Сумрачная соната старого города

Миша настолько оказался поглощён этим действом, что участники данного состязания стали казаться ему живыми. В золотых лучах, испускаемых лампой, мерещились ему теперь мельчайшие сияющие существа.

Созерцая убранство кабины трамвая, Миша невольно перевёл своё внимание на Перикла.

Как и следовало вагоновожатому, он вёл трамвай, глядя куда-то по курсу, вглубь улицы.

Иногда его брови вздрагивали, будто он замечал что-то в воздухе. Тогда обычно ненадолго оно овладевало его вниманием, и он, едва улыбаясь, провожал это что-то своими необычными, как для человека, глазами.

Тщетно Миша пытался рассмотреть объект внимания Перикла. Нечто, судя по его взгляду, уже уносилось куда-то выше уровня крыш окрестных домов, стоявших у края проезжей части Москалёвки.

— Наука, — тихо промурлыкал Перикл. — Интересно. И что же верный жрец готов положить на алтарь науки?

Хмельной Миша, упёршись плечом в угол кабины, сморщил лоб.

— Да практически всё.

— Прямо всё?

— Да прямо всё.

— Мне это нравится. Хороший жрец. А вот ты?

— А вот… — он откашлялся. — Я!? Смотря для чего. Смотря какой нужен результат.

— Ах, результат сначала. Нет. Плохой жрец. Ну хорошо. Результат. Вот, например, ты сейчас очень сильно порежешься. А я возьму и дам тебе лекарство, которое мигом затянет твою рану.

Мало того — это лекарство заживит любую рану. Оно вылечит любую болезнь. Избавит от всех физических страданий.

Что бы ты отдал за такой результат?

Миша иронично усмехнулся.

— Какая фантастика.

— Отнюдь. Ну вот тебе честное пионерское. Есть такое средство.

— Ну хорошо. Если чисто гипотетически представить, что у вас есть такой препарат и вы были бы готовы вдруг отдать мне на него патент, даже в этом случае мне было бы нечего вам предложить. Просто потому, что я работаю врачом-терапевтом. В поликлинике. Понимаете?

— Прямо таки ничего?

— Ничего.

— А мотоцикл свой отдашь?

— Да пожалуй. Бери.

— Нет. Мотоцикла будет мало.

— Ну а что ещё тебе отдать, милый человек? Квартира? Квартира государственная. Как я её тебе отдам.

— А как же Наташа?

— А что Наташа?

— Отдашь мне того, кто тебя любит?

— Во-первых, привязанность — это не любовь. А во-вторых, как же я тебе отдам живого человека?

— Ну вот так. Скажи: «Я, Михаил Андреевич, отдаю тебе, Перикл, Наталью, что любит меня, поскольку не нужна она мне. С глаз долой — из сердца вон. За это ты мне, Перикл, подаришь чудесное средство для лечения ран и всяческих хворей. Всё».

И вновь Миша осознал, что его собеседник очередной раз проявил необыкновенную осведомлённость.

— Погоди. Что за шуточки? — Миша широко улыбнулся. — А ты откуда Наташу знаешь?

— Я о тебе всё знаю.

— Да кто ты, чёрт возьми, такой?

— Прикуси язык, иначе в самом деле пойдёшь с ним знакомиться.

— Ну ладно. Чего ты так взъелся?

— Так ты согласен или нет? Взамен получишь рецепт и значок железнодорожника.

— Да забирай. Всем станет проще.

— Говори как я рассказал.

— Ну хорошо. — Миша развязно, достав пачку сигарет из кармана и вставив одну в зубы, коварно улыбнулся. Стоя, едва удерживаясь на ногах в качающейся кабине, он попытался прикурить. Однако зажигалка лишь сыпала искрами, так и не дав заветного язычка пламени.

— Ну ладно. Не обломится, — продолжил он, раздражённый неудачной попыткой закурить. — Я, Михаил Андреевич, отдаю тебе, Перикл, Наталью, что… что-то там… А! Любит меня, поскольку не нужна она мне… и это… с глаз долой — из сердца вон. Всё.

— Нда. И тебе ничуть не жалко?

Миша с торчащей изо рта сигаретой сердито разглядывал зажигалку.

— Нет, не жалко. Я её не люблю. Я собирался с ней расстаться.

— Нда. — Перикл, прищурившись одним глазом, с наигранным недовольством на лице глянул на Мишу. — А что ты будешь делать с этим препаратом?

— Я? Ну, во-первых, запатентую на своё имя. Потом зарегистрирую, испытания. Я вообще-то не фармацевт. Но как авторский препарат от практикующего врача — это было бы очень полезно для карьеры. Да.

— Это будет очень хороший препарат от практикующего врача, Миша. Он очень поможет сократить количество больных в твоей поликлинике. Только как же алтарь науки? Я пока услышал что-то про патент.

— Нет, ну это само собой…

— Хорошо. Договорились!?

— Договорились. Ну вы и выдумщик. Видать, творческая эта работа — водить трамвай.

— Ты даже себе не представляешь, насколько она творческая.

Перикл, прищурив глаз, протянул Мише крепкую раскрытую ладонь.

Миша, так и не достав сигарету из зубов, широко улыбаясь, ответил взаимным жестом. Они ударили по рукам.

Не успев разомкнуть рук, он заметил, как лицо Перикла сделалось суровым, а взгляд холодным.

Уловив резкое изменение в настроении собеседника, Миша решил поинтересоваться причиной. Однако Перикл, молча вернувшись к своей прямой обязанности следить за дорогой, так ему ничего и не ответил.

— Ну и ладно. — Пассажир откинулся назад, упёршись в угол между задней стеной и окном. Настроение Перикла явно передалось и ему.

Достав из кармана зажигалку, он снова попытался закурить — и снова безуспешно.

Ощутив возвращающееся чувство опьянения, он опять чертыхнулся.

Светильник на потолке заморгал и через минуту погас полностью. Где-то в глубине вагона напряжённо загудел электродвигатель.

Перикл словно застыл в потёмках. Его профиль в отражаемом с улицы лунном свете сделался бледным, словно мрамор.

Внезапно правое дверное окошко трамвая, как раз то, у которого вплотную стоял пассажир, разлетелось в дребезги.

От испуга Миша вскинул руки совершенно спонтанно и неуклюже.

Резкая боль хлестнула по запястью. Он выронил кружку, но она, вместо того чтобы сразу упасть на пол, вдруг подлетела вверх и, только ударившись о потолок, рухнула с металлическим лязгом на пол.

Миша, так и не осознав что произошло, глянул на разбитое дверное окно, из которого в полутьме угрожающе торчал край вывернутого в его сторону оконного стекла.

В лицо бил сквозняк.

Лампа под плафоном светильника моргнула и засветилась снова.

Ещё раз глянув на большой осколок, застрявший в окне, Миша заметил, что острая как бритва стеклянная грань оказалась едва испачкана влажным тонким красным налётом.

Однако довольно быстро он понял, что последствия куда серьёзнее.

Ощущая жгучую боль, он поднял перед собой правую руку.

Рукав плаща и выглядывающие лоскуты белой рубашки у самого локтя наполнились тёмной вязкой материей. Она обильно просачивалась сквозь волокна, словно сквозь сито, барабаня падающими алыми каплями о металлический пол кабины трамвая.

Пассажир быстро скинул правый рукав плаща. От манжета до локтя на его запястье зияла длинная болезненная рана.

Преодолев первый испуг, Миша тут же принялся оказывать себе первую помощь.

Закатив рукав, он бросил взгляд на Перикла и к своему удивлению застал на его месте лишь пустое пространство кабины.

— Перикл. Перикл!

Тёплая кабина трамвая, залитая тусклым светом единственного светильника на потолке, за исключением самого Миши была пуста.

— Ах ты… сбежал.

Миша с негодованием ещё раз осмотрелся вокруг. Не застав никого рядом, он молча разорвал свой рукав целой левой рукой.

Далее, скинув с себя галстук, плотно, несколько раз обернул и затянул его вокруг запястья у самого локтя.

Глубокая рана продолжала обильно кровоточить. Очевидно, большой осколок стекла в окне повредил вены.

— Мне нужна скорая. На улице Конторской есть станция, — подумал он про себя. — Это, должно быть, по пути. Но где Перикл?

Решив выяснить, где он сейчас проезжает, он стал вглядываться в окна.

Свет пропал снова.

Перемещаясь по кабине, в суматохе, ощутив под своим ботинком нечто мягкое и как будто живое, он оступился и буквально рухнул назад.

Когда пассажир неизвестного грузового трамвая пришёл в себя, всё в его глазах обрело второй контур.

Перикл стоял рядом с ним, почти превратившись в белый силуэт.

Тени теперь не падали верно. Краем глаза Миша заметил, как из-под приборной панели выползает нечто чёрное и тёмное, словно нефть. Оно медленно сползало вниз по механизмам трамвая из всех его тёмных уголков, и Миша чувствовал, как оно уже добралось до его раненого запястья.

Перикл некоторое время не двигался вовсе.

Он молча смотрел на него. Смотрел своими необыкновенными глазами, что приковывали к себе взгляд Миши, который, впрочем, теперь был не в силах даже моргнуть.

— Ты хотел рецепт. Ну что ж, рецепт. — Заговорил в его голове кто-то голосом Перикла.

Словно фильм на старой киноплёнке, образ Перикла рваными движениями поднял с пола какой-то предмет и на вытянутой руке поднёс поближе к глазам поверженного пассажира.

Этим предметом оказался крупный ворон. Сильная чёрная птица безвольно свесила голову с большим тяжёлым клювом между его пальцев.

— Вот рецепт. Предупреждаю, самолечение строго запрещено.

Свет в кабине погас, и Миша ощутил себя так, как будто в стороне от кабины, как будто пространство вынесло его в сторону и он очутился на одном из мест недалеко от сцены, а в театре прикрутили освещение в преддверии нового акта.

Когда свет вернулся, он понял, что снова сменил своё местоположение.

Пол был выложен коричневой плиткой. За окнами небольшой комнаты, похожей, судя по убранству и предметам, на приёмную врача в поликлинике, стояла ночь.

Прямо на полу, подвернув под себя ноги, у крупного лохматого дворового пса, сидела невысокая черноволосая девушка в белом халате. Она, печальная и усталая, медленно и ласково поглаживала животное по холке.

Пёс же, лёжа на холодном кафеле, по-доброму, благодарно смотрел ей в глаза, положив голову на её согнутое колено.

— Наташа, — почти произвольно произнёс Миша, ощущая неловкость и передавшуюся ему невообразимую печаль.

Наташа встала на ноги. Развернулась и вдруг подошла к нему вплотную. Заглянула ему в глаза.

Её взгляд был добрый. В нём не было ни капли упрёка или удивления.

Он был добрый и тёплый, словно душ продрогшему бродяге.

Как пламя газовой конфорки на старой плите в тихую ночь.

Тихий белый шум приёмника у окна.

— Твое лицо. Вот значит как?

Откуда-то снаружи доносился грохот. Мир сотрясался, словно издалека приближалась война.

Проморгавшись, Миша суетливо, почти сразу, как пришёл в себя, вскочил на ватные ноги. Они подкосились, и тут же в беспокойной суматохе он, поскользнувшись на одном из валяющихся на полу осколков, опять рухнул на пол.

Раскладной стульчик кубарем улетел в обратную часть кабины.

Усвоив урок, более не стремясь предпринимать каких-либо резких движений, пассажир поднял свою руку и осмотрел запястье.

Несмотря на порванную рубаху, на нём не было и следа глубокого пореза.

— Что за… — Миша осёкся. — Я цел.

Встав на ноги, на этот раз медленно, он снова осмотрел пустую кабину.

В ней был лишь он. Он и тело большого мёртвого ворона на полу, что, словно камень, видимо, неуклюже угодил в окно злосчастного трамвая.

Оторвав порванный рукав, Миша накинул на голые плечи серый плащ. Кое-как подпоясавшись да надев на голову поднятую с пола пыльную, помятую шляпу, он сильно толкнул створку трамвайной двери.

Бог весть откуда взявшийся мощный ветер тут же сорвал с него головной убор, и его шляпа, на секунду взмыв вверх, унеслась куда-то за трамвай.

В этот момент мигнул свет, и вдруг вагон тряхнуло так, словно он наехал на брошенное поперёк рельс полено.

Подошва скользнула вниз, и мир, разок крутнувшись вокруг своей оси, вдруг сошёлся на асфальтированном тротуаре.

Поднявшись на ноги да отряхнувшись, незадачливый прохожий осмотрел проезжую часть. На дороге не было ни одного автомобиля.

Трамвай довольно быстро уехал далее по улице, оглашая удаляющимся эхом стучащих в тишине мрачных улиц стальных колёс.

Фонари не работали.

В обе стороны простиралась абсолютно тёмная, безжизненная и незнакомая улица.

Где-то там, за свинцовым небом, разливала свет полная оранжевая луна. Однако облака были настолько плотными, что не пропускали на землю и десятой доли её свечения.

Миша попытался определить место или хотя бы район, где он очутился. В темноте облачной ночи контуры домов едва угадывались. Они были невысоки и безлики.

На всей улице был заметен лишь один источник света — тусклый и дрожащий.

Его хранило единственное окно дома, что находился прямо подле него.

Когда, подойдя ближе, он наконец смог кое-как разглядеть черты этого здания, всё стало на свои места.

Этот небольшой, узкий дом был очень хорошо знаком как ему, так и всем местным жителям.

Он узнал его по ажурной деревянной оправе в голландском стиле, которой был украшен его фасад.

Миша заглянул в маленькое окно. За старой рамой виднелся дрожащий слабый огонёк.

— Я недалеко, — обрадовался он своей догадке. — Отсюда бодрым шагом можно дойти домой всего минут за двадцать.

Не мешкая, почти на ощупь, он двинулся в путь.

В небе мелькнула зарница, осветив округу. В её свете вязкая темнота немного расступалась, и Миша вдруг обнаружил, что окна тёмных домов отнюдь не пусты. Практически в каждом из них стоял один или несколько тёмных, словно тень, человеческих силуэтов.

Он ускорил шаг.

Погасла очередная зарница, оставив от зданий и фонарных столбов лишь контуры.

Внезапно где-то высоко над ним раздался жуткий возглас.

Чем-то он был подобен вороньему крику, однако сходство было отдалённым. Крик звучал гораздо тяжелее и гортаннее.

Миша остановился в ужасе, вглядываясь вверх, как вдруг его обдало сильным потоком воздуха.

Крик повторился снова. Существо, издавшее его, что пряталось где-то в чёрном негостеприимном небе, должно было быть огромным. Словно в подтверждение этой догадки, его снова окатил мощный воздушный поток.

Страх сковал мысли. Он глянул обратно на тот дом.

Слабый, единственный на всю улицу дрожащий огонёк всё ещё тускло тлел в его окне.

Мише показалось, что этот жуткий город сейчас выпустит на него все свои тени и они утащат его в тёмную утробу одного из дворов, не добеги он до этого единственного огонька.

Испуганно осмотревшись, Миша ринулся обратно.

Добежав к дому, он тут же постучал в дверь.

Невидимый кошмар, что кружил где-то над ним, был скрыт на фоне чёрных облаков, но то и дело чудовищными гортанными возгласами давал знать о своём присутствии.

На стук в дверь никто не отвечал.

После очередной неудачной попытки он, боясь выронить хотя бы слово, заглянул в окно.

Там не было ни души.

Миша постучал в окно, и в этот момент над его головой раздался грохот.

Существо с гортанным возгласом опустилось прямо на крышу этого дома, попутно стряхнув вниз покоившуюся на ней многие месяцы пыль и мусор.

Миша медленно принялся отходить спиной в сторону дороги, однако неосмотрительно оступился и упал почти навзничь с края бордюра.

Падение на асфальт немного смягчил странный предмет из плотной материи. Этим предметом оказалась его шляпа, полчаса назад украденная и принесённая к бордюру проезжей части порывистым ветром.

Он замер.

В пасмурном ночном небе образовалось небольшое окно в облаках, и на короткое время тусклый лунный свет явил содержимое мрачного мира, похожего на реальный так же, как на человека его собственная тень.

Существо и вправду напоминало ворону весьма отдалённо. Его жуткая чёрная морда скорее походила на крокодилью пасть, нежели на клюв птицы. Ухватившись за конёк крыши жилистыми лапами, похожими на человеческую кисть, бестия то и дело со скрежетом царапала когтями старую жестяную отделку.

Воцарилось тревожное ожидание. На крыше ясно проглядывался жуткий чёрный силуэт.

Но произошло ещё кое-что. Он обратил внимание, что его головной убор вдруг сдвинулся с места и сам медленно переполз через бордюр.

Мелькнула серия зарниц, и из-под шляпы, где-то посреди тротуара, выскочило странное маленькое существо.

Оно, похожее на домовую крысу, опасливо озираясь, подбежало к дому и, попискивая, ловко запрыгнуло на стену. Далее, вскарабкавшись по рыхлой штукатурке, оно нырнуло в щель прилаженного к ней почтового ящика.

Через миг что-то с металлическим лязгом упало аккурат возле Мишиного ботинка.

Силуэт на крыше грузно переминался с ноги на ногу.

Миша, преодолевая страх, очень медленно и аккуратно, чтобы не спровоцировать нападение, взял неизвестный предмет в руки.

Это был ключ.

Тем временем чёрный силуэт всё же пришёл в движение. Грузно грохоча когтями о жесть, он вальяжно спустился ниже по правому скату. Оттуда, взмыв в воздух, существо, огласив гортанным криком всю окрестность, рвануло вниз и внезапно неуклюже рухнуло на землю.

Мишу, очевидно, спасли натянутые промеж столбов провода, поскольку теперь, в свете очередной зарницы, чудовище, опутанное каким-то шнуром, валялось на спине, неуклюже вертясь и дёргая торчащими вверх лапами.

Миша, находившийся от падения всего в двух метрах, поднялся на ноги и весьма проворно, буквально в три прыжка, добрался к дому.

Замок поддался легко, и через пару секунд дверь уже была заперта изнутри на засов.

Гигантская ворона, судя по шорохам, несколько раз обошла дом.

Пару раз кто-то постучал в окно.

Через пять минут зашумели огромные крылья, и на улице наступила тишина.

Миша, сидевший на полу у стены, поднялся на ноги и осторожно осмотрелся. Взглянул, как танцуют на стене блики слабого огонька.

Осторожно заглянул из прихожей внутрь комнаты.

Посреди обставленной старомодной мебелью гостиной, на двух табуретках стоял чёрный, украшенный венками гроб.

В гробу лежала пожилая женщина. Как и полагается покойнику, она была мертва и бледна.

На её смиренном лице тоже плясал весёлый огонёк лампадки. Она висела под иконами трёх святых в левом дальнем углу комнаты, под потолком. И именно она являлась хранителем единственного на всю улицу источника света.

Миша подошёл к гробу и от волнения и страха едва не перекрестился.

Глубокая старушка в сером платочке и вязаном свитере лежала в простом стандартном, обтянутом чёрным сукном, сколоченном из сосновых досок ящике.

Рядом стоял стол. На нём было две рюмки.

Ближняя к нему была пуста. Та, что подле покойника, — оставалась полной.

— Эх, бабушка-бабуленька, скажи, что за чертовщина тут творится? — пробормотал он себе под нос, стоя над покойником. Осознав, чего он только что пожелал, тут же на всякий случай всё-таки перекрестился. — Нет, лучше не надо.

Может, это всё мираж?

Может, это всё галлюцинация?

Сказав это вслух, он уставился на полную рюмку.

Если галлюцинация, то она не может быть во всём идеальна.

Схватив рюмку с водкой, Миша тут же, решительным движением, опрокинул её в себя.

Спирт ясно и отчётливо обжёг горло. Ощущения были реальны.

— Ох. Это не самогонка. Это какой-то медицинский спирт!

Откашлявшись, он выглянул в окно.

Чёрная улица почти не проглядывалась из-за отблеска лампадки в стёклах, чьё слабое пламя почему-то отражалось только в стекле ближней оконной рамы.

Время в доме как будто замерло. Стрелки часов указывали полтретьего ночи.

Миша сел на пол, прямо под подоконником. Осмотрелся.

В комнате пахло ладаном и старыми вещами.

На ветхих обоях висели фотопортреты пожилых людей и ковёр в дальней части комнаты.

Старый телевизор уже основательно покрылся пылью. На нём тоже стояла фотография, но уже с молодыми людьми.

В целом, несмотря на наличие покойника, внутри дома было тепло и уютно.

Но, только подумав о том, что было бы лучше дождаться рассвета, Миша вдруг ощутил, как под ним задрожал пол.

На противоположную стену сквозь оконные рамы упал тусклый и постепенно усиливающийся электрический жёлтый свет.

Вскочив, он тут же взглянул в окно.

По улице в его сторону направлялся тот самый электрический трамвай.

— Перикл, — сердито выпалил он, стукнув кулаком о подоконник. — Ну ты-то мне и нужен.

Трамвай приближался. Недолго думая, бросив на всякий случай по сторонам из маленького окна пару опасливых взглядов, Миша, подгадав приближение ремонтного вагона, выскочил на улицу и, догнав уже проехавший трамвай, буквально впрыгнул в открытую дверь кабины.

На ящике всё так же покоились, подрагивая от вибрации, каким-то чудом не свалившиеся на пол две кружки.

Перикла в кабине не было. Трамвай двигался без управления.

Громоздкие тучи, словно немного растаяв под раскалённым шаром красной, как грейпфрут, луны, наконец немного рассеялись, позволив наконец осмотреть окрестные улицы.

Здесь река покидала центральный район города. Она утекала в обычно и так слабоосвещённый зелёный массив некогда большого сада, сейчас разделённого железной дорогой и застроенного цехами старых заводов.

Трамвай подъехал к небольшой дамбе. Она мостом перекинула дорогу через реку, что обычно в этом месте отражала огоньки в окнах квартир, расположившихся по её берегам домов. Кроны каштанов, насаженных вдоль не очень ухоженной набережной со стороны улицы Конторской, роняли в неё свои листья.

Сейчас же река отражала лишь свет гирлянд по бортам трамвая, а за мостом и вовсе поднимался странный туман, что рассеивал свет единственной работающей трамвайной фары.

Он поглотил трамвай.

Теперь свет гирлянд и фары над кабиной в мутном коконе таинственного тумана создавал светящийся ореол, что, отражаясь от частичек влаги в воздухе, наполнял кабину и пространство снаружи изумительным свечением.

Миша стоял на том же месте, где ранее располагался Перикл, осматривая ручку ускорения.

Она смещалась вперёд и назад, как будто была приводима в движение невидимой рукой вожатого.

Удивлённый этим фактом, Миша немного отошёл в сторону, невольно бросив взгляд на окошко правой двери.

В подсвеченной туманной дымке по ту сторону бокового остекления кабины он, к своему удивлению, заметил расплывчатый, но весьма узнаваемый силуэт вожатого.

— Перикл. Перикл, вернись в кабину. Давай поговорим о нашем договоре.

Однако и так едва узнаваемый силуэт, существующий лишь в призрачном жёлтом свечении ламп, растворённом в тумане за бортом, стал вдруг расплываться ещё сильнее, вскоре и вовсе исчезнув.

— Перикл, — повторил Миша.

Трамвай снова сильно качнуло. Потом последовал резкий поворот. Пассажир в очередной раз едва не выпал в распахнувшуюся саму собой дверь. Успев упереться обеими руками в края проёма, он невольно по инерции выглянул наружу.

Увиденное его настолько удивило, что он, только подавив испуг, снова высунул голову и оторопел от изумления.

Несмотря на осторожность, Миша опять потерял свою шляпу. Ветер унёс её куда-то восвояси, принявшись неистово трепать его чёрные волнистые волосы.

За бортом же, в ночной полутьме над железнодорожным полотном, несся целый состав из светящейся неисчислимой цепи вагонов, растянувшейся далеко позади мощной, исполинских размеров паровой машины.

В небе перед ним предстала совершенно неземная картина. Два больших месяца, обратив свои края друг к другу, обрамляли величаво сияющую необыкновенно огромную луну.

Эта луна, словно огромный фонарь, разливала свой свет по обширной горной долине.

Железнодорожное полотно, покинув позади узкий, брошенный через ущелье мост, разделявший равнинные земли и предгорья, убегало куда-то к подошвам истинных великанов, что, обняв друг друга как в хороводе, высились почти до звёзд.

Едва ухватившись за поручень, он наблюдал, как под его ногами, немного поодаль, бежала белая река. Закручиваясь барашками, она уже много столетий как проделала себе путь в камне, параллельно железной дороге.

— Куда я попал? — Миша откинулся обратно в кабину.

Туман остался позади. Пропал старый город.

Перед ним открылась обширная горная долина с серебрящимися в лунном свете альпийскими лугами и колоссальными белеющими зубьями горных вершин, что восставали одна выше другой, словно ступени в облачённые белыми мантиями небесные чертоги.

Миша замер, одновременно упиваясь этой красотой и млея от ощущения своей ничтожности и страха перед этим неожиданно открывшимся чужим миром.

Откуда-то снизу по кабине трамвая снова повеяло теплом.

Он охотно сместил взгляд с того, что было вне кабины, на что-то более понятное и знакомое.

Ближе к полу действительно тянуло тёплым воздухом. Миша, заинтересовавшись источником сквозняка, осмотрел заднюю стенку.

На деревянном, покрытом серой краской ящике, что несколько выдавался из стены, так и стояли две кружки. Чудесным образом их не сдвинула с места даже сильная тряска.

Под кружками лежал листок желтоватой бумаги. Это была записка.

Миша взял её в руки, и как только он это сделал, кружки немедленно взлетели вверх, да так, словно под ними был взведён какой-то пружинный механизм. Отрикошетив от потолка, они с глухим металлическим стуком упали на пол.