Сумрачная соната старого города

— Ты, когда вошла, видела большого ворона на форточке? — спросил он, глядя в окно.

— Нет. Я не обратила внимания. Простите.

Вдруг громко шлёпнув руками по подоконнику, Миша наконец развернулся к собеседнице лицом.

Скинув халат на вешалку, он сурово взглянул исподлобья на отвлёкшуюся и растерянно разглядывавшую свежую модель нервной системы человека медсестру.

— Аня. Идём?

Анечка вздрогнула, широко улыбнулась и, утвердительно кивнув, тут же покинула кабинет.

Миша последовал за ней.

Лампочка зажглась неожиданно ярко, заставив невольно зажмуриться всех, кто принимал участие в её монтаже.

Спустившись и сложив стремянку, он решительно направился к тёмному участку коридора у туалета.

Анечка семенила позади с картонной коробкой новых лампочек.

— Вы слышали, что плесень погубила уже семьдесят пять процентов прошлого урожая в хранилищах?

— Да, увы, слышал.

— Что вы думаете об этом? Получится у нас справиться с плесенью или дефицит усилится?

— Аня, я не знаю. Я, как терапевт, могу лишь сказать, что эта гадость плохо влияет на людей, подверженных бронхолёгочным инфекциям. Остальное пускай решают биологи-селекционеры.

Аня ненадолго замолчала, укладывая пустые упаковки от ламп в картонный короб.

— Говорят, в Южноамериканской Республике научились справляться с плесенью. И наши биологи помогли обуздать этот штамм. Кстати, вы слышали, что они открыли программу по обмену опытом для врачей? Не хотите поучаствовать?

— Нет, спасибо. Нас и тут неплохо кормят, — проворчал Миша.

— Мне кажется, напрасно. Говорят, в их клиниках сейчас самое передовое оборудование и методики. Говорят, они

— Да слышал, — грубо перебил её Миша и молча, сердито вкрутил последнюю лампочку.

Она вспыхнула нестабильно, помигивая, и, только он было собрался слезть со стремянки, погасла.

— Пожалуй, стоило выключить свет. Но ладно. Дай ещё одну.

Анечка подала ему очередную лампу. Эта засветилась ровно, не мигая.

— Все до одной, двенадцать, — отряхнув друг о друга руки, констатировал Миша. — Это что же тут произошло, что перегорел весь коридор?

Упёршись ладонью в бок, он посмотрел на Анечку с высоты стремянки.

Аня же, щурясь с непривычки, улыбалась, словно ребёнок, — искренне и непосредственно радуясь проделанной работе.

— Так ночью такая гроза была, все лампы в округе перегорели, — проинформировала Анечка, наклоняясь к картонным коробкам, чтобы отодвинуть их подальше от лестницы.

— А это что такое?

— Что?

— Вот в углу, у потолка. Похоже на колонию плесени.

Миша присмотрелся внимательнее.

Чёрная бархатистая жила налёта выныривала из небольшой трещины в штукатурке у самого потолка и, насколько он мог видеть, в нескольких местах далее по коридору даже оплела старый изоляционный рукав наружной электрической проводки.

Анечка, чтобы лучше рассмотреть пятно у потолка, даже привстала на носки.

— Кажется, плесень, — согласилась она. — Ты думаешь вы думаете, это она?

— Не знаю. Не уверен. Это старое здание. Ему нужен капитальный ремонт.

— Да. Кстати, здесь ещё работала моя прабабушка, — Анечка кокетливо улыбнулась.

Миша, бросив вниз равнодушный короткий взгляд, ничего не ответил и тут же снова сосредоточился на осмотре странной чёрной плесени.

— Ясно, — констатировал он что-то про себя.

Отряхнув руки от пыли, Миша сбежал по стремянке вниз и, развернувшись, неуклюже столкнулся с довольно пышным бюстом всё ещё рассматривавшей потолок зазевавшейся помощницы.

— Ой, простите. Неловко вышло.

Лицо девушки залилось краской.

— Ничего страшного. Мне не больно. Последняя на сегодня, — он скупо улыбнулся и протянул ей сгоревшую лампочку.

Сложив лестницу, Миша молча потащил её к кладовке, находившейся в дальней части коридора, оставив улыбающуюся Анечку провожать его своими почему-то грустными глазами.

Постепенно улыбка на её пухленьком личике почти растаяла.

Осунувшись, она вернулась к ящику со старыми лампочками.

Миша же, покончив с освещением, вернулся в свой кабинет, твёрдо намереваясь как можно скорее покинуть поликлинику и убить остаток дня где-нибудь в одиночестве.

Подойдя к хромированной вешалке, стоявшей слева от дверного проёма, он привычным движением накинул кожаную куртку, закинул на плечо вещмешок, болтавшийся на соседнем крючке, и, схватив под мышку шлем, уже собрался выскочить в коридор.

Однако, бросив у порога беглый взгляд на стол, остановился.

Отпечатавшаяся в памяти картина нарушала установленный ранее порядок вещей.

Он снова внимательно посмотрел на рабочий стол и, удивившись увиденному, вернулся в кабинет.

На столе лежал посторонний предмет — старая засаленная амбулаторная карточка.

«Анечка, наверное, забыла», — подумал он, поднимая документ.

Страницы зашевелились, и тут же из одной из них на пол выпал листок.

При ближайшем рассмотрении поднятый с пола листок оказался довольно старым, видавшим виды желтоватым конвертом. Края его были слегка помяты, на поверхности виднелись сальные пятна.

Надпись на конверте гласила: «Дорогому доктору».

За окном вдруг раздался скрип, и шумно захлопали крылья улетающей большой птицы.

Миша подошёл к окну, отражавшему в стёклах красный закат, бросил бумаги на подоконник и, упёршись в него руками, выглянул наружу.

Стайка воробьёв спорхнула с фасада где-то выше, прямо над окном, и, шумно чирикая, унеслась восвояси.

Он опять вернулся к бумагам.

— Мартынова Мария Павловна, 1895 года рождения, — вальяжно прочёл он вслух информацию на титульном листе. — Старушенка, раритетный экземпляр девяностолетней выдержки. Так, что у нас тут?

Он развернул историю болезни.

— Грипп, скарлатина и всё?

«Занятно. Эта амбулаторная карта очень старая», — заключил он про себя и поднял с подоконника конверт.

Небрежно вскрыв его, Миша извлёк небольшую записку.

На листке аккуратным каллиграфическим почерком были написаны всего три строки:

«Прошу навестить меня по адресу, указанному в прилагаемой амбулаторной карте. По прибытии предъявить это письмо.

С ув. Брунхильда».

От письма веяло манящим ароматом можжевельника.

— А какое отношение имеешь ты, Брунхильда, к амбулаторной карте старушки Марьи? — произнёс он вслух, уже во второй раз неосознанно поднося письмо к носу, чтобы снова вдохнуть увлёкший его аромат.

Отчего-то скептицизм постепенно стал смягчаться, сменяясь любопытством.

Миша снова раскрыл титульную страницу карты.

На ней значился адрес: Город, переулок Черниговский, дом 10.

«Не мой район», — подумал он, повторно вдохнув запах письма и на этот раз осознав, что с трудом может оторваться от конверта.

Запах вызывал приятные ассоциации и какие-то воспоминания из глубокого детства: о бабушкином доме под Симферополем, обыкновенно заросшем сиренью, об изобилии можжевеловых дощечек, чашечек и прочего ароматного скарба, изготовленного из этого душистого материала, в большом количестве водившегося на её небольшой кухоньке.

«Посмотрим. Может, и заскочу», — решил он.

Спрятав конверт и карточку в вещмешок, Миша надел куртку, а затем закинул мешок на плечо.

Закрыв на ключ кабинет, он двинулся вниз по очень старой, изрядно стоптанной лестнице из белого мрамора, украшенной коваными перилами, сто раз вымазанными облупившейся голубой краской.

— Вы вечером не хотите сходить куда-нибудь? — робкий знакомый голос настиг его у самого выхода.

Миша обернулся и в потёмках обширного вестибюля увидел Аннушку.

Потупив глаза в пол, она стояла, опершись плечом о дверь в подсобку, всё в том же медицинском халате и белой косынке на голове.

— На свидание приглашаешь? — из полутьмы дверного тамбура сверкнули белые зубы улыбающегося Миши.

— Нет, что вы. Просто пообщаться, профессиональный интерес и всё такое.

— Пока не знаю. Я, кажется, заболел.

— Неприятность. А какие симптомы?

— Чудится всякое. Наверное, отдохну сегодня дома. Очень спать хочется. Может, на следующей неделе? Кажется, у Покровского монастыря в понедельник будет ярмарка с блинами и прочей суетой. Можем сходить после смены. Если хочешь.

— Я не против. А вы хотите сходить туда?

— Вообще-то не собирался, но ради тебя — с удовольствием. Короче, я побрёл домой задраивать пробоины в старых бортах.

Анечка искренне улыбнулась, стеснительно прикрыв рот правой рукой.

— Ясно. Поправляйтесь. И тёплой гавани вашим бортам.

— Чао! — слишком бодро ответил Миша.

Осознав это, он театрально-меланхолично зевнул и, прикрыв глаза правой рукой, едва не выронив шлем, вышел из поликлиники.