретил здесь такую толстую и низкорослую девицу, что она могла бы стоять под этим столом, но не могла бы под него лечь! – ору я под легкий скрежет ножей по тарелкам.

По залу прокатывается легкий шорох. Все заглядывают под столы с явным скептицизмом.

– Что, неужели настолько толстая дама? – раздается из дальнего угла недоверчивый и пьяный мужской голос.

– Не знаю, – огрызаюсь я. – Сеппо так говорит.

Вечер летит вперед, Сеппо таки закуривает сигарету. Все хмелеют и начинают нести какую-то чушь.

– А наши снегоходы лучше ваших. У наших две лыжи и один трак… – вдруг начинает Юсси.

– А у наших – одна лыжа и два трака, – включается в беседу Андрей.

– Вот именно.

– Что «вот именно»? Я на своей одной лыже – раз-раз, – Андрей демонстрирует рукой между рюмками. – А ты – раз, бум, и все.

– Ая тоже – раз-раз, – обижается Юсси, «мчась» между тарелками. – А твой «Буран» – бум, и все.

– Не согласен в корне, – возмущается Андрей. – Ты своими лыжами так и сяк, – он показывает. – А если береза?

– Что «береза»?

– А береза растет, – Андрей ставит на роль березы бутылку вермута.

– Ну?

– Что «ну»? Береза так, а ты двумя-то лыжами – тык, а я на своей одной – брык вот так, – Андрей разыгрывает оба маневра руками.

– Нет, Андрей, ты не прав, – удивляется Юсси. – Это я вот так – трык и дры-дры-дры. А ты – хрясь и бум.

– Никакой не бум.

– Бум, бум.

Разговор приобретает напряженный характер. А я уже запутываюсь в переводе всех этих «дрык», «тык» и «дык». Но тут Андрей уходит в туалет. После его возвращения спор, к счастью, не возобновляется.

– Андрей, у тебя целых пять детей, – сокрушается неугомонный Юсси, дернув еще стопку водки.

Андрей, когда я ему это перевожу, выкатывает на меня подозрительный взгляд.

– Я ему ничего подобного не говорил, – развожу я руками.

– Так объясни ему, идиоту, что у меня, как ты и сам знаешь, один сын, – злится Андрей.

– Один сын у него, – говорю я Юсси.

А Андрей показывает палец – один, мол.

– Так, так, так, – горюет Юсси. – Один сын. Стало быть, четыре дочки у него.

И он тяпает еще стопочку.

Уж полночь близится… Мы спускаемся в холл. Мананников зачем-то сует ключи от машины Юсси и идет с номерками брать всем пальто. Одевшись, мы бредем к выходу, когда Мана вдруг спохватывается:

– А где мой кейс?

Мы все оглядываемся.

– Где мой кейс? – не унимается Мана. – Кейс, кейс.

– Я схожу, посмотрю возле столика, – предлагает единственно бодро ворочающий языком Юсси и делает движение к лестнице.

– Не надо, – останавливает его Андрей. – Не было у него никакого кейса.

– Кейс, мой кейс! – ходит Мана по холлу и вдруг кидается к Юсси, выхватывая у него ключи. – Так вот же мой кейс!

– Дебил! – разжигает свой гнев Андрей. – Ключи по-английски «киз», а не «кейс»!

– А пишется как? – возмущается Мана, ища у меня поддержки.

– Пишется «кейс», – вздыхаю я.

– Вот, вот, – мудро качает головой Мана. – И кто из нас дебил: я или эти англичане с их дурацким языком?

Мы разъезжаемся. Мана везет финнов в гостиницу. Андрей везет меня домой. Анатоль тоже садится с нами.

– Ну и дебил! – никак не успокоится Андрей.

Фонари горят тускло. Подметает. Дорога пустынна. Метель усиливается. Машина ерзает по дороге.

– Андрей, Андрей, ты держись этой, как ее, правой стороны, – пугается Анатоль. – Как бы не было кого навстречу.

– Хо-ро-шо, – по складам соглашается Андрей. – А где она, правая сторона?

И тут мне тоже становится страшно.

Большие жирные МакДаки

Ханхи! Ханхи! По-фински это значит «гусь». Я точно это знаю. И буду помнить до конца моих дней. Я не очень хорошо говорю по-фински, но это слово забыть не могу. После того ужина в ресторане с финской делегацией…

Мы отработали весь день без обеда и приехали в ресторан ужинать часов в восемь вечера – усталые и разбитые. Мы сразу тяпаем водочки. И настроение за столом мало-помалу поднимается. Вечер становится приятным, разговор, который мы ведем, – доверительным. Жизнь, как выясняется, не такая уж и плохая штука.

Все идет великолепно ровно до того момента, когда Андрей решает пригласить финнов на гусиную охоту.

– Ну, – говорю я, – он предлагает вам съездить завтра на охоту.

В глазах финнов появляются вопросительные знаки.

– Охота, охота, – повторяю я.

– Да, – говорят они. – Мы понимаем, что такое охота. Но мы хотели бы знать, на кого мы будем охотиться.

– На птицу, – нахожусь я.

– Так, – они явно ждут дальнейшей конкретизации.

– Это птица, большая птица, – уточняю я.

Но мои финны – Ари, Сеппо и Юсси – очень дотошные люди. Более того, они заядлые охотники. И действительно не прочь принять предложение Андрея. А потому хотят выяснить абсолютно точно, на кого же они будут охотиться. А я, как ни силюсь, не могу вспомнить, как по-фински будет «гусь».

– Где она, эта птица, живет? – спрашивает Юсси.

– Ну, знаешь ли, я не ее дворецкий, – огрызаюсь я. – Сейчас проконсультируюсь со специалистом.

И я выясняю у Андрея, что гуси живут в лесу.

– В лесу, – говорю я.

– На дереве? – звучит следующий вопрос.

– Нет, – это уж я точно знаю и сам.

Наши закуски стынут на тарелках. И лед тает в бокалах с водкой. Все – кроме финнов, конечно – желают поскорее закончить гусиную тему и вплотную заняться ужином.

– Скажи, что у него большие красные ноги, и он плавает, – советует мне Мана.

– Его ноги – большие и красные, – сообщаю я. – И он все время плавает.

– Где?

– Что «где»?

– Где он плавает? В океане?

Тут я немного смутился.

– Вообще-то я не орнитолог, – говорю я финнам. – Но я сейчас выясню.

И я выяснил. Андрей и остальные «наши» уже настолько разозлились, что ответили мне откровенно. О да, они ответили мне все хором. Я перевел их ответ слово в слово.

– Они говорят, – горжусь я, – что эти наши русские птицы – такие смелые парни, что, в принципе, могут плавать там, где только захотят. Даже в океане. Автономно. Как ядерные подлодки. Но у них нет на это причин. Зачем им плавать в океане? Поэтому они плавают исключительно в реках и озерах.

– А какого они размера?

Да, финны действительно решили поохотиться.

– Скажите им, что это большие утки, – мудро советует мне официант, следящий за поединком.

Это было бы выходом, если бы я знал, как по-фински будет «утка». Но к этому моменту я тоже изрядно разозлился. И мой ум обострился. Меня внезапно осенило: диснеевский мультик, дядюшка Скрудж МакДак! Все на свете его знают!

– Дисней! – выпаливаю я. – Американский мультик о

Скрудже МакДаке! Вы его знаете?

– О да! – кивают финны.

– Так вот, вы будете охотиться на больших мистеров Мак-Даков! – ору я. – Теперь понятно?

– О да, – смеются финны, – конечно. Ханхи!

– Пусть будет так, – вздыхаю я.

Обстановка разряжается. Все улыбаются, и мы принимаемся за нашу теплую водку с остывшими горячими закусками. Часа через три, когда мы собираемся уходить, Вениамин Львович, ковыряя во рту зубочисткой, замечает:

– Да, два раза я здесь был. И два раза мне не понравилось…

А финны таки поехали на следующий день охотиться на гусей. Без меня, конечно. Нет, я не был занят. Просто я ненавижу убивать птиц. А еще через день мы встретились снова.

– О, Игорь, эти большие МакДаки были такие жирные! – взревели финны.

– Ханхи, – поправил я их, – ханхи.

По-фински гусь будет «ханхи»! Я теперь этого никогда не забуду…

Заначка, сэр!

Гуся хотя бы можно было попробовать описать. Куда более злокозненный случай как-то раз вышел у меня с русским словом «заначка». Я работал с заезжими англичанами, повадками и манерой одеваться напоминавшими наших отечественных бомжей. И все же это были представители самого настоящего бизнеса с берегов Туманного Альбиона.

За обильным обедом Андрей в деталях живописал гостям эпизоды своих позиционных боев с женой. Разгорячившись, он стал рассказывать о страшном случае, когда супруга обнаружила в потайном кармане его пальто заначку.

– Zanachka, – довольно бодро сообщил я гостям, для убедительности снабдив это слово дружеской улыбкой.

– И что это такое? – поинтересовались иноземцы.

Вот тут и началось самое страшное. Вы сами, прежде чем читать дальше, попробуйте объяснить, что такое «заначка». Хотя бы по-русски.

– Это та часть денег, которые он спрятал от жены, – пояснил я.

– Он ворует у нее? – изумились англичане и посмотрели на Андрея с явным неодобрением. – Это ее доходы? И он хитростью завладел ими?

– Нет-нет, – замахал я руками. – Это его собственные деньги. Но жена о них не знала.

– А! – «догадались» островитяне. – Он украл, но не у нее. И прятал, чтобы она не заявила на него в полицию.

– Нет-нет, – опять возмутился я. – Он их заработал. Он долго и много работал. Целый месяц. Честно, очень честно трудился. И ему дали зарплату. Часть этих денег он отдал жене, а часть спрятал.

– А почему он их прятал, если они и так его? – англичане явно ничего не понимали.

– Чтобы жена не нашла, – огрызнулся я, чувствуя, что мои объяснения пошли по кругу.

– Ага! – обрадовались туземцы, но тут же понурились и сочувственно уставились на Андрея. – Жена у него пьет. Она заберет все деньги и пропьет. А семья будет голодной.