День, когда музыка соврала

Глава 3

Декабрь выдался по-настоящему сказочным. Крошечные резные снежинки плавно скользили из высокого, светло-голубого неба. Звенел звонок, зазывая на очередной урок, а солнце, лениво выглядывая из-за пушистых облаков, робкими лучами пыталось пробиться сквозь заиндевелые окна школы. На подоконниках снаружи выросли пухлые снежные шапки, а внутри, в теплых коридорах, гудел привычный улей детских голосов и шелестели страницы учебников.

Но стоило прозвенеть последнему звонку, как школьники, словно выпущенные из клетки птицы, с победным криком высыпали во двор. Позади осталась нудная зубрежка — впереди ждала настоящая снежная круговерть.

Гриша, пятиклассник с вечным шилом в одном месте и неуемной энергией, летел в первых рядах. Они с пацанами вихрем вырвались на крыльцо, где уже разворачивались нешуточные баталии. По негласному дворовому кодексу, в этой забаве участвовали только мальчишки, мгновенно разделившиеся на два воинствующих лагеря.

— Так, парни, давайте скидываться, — деловито предложил Гриша, на ходу затягивая шарф.

— Да чего тут скидываться? — шмыгнул носом Никита. — Давай мы с тобой, Ромка и Паша — в одной банде. А они все — против нас.

— Ну нет уж! — возмутился с противоположной стороны Олег. — Тогда отдавайте нам Ромку или Гришу! Так нечестно!

— Да какая разница, мы вас и так уделаем! — крикнул задиристый Кирилл.

— Короче, делимся как есть? — уточнил Гриша. — Тогда расходимся по позициям!

— Ага, расходимся, — заговорщически ухмыльнулся Кирилл.

Гриша перехватил этот хитрый взгляд соперника и мгновенно раскусил его маневр. Не теряя секунды, он запустил руку в пушистый сугроб. Пальцы сжали холодную массу, превращая рассыпчатые хлопья в ледяное ядро.

По невидимой команде, мальчишки брызнули в разные стороны, рассеиваясь по двору. В поисках укрытий они ныряли за обледеневшие клумбы — те самые, где летом буйно цвели яркие пионы и гвоздики, чей сладкий аромат теперь полностью уступил место колючему запаху мороза.

Воздух взорвался гамом, хохотом и свистом летящих снарядов. Кто-то отчаянно верещал от восторга, кто-то с опаской вжимал голову в плечи. Главным шиком было залепить противнику прямо в лоб — такой точный выстрел приносил команде вечную славу. К бушующему хаосу подключались всё новые бойцы: из дверей школы один за другим выкатывались ребята из параллельных классов. Буквально за полчаса двор превратился в настоящее поле боя с хитрыми засадами, стремительными прорывами флангов и тактическими отступлениями.

— Гриша! Собирай своих и заходи справа! Мы ударим по центру, прикроем вас огнем! — скомандовал старшеклассник Лешка с интонацией прожженного боевого генерала.

Гриша коротко кивнул и, махнув рукой своим бойцам, рванул в обход вдоль забора. Они пробирались под прикрытием облепленных снегом деревьев, уворачиваясь от свистящих над головой снарядов, как опытные партизаны.

— Арик, дави! — заорал Гриша на бегу, координируя правый фланг. — Тут не прорваться! Жмите сильнее в центре!

В эти минуты каждый из них чувствовал себя не просто пацаном в промокших варежках, а настоящим героем, вершащим судьбу великого сражения. Мальчишки бросались на амбразуры, прикрывая друзей собственными спинами. На заснеженном пятачке разворачивалась великая батальная драма, где ковался характер и пробуждалось первое мужество.

Алексей — самопровозглашенный маршал — всё-таки дожал оборону противника в центре. Враг дрогнул и отступил. Победители с победным ревом заняли чужие сугробы. Объявили временное перемирие.

Уставшие, мокрые до нитки «солдаты» без сил валились в снег. Кто-то боролся, в шутку мутузя друга, а самые меткие устроили соревнование — пытались попасть снежком в ствол старого тополя в тридцати шагах от крыльца.

И тут на школьный двор выкатилась новая волна учеников. Пацаны из параллельного класса, почуяв легкую добычу, заняли позиции у самого входа и открыли шквальный огонь по дверям, намертво заблокировав выход для девчонок.

— Давайте в зубрилу! — и в ту же секунду в неё полетел первый ком снега.

За первым снарядом посыпались другие, твердые, как камни. Ласточка в отчаянии металась, пытаясь увернуться от снежного града, проскользнуть мимо обидчиков, но все её усилия были напрасны.

— Да хватит, прошу вас! Дайте пройти! — её тонкий голосок дрожал.

— Топай-топай, — насмешливо бросил один из хулиганов, подбрасывая в руке очередной снаряд.

— Эй! Хватит! Чего вы к ней прицепились? — возмущенно рявкнул Гриша, подскочив к нападавшим.

— А тебе-то что? Уйди, — угрожающе заявил здоровенный Пашка.

— Чего вы к девчонке всей толпой привязались? — Гриша встал между ними и Ласточкой. — Лучше с нами поиграйте, там равных себе по силе найдёте!

— Отвали, придурок, последний раз говорю! — прорычал предводитель нападавших. Его лицо перекосилось от злобы. Он с силой запустил снежный ком прямо в Ласточку.

Раздался глухой удар. Снежный снаряд со всей мощью врезался девочке в голову. Слезы хлынули из её испуганных глаз, прокладывая блестящие дорожки по бледным щекам. Ошеломленная от боли, она схватилась за пострадавшую голову и, давясь рыданиями, бросилась обратно в спасительные двери школы. А одноклассники, глядя на её страдание, лишь разразились злобным хохотом.

— Чего ржёте?! — грозно спросил Гриша.

Снежок, запущенный Пашкой, прилетел Грише в грудь. Мальчишка мгновенно взбесился. Его кулаки сжались. Он, как маленький вихрь, бросился на обидчика. Друзья Пашки отошли в сторону и принялись орать: «Паша, давай! Ну, давай же!» А сам Пашка, лежа в снегу, плакал и кричал: «Отстань! Помогите!» Некоторые просто стояли, затаив дыхание, наблюдая за бойней.

Гриша успел врезать ему пару раз, как вдруг его за шкирку, словно провинившегося котенка, оттащила учительница.

— Немедленно прекратить! — её голос прогремел, как гром среди ясного неба. — Ты что, правил не знаешь?! Драки в школе запрещены! За мной! К директору, живо! — это была Снежана Михайловна. — И ты, мой бедный, тоже пошли со мной, — уже с большей мягкостью обратилась она к рыдающему Паше.

Учительница, словно стальным захватом, вцепилась в руку Гриши и, почти волоча его за собой, повела провинившегося прямо к кабинету директора, который находился на третьем этаже.

— Паша, побудь пока в классе. Я скоро буду, — бросила она на ходу, не останавливаясь.

Директор, Евгения Алексеевна, была поглощена мирской суетой: торопливо заполняла горы бумаг, связанных с учебными планами. Настойчивый стук нарушил тишину кабинета.

— Евгения Алексеевна? Можно? — Снежана Михайловна завела в кабинет с собой понурого Гришу.

— Что у вас?

— Да вот, полюбуйтесь, — Снежана Михайловна с неприкрытым недовольством посмотрела на маленького сорванца.

— Так, — директриса надула губы. Евгения Алексеевна была похожа на гранитную скалу — такую же несгибаемую и массивную. — Что на этот раз? — грозно бросила она.

— Подрался он, — ответила Снежана Михайловна за ученика.

— Подрался? С кем?

— С Павлом Симоновым из моего класса. Я выхожу на улицу, а он сидит на нём верхом и бьёт по лицу.

— Ты совсем с ума сошел? — Евгения Алексеевна грозно уставилась на Гришу. — Ты головой думаешь, что творишь? Так, немедленно вызвать мать в школу! А он пока пусть посидит в классе, — обратилась она к Снежане Михайловне. — А Павел как?

— Синяк будет, наверное. Я ему сказала подождать меня в классе.

— Ладно, я поняла. Идите к Милене Владиславовне. Пусть она с ним посидит, она же его классный руководитель. И скажите ей, чтобы сейчас же вызвала его мать в школу. А Павла отправьте к Римме Николаевне на осмотр.

После этих слов Гриша со Снежаной Михайловной вышли из кабинета директора и спустились на первый этаж.

Снежана Михайловна, передав Милене Владиславовне все подробности инцидента и суровое распоряжение директора о немедленном вызове мамы, исчезла, оставив Гришу наедине с собственными страхами. Он сидел за последней партой в пустом классе, дожидаясь неотвратимого финала — маминого лица, искаженного гневом.

В этой тишине он вдруг услышал странный звук. Кто-то крался к двери. Робкие, нежные шаги, словно порхание бабочки, замерли у порога. Маленький хулиган внутри него интуитивно почувствовал: это пришли к нему. Гриша затаил дыхание.

Сначала из-за косяка показался пушистый помпон зимней шапки, затем — ровные детские пальчики, вцепившиеся в край проема, и, наконец, всё личико. Оно было несчастным до боли: глаза опухли от слез и покраснели, а на щеках горел яркий румянец.

— Я слышала, что ты сделал, — прошелестел тихий голосок Ласточки. — Все мальчишки на улице только об этом и говорят.

Он молчал. А что сказать? Гриша ждал выволочки от директора, а не этого визита.

— Спасибо, — всё так же несмело добавила она.

— За что? — буркнул он.

Она замялась, краснея еще сильнее.

— За то, что защитил меня.

— Да не тебя я защищал, — выпалил он первое, что пришло в голову. Гордость была его щитом, Гриша ведь прекрасно понимал: если кто-то узнает, что он полез в драку из-за девчонки, его засмеют до конца школы.

Обида обожгла её, Ласточка дернулась, готовая убежать, но какая-то невидимая сила пригвоздила её к месту. Она знала, что он просто упрямый болван, но его слова всё равно задели её за живое. Внутри разлился страх — она почувствовала себя глупой, ненужной. Сердце заколотилось, щеки вспыхнули не только от мороза, но и от жгучего стыда. Ей хотелось просто провалиться сквозь землю.

Уже на пороге она вдруг замерла. В голове что-то щелкнуло: «Стоп! Он просто слишком упёртый, чтобы признать очевидное. Но ведь он поступил по совести!» Она резко развернулась. Заметив, как защитник сидит, ссутулившись, словно нашкодивший щенок, она вдруг отбросила всю свою робость.

— К директору сейчас пойдешь? — спросила она с искренней заботой.

— Да, — отрезал он.

— Давай скажем, из-за чего ты на него налетел!

— Да? И из-за чего же?

— Чтобы меня защитить! — воодушевленно выпалила она, запрыгивая в класс.

— Да не из-за тебя! — Гриша снова отмахнулся, чувствуя, как внутри всё кипит. — Чего привязалась? Иди давай, пока не досталось.

— Ну и дурак! — у неё дрогнул голос. — Я тебе помочь хочу, а ты сидишь тут, выеживаешься, как король. Я сама сейчас пойду к директору и всё расскажу!

— Стой! Не ходи никуда! — он подскочил с места.

— Что, боишься, что засмеют? — в её глазах блеснул вызов.

— Нет. Просто не ходи, — повторил он, глядя в окно. — С тобой потом никто общаться не будет.

И в этот момент с глаз Ласточки будто спала пелена. До неё вдруг дошло: мальчик боялся вовсе не за себя! Он оберегал её. Ведь если она пойдёт к учителям, то в глазах класса мгновенно станет стукачкой, и её просто вычеркнут из жизни. Жестокие школьные порядки — неофициальный, но железобетонный кодекс, где работает своя, извращенная правда.

— Как тебя зовут? — робко спросила Ласточка, присаживаясь на край соседней парты.

— Гриша, — не поворачивая головы, ответил он, делая вид, что увлечённо рассматривает узоры инея за окном.

— А меня… Ласточка.

Повисла тишина. Та самая, когда слова становятся лишними. Когда дети, ещё не испорченные взрослой фальшью, чутко чувствуют сердцем то, чего не способны разглядеть глаза. Оба смущались, но оба понимали: прямо сейчас они защищают друг друга. По-детски, без громких клятв, но абсолютно искренне.

— Как твоя голова? — разорвал паузу Гриша.

— Да нормально. Болит немного, но шишки вроде нет.

— Дай посмотрю.

Девочка сняла шапку. Гриша поднялся со стула и словно опытный доктор, пальцами ощупал её макушку.

— И правда, ничего нет, — подытожил он свой «осмотр». — Но этот ваш Паша всё равно получил по заслугам. Холодное прикладывала?

— Да…

Коридор неожиданно заполнился порывистым стуком каблуков. Дверь распахнулась. В класс вошла учительница, а за ней — мать Гриши, Анна Юрьевна. На её лице лежала печать глубокой, выматывающей усталости. Казалось, она тащила на себе неподъёмный груз повседневных проблем, и каждая новая выходка сына лишь прибавляла тяжести.

— А ты кто? — учительница строго уставилась на девочку.

— Я?.. Я друг Гриши, — едва слышно произнесла Ласточка.

— Собирайся домой, «друг». А Гриша сейчас идет к директору.

Ксения выходила из кабинета с тяжёлым сердцем, раз за разом оглядываясь на Гришу. Он сидел там, словно связанный по рукам и ногам. В её голове крутился отчаянный план: развернуться, прибежать к директору и всё выложить, защитить этого странного, но такого настоящего парня. Но сердце колотилось где-то в горле, сковывая ноги страхом.

Она лишь стояла в коридоре и смотрела, как её заступника ведут на этот смертный приговор. Снежана Михайловна, Анна Юрьевна и маленькая фигурка нарушителя скрылись за поворотом.

Так и завязалось это странное знакомство. История, которой суждено было застрять в паутине неловкости и невысказанных чувств на долгие-долгие годы. Как застывший снимок из прошлого, который невозможно стереть и который до сих пор бередит душу. Судьба сыграла с ними в свою игру, оставив их наедине с этим глупым смущением на веки вечные.

Глава 4

— Собственно, вот так всё и было, — подытожил Грэг, спрыгивая с подоконника.

— Постойте-ка, — тут же вскинулась Света. — Вы сказали: Снежана Валерьевна и Милена Владиславовна… Так это же наши учителя из начальных классов! То есть вы учились именно в этой школе? И познакомились здесь же?

— Именно так, — с легкой улыбкой кивнул Грэг.

У девчонок в классе буквально загорелись глаза. Честно говоря, пока Грэг травил эту байку, женская половина аудитории сидела завороженно, хлопая ресницами и принимая такие одухотворенные лица, будто они не в душном классе сидят, а смотрят мелодраму в кинотеатре. Смотреть на это было одновременно смешно и жутко неуютно. Лично я, например, сомневался в правдивости рассказа: слишком уж приторно-романтичной казалась эта история для пятиклашек.

— Ну что, есть у кого-нибудь варианты? Кто догадался? — обвел нас взглядом Грэг.

— Блин, у вас реально крутая история знакомства, — растроганно выдохнула Оксана. — Но по ней вообще невозможно понять, кто это! Больше половины учителей нашей школы когда-то здесь учились.

Мы даже не заметили, как пролетел звонок. Время испарилось. Магическая атмосфера, которую этот ненормальный залетный учитель создал в классе, напрочь стерла все мысли о конце урока. Всем нам теперь было интересно только одно: кто же та загадочная женщина, которая работает в нашей школе и сумела обуздать этого дикого бунтаря?

— Раз у вас глухо с дедукцией, спросите лучше о чем-нибудь другом, маленькие изверги, — усмехнулся Грэг. — А хотя нет, стоп! Теперь моя очередь задавать вопросы.

— Ваша очередь? — возмутилась Света.

— Ну а вы как думали? Искренность не дается даром. Раз я перед вами открылся, теперь ваша очередь платить по счетам.

— И что же вы хотите знать? — скрестила руки на груди Алёна.

— Мой вопрос будет адресован прекрасной половине класса… то есть, парням, — поправился он с издевательской ухмылкой. — Но перед этим я всё-таки закурю.

Девчонки синхронно и тяжело вздохнули. Видимо, окончательно растворились в его чарах. Грэг чиркнул зажигалкой.

— Итак, парни, кто из вас… — он сделал театральную паузу, — был или прямо сейчас по уши влюблен? А ну-ка поднимите руки!

Класс взорвался девчачьим хихиканьем. Ну это было уже за гранью! О чем он вообще думал? Кто в здравом уме при всем классе признается в таком? И с какой стати мы должны играть по его дурацким правилам?

Света вдруг резко обернулась и в упор посмотрела на меня. Ей-то от меня что понадобилось?! Нет, своими провокациями Грэг окончательно настроил против себя всю мужскую половину одиннадцатого «Б».

— Ого, как много желающих, глаза разбегаются от обилия поднятых рук, — саркастически протянул Грэг, глядя на пустой воздух. — Ладно, зайдем с другой стороны, раз уж тут собрались сплошь конспираторы. Кто из вас вообще считает себя мужчиной?

На этот раз большинство парней уверенно вскинули руки вверх.

— Ну конечно. Мужчин в мире всегда больше, чем поступков, — хмыкнул Грэг. — К примеру, ты, Олег.

Почему ты считаешь себя мужчиной?

Олег замялся, но ответил:

— Эм… Ну, я как минимум отличаюсь от девушек анатомически, — хохотнул он под одобрительный гул класса. — Да и веду себя соответствующе. Может, я пока и не зарабатываю миллионы, но могу помочь родителям. Да и вообще… Разве способность заступиться за слабого и отстаивать свои принципы — это не показатель? Многие вон только пьют да матом ругаются.

— То есть ты думаешь, что наличие этих качеств автоматически делает тебя мужчиной? Кто разделяет его мнение?

Снова большинство парней подняли руки.

— Возможно, главное — это просто развиваться, — включился в разговор я. — Чтобы окружающие и та же девушка видели, на что ты вообще способен.

— Интересно. Ладно, — резюмировал Грэг. — Я вот сам точно не уверен, мужчина я или нет. Но даже если да, то явно какой-то неправильный. Хотя добрый, искренний и душой не кривлю, — он гордо вскинул подбородок с наглой улыбкой. — Но у меня вопрос к знатокам: разве биологический пол — это единственное, что определяет мужчину или женщину?

— Но мы же сказали: настоящий мужчина должен уметь защитить и стоять на своем! — возразил Матвей.

Девчонки были откровенно недовольны нашими попытками сформулировать суть мужского начала — на каждое слово они либо картинно вздыхали, либо качали головами, будто мы — дремучие дикари из каменного века.

— Тогда вопрос на засыпку: то, что вы сейчас назвали, — это мужской поступок или это и есть «быть мужчиной»? — не унимался Грэг.

Класс замолчал. В воздухе повисла тишина, в которой каждый пытался нащупать ответ, но нащупывал лишь пустоту.

— Разве мужчина — не тот, кто просто совершает правильные поступки? — спросил я, чувствуя себя ужасно неуверенно.

— Да, именно! — выкрикнул кто-то с задней парты.

— Хорошо, но смотрите, — Грэг подался вперед, — такие поступки может совершать и женщина. Взгляните на свои семьи. У многих отцов нет. Ваша мама заменяет обоих: она и защитник, и добытчик, ей приходится тянуть то, что в патриархальных сказках считается сугубо мужской работой. Разве поэтому мы должны называть её мужчиной?

Я задумался. В моей семье отца никогда не было — он ушел, когда я был еще маленьким, и маме пришлось стать для меня целым миром. Мне было легко представить, о чем говорит Грэг. Но в то же время внутри всё бунтовало: если мама — это и есть мужчина в доме, то кто тогда я? Я окончательно потерялся.

— Вы нас специально путаете? — спросил я, чувствуя, как краснею.

— А разве получается? — усмехнулся Грэг. — Если получается — значит, вы сами не имеете ни малейшего понятия, что это такое. Иначе бы не плутали в трех соснах.

Черт возьми! Он снова попал в точку. Будь мы хоть на грамм уверены в своих определениях, мы бы давно забросали его аргументами. А вместо этого — гробовое молчание.

— А по-вашему, что означает это слово? — не выдержала Света.

Грэг прикрыл глаза, подбирая слова.

— Я и сам не знаю точно, но в голову приходят два понятия: стена и защита. Если упростить… — он сделал паузу, — мужчина и женщина для меня — это части одной стрелы. Наш мир — это колчан, полный самых разных стрел. Мужчина — это наконечник, женщина — оперение на другом конце древка.

Класс замер в недоумении. Никто не понимал, к чему он клонит. Грэг, заметив наши растерянные лица, продолжил:

— Какая цель у выпущенной стрелы?

— Поразить цель, — машинально ответила Света.

— Верно. Наконечник разрезает воздух и все преграды, прокладывая путь остальной части. Оперение же направляет стрелу, чтобы она попала точно в яблочко. Если оперение приделано криво, стрела теряет баланс, летит кувырком и ломается о землю. Если наконечник тупой и мягкий — он никогда не достигнет цели. А древко — это то, как люди строят отношения. Чем гармоничнее связь между наконечником и оперением, тем крепче летит стрела.

Это было… поразительно. Никто не проронил ни слова. Мы сидели, ошеломленные этой картинкой.

— Может, кто-то не согласен? — Грэг обвел нас взглядом.

— По-моему, это полная бессмыслица, — выпалил Матвей.

— Возможно, — спокойно кивнул Грэг. — Я не претендую на истину в последней инстанции.

— Нет, нет, это так! — внезапно поддержала его Оля.

— Точно, — подхватила Света.

— Ого, время-то как летит! — Грэг взглянул на часы. — Урок уже закончился двадцать минут назад!

Мы все переглянулись в шоке. Как?! Я даже не заметил, как пролетело время. Мне ведь еще полчаса назад хотелось выть от скуки, а теперь…

— Так! Давайте… — начал Грэг, но договорить не успел.

Дверь резко распахнулась.

— Аристарх, ты не знаешь, где… — голос осекся.

Это была Ксения Анатольевна. Она замерла в проёме, как вкопанная, с широко распахнутыми от ужаса глазами, уставившись прямо на Грэга. Наш учитель, еще секунду назад философствовавший на подоконнике, неуклюже спрыгнул вниз, до сих пор сжимая в зубах дымящуюся сигарету.

В классе повисло такое молчание, что, казалось, мы все разом перестали дышать. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. По этому острому, испепеляющему взгляду Ксении Анатольевны даже самому тупому стало ясно: это не педагогическое возмущение. Это личное. Она не просто знала Грэга — она была буквально раздавлена его присутствием.

В следующую секунду, словно в замедленной съемке, дверь с грохотом захлопнулась, впечатывая тишину в наши уши. От удара по стене посыпалась известка — будто рухнула невидимая стена, которую она строила все эти годы. Мы, ошеломленные, переглянулись. Никто и представить не мог такую бурю эмоций от нашей обычно сдержанной и подчеркнуто корректной литераторши.

— Так, дети, — Грэг попытался вернуть себе серьезный тон, — я думаю, вам лучше…

Договорить он не успел. Дверь снова распахнулась. Ксения Анатольевна влетела в класс, одним резким движением выхватила сигарету прямо изо рта Грэга и швырнула её в открытое окно. Её ноздри раздувались, грудь тяжело вздымалась под строгой блузкой. Было видно, каких титанических усилий ей стоит не сорваться на крик прямо при нас. Я помню этот момент в деталях — любопытство просто сжигало меня изнутри. Всё! Пазл сложился!

— Идиот! — выплюнула наша учительница литературы, всегда так радеющая за культуру речи, и вылетела из класса, снова оглушительно хлопнув дверью.

Мы сидели в абсолютном шоке. Никто не ожидал от неё такого, и никто не понимал, как на это реагировать. Даже Грэг, обычно не лезущий за словом в карман, замер на месте, как вкопанный. Мы переглядывались, то и дело поглядывая на дверь, ожидая третьей волны.

И она не заставила себя ждать. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в голову Грэга полетел увесистый классный журнал. Он едва успел уклониться, чуть не вывалившись в окно вслед за своей сигаретой. Хлопок. Тишина.

И тут до всех дошло. Это был, пожалуй, самый невероятный урок за все одиннадцать лет школы. Та самая девушка из истории Грэга, та «Ласточка», в которую он был влюблен — это наша Ксения Анатольевна! Мы и не подозревали, что в её лексиконе в принципе существует слово «идиот».