Пернатый оберег

© Яковлев А, текст, 2014

© Геликон Плюс, макет, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Глава 1

А «форд» тем временем все мчался в лавинно-машинном облаке бензиново-выхлопной вони по направлению к Разнесенску. Отмелькали по сторонам шоссе леса и перелески, их сменили коттеджи, дачи, дома и просто домишки, выглядывающие одни из-за высоченных железных или кирпичных стен, другие – из зелени садов и палисадников. А вот и величественная бетонная стела, бетонными же буквами оповещающая: «Разнесенск». И над кронами деревьев вздыбились остовы ложнокирпично-бетонных новорусских небоскребов. Мастера точечной застройки, одарив московские дворы архитектурно-типовыми титанами, наконец вырвались за пределы мегаполиса на оперативный простор столичной области. Недостроенные домины уже украсились рекламой, призывающей богатеньких Буратинок не упускать свой шанс в связи с почти гуманитарным снижением до уровня облаков заоблачных цен на квадратные метры и умильно заманивающей в ипотечную кабалу рисковых представителей нижесреднего класса. Ближе к центру города вдоль шоссе уже высились и вздымались двух-, и даже трехэтажные дома краснокирпичной дореволюционной эпохи. Но их фасады сияли жизнерадостной свежей покраской, и архитектурные долгожители явно не собирались разделять печальную участь московской гостиницы «Россия».

Большая часть города была застроена типовыми пятиэтажками. Эти новостройки второй половины прошлого века критически настроенная в отношении тоталитарных порядков элитная интеллигенция презрительно именовала «хрущобами». Это и понятно, ведь сами шестидесятники по большей части проживали в высокопотолочных «сталинских» квартирах. Однако жители довоенно-послевоенных бараков и полуподвалов, ставшие новоселами хрущоб, придерживались другого мнения. Им хрущобы казались, да и были в действительности, по сравнению с их прошлыми жилищами дворцами Шахерезады. Теперь фасады хрущёб и брежневок приукрасились расписными радугами, чтобы пооптимистичнее настроить разнесенскчан. Архитектурное благолепие портили только высоченные фабричные корпуса старинной краснокирпичной кладки. Знатно, на века работали каменщики России, которую мы потеряли. Времени оказалось не под силу разрушить их мощные, чуть ли не крепостные стены, а людям удалось только снаружи их изгадить.

Глеб где-то читал, что Разнесенск еще в девятнадцатом веке облюбовала знаменитая российская купеческая фамилия. Это были не те купцы, что в ресторанах, пуская пыль в глаза и выпендриваясь, прикуривали от сторублевой купюры. Основательные купцы знаменитой фамилии от сторублевок не прикуривали и на певичек свои состояния не растранжиривали. Все свои денежки они вложили в производство отечественных ситцев, сатинов и прочих тканей, построив краснокирпичные фабричные корпуса и такого же цвета и качества общежития и школы для рабочих. Их фабрика затем превратилась в комбинат, и этот комбинат стал красой и гордостью легкой промышленности Российской империи, а потом и Советского Союза. Ныне «краса и гордость» зияла выбитыми окнами, выломанными рамами и являла собой унылую картину запустения и разрухи. Бывшие труженики легкой промышленности, продолжающие жить в краснокирпичных общежитиях, с прекращением выпуска отечественных тканей и потерей работы все же не стали ходить без штанов и рубашек, и не похоже было, что они прямо так уж умирают от голода. Последнее было тем более удивительно, что сам Разнесенск исторически возник и развивался как приложение к знаменитому комбинату. Большинство горожан там работали, остальные этих работающих и созидающих обслуживали. А больше и работать-то было негде! Правда, уже в позднесоветское время в городе построили еще одно предприятие – так называемого среднего машиностроения. Но оно приказало долго жить своим рабочим еще раньше, чем обанкротился гигант текстильной индустрии. Тем не менее жизнь в городе не прекратила свое течение. Магазины, украшенные евроремонтом, радовали глаз широким ассортиментом. Тут вам предлагались белорусские морозильники и холодильники, китайские игрушки, китайские подушки, китайские одеяла, китайские покрывала, китайские фонарики, китайские воздушные шарики, китайские брюки, китайские куртки, китайские шорты, китайские тужурки и прочее, и прочее, и прочее. Там бери – не хочу: израильская картошка и турецкая редиска, бразильские яблоки и аргентинские помидоры, африканские бананы и таиландские киви, латвийские шпроты и эстонская салака, голландская камбала и гренландская селедка, египетский укроп и марокканский чеснок и так далее, всего не перечислишь. По улицам мимо магазинов шумел и шуршал, гремел и лязгал, воняя выхлопами и визжа тормозами, бесчисленный импортный автосеконд-хэнд. Он тоже прибыл к нам со всех концов необъятной ВТО.

Если улица гремела и воняла, а фасады зданий сияли радугами, то забордюрное пространство вдоль улиц цвело цветами, и центр центрального сквера даже украсился бронзовой композицией на тему известного чеховского рассказа. Особенно умилительно выглядела на цветочном фоне бронзовая собачка, очевидно, Каштанка, преданно глядящая своими бронзовыми глазами то ли на свою бронзовую же хозяйку, то ли на здание администрации, в котором отцы города в цветочном обрамлении денно и нощно пеклись о благе сограждан. А граждане Разнесенска и всего Разнесенского района в целом, за неимением возможности производить вещественную продукцию в связи с исчезновением реальной сферы экономики, смело продвинулись дальше по пути прогресса и вполне оправдали чаяния либеральных реформаторов о скорейшем переходе к высшей ступени развития цивилизации – постиндустриальному обществу. И даже не только к постиндустриальному, но, судя по ассортименту супермаркетов, и к постсельскохозяйственному. Хотя в этом направлении либеральные реформы пока не увенчались полным успехом. На одной из улиц Глеб увидел автобочку с надписью «Молоко», и продавщица клятвенно уверяла скептически настроенных покупателей, что продает не разведенный водой импортный сухомолочный порошок, а всамделишное молоко отечественных буренок, укрывавшихся от беспощадной поступи прогресса в потаенных схронах. А неподалеку от бочки ларечница тоже божилась и клялась, что торгует не перемороженными заокеанскими «ножками Буша», а свежими окорочками рязанских бройлеров. Ну да Бог им судья, если они лукавили.

Недоверчивые горожане тоже трудились как пчелки, в основном в сфере высоких информационных технологий, оказывая друг другу различные жизненно необходимые услуги: коммунальные и социальные, здравоохранительные и правоохранительные, регистрационные и агитационные, торговые и почтовые, ассенизаторские и приватизаторские и прочие, и прочие… Так что все состояли при делах, за исключением пенсионеров довольно ободранного вида, толпящихся у зданий Пенсионного фонда и Социальной защиты, граждан нетрезвого поведения, осаждающих пиво-водочные торговые точки, и лиц неустановленного социального статуса, слоняющихся по улицам в разгар рабочего дня с неопределенным выражением на физиономиях. Ну и, разумеется, тут же присутствовали многочисленные гости из дальнего и ближнего зарубежья, торгующие, убирающие и гуляющие, а также вольное племя их сограждан в традиционной национальной одежде, алчущее финансовых субсидий от мимопроходящих аборигенов. У наблюдателя этой идиллии возникает только один вопрос: как и почему так случилось, что сфера информационных и прочих услуг осталась без прочного индустриального фундамента на манер висячих садов Семирамиды? Возможно, какой-нибудь экономист объяснит, что новорусский капитализм, благополучно избежав стадии империализма, сразу перешел в стадию идиотизма? А как долго висячие сады Семирамиды смогут оставаться в подвешенном состоянии, то есть насколько прочна подвеска и скоро ли она оборвется, не скажет даже и экономист. Разве что с этим вопросом обратиться к тому сообразительному мальчику, который раскрыл глаза своим соотечественникам на новое голое платье короля. И мудрый малыш объяснит причину нынешнего неустойчивого положения садов Семирамиды, висящих на честном слове оффшорных инвесторов и на одной импортной петле, и предскажет будущее этого садового товарищества и всех садоводов, зашифровав свое прорицание не в катрене, на манер Нострадамуса, а в детской загадке, что больше соответствует его нежному возрасту: «А и Б сидели на нефтяной трубе, А украла, Б тоже украла и вместе с А сбежала. Кто, одураченный, останется сидеть на опустевшей нефтяной трубе?» Не зря говорят, что устами младенцев глаголет истина.

Вот и младореформаторы в годы благодетельных приватизационных реформ не раз твердили миру, что первоначальное накопление всегда осуществляется неприличными, непристойными и даже незаконными способами. Это нормально и правильно. Так было во всех цивилизованных государствах. Сегодня он душегуб, бандит, грабитель с большой дороги и даже пират, по которому виселица не то что плачет, а прямо таки рыдает, а завтра вложил награбленный капитал в бизнес – и стал достойным членом общества. Сограждане на него не нарадуются! А уж когда детки тех душегубов выучатся в Гарвардах и Оксфордах и сядут в банкирские кресла на места почивших в бозе папенек, настанет для народа не жизнь, а сплошная малина! А пока народонаселению придется потерпеть, лет этак пятьдесят, а может, и сто. Кого-то за это время обворуют или ограбят, кого-то и убьют, не без этого. Ничего не поделаешь, прогресса человечества без потерь не бывает. А пока главное – не заглядывать в чужие карманы и не спрашивать, откуда деньги. Это неприлично. Тем более что ответ заранее известен: «Из тумбочки!» Но Россия – уникальная страна! Какая-нибудь там Англия накапливала первоначальный капитал лет двести-триста, а у нас двадцать лет – и готово!

– Всё, граждане, – сказали младореформаторы, – период первоначального накопления закончился! Теперь живем честно! Понятно?

Уж, кажется, всё объяснили, по полочкам разложили, разжевали и в рот положили, а тупое население никак не поймет: то банк ограбят, то за мизерную оплату уважаемого бизнесмена в его собственном «мерседесе» взорвут. У человека сотня миллионов долларов наприватизирована, а его за такие гроши взрывать?! Тьфу! И не стыдно?! И главное, период первоначального накопления уже закончен! Вы что, не слышали?! А эти обормоты нагло отвечают:

– Это у вас период первоначального накопления закончился, а у нас только начинается!

Умные у нас были младореформаторы, да тупой народ им достался.

– Разве с таким народом цивилизованное общество построишь? – вздыхают огорченные приватизаторы. – Даже жить с ним в одной стране противно! Слава богу, денежки наши в заграничных банках. Особняки в Лондонах, Парижах и Ниццах куплены. Жены с малыми детьми там живут, а старшие уже в Оксфордах да Гарвардах, как положено, учатся. Ну а самим, зажав нос, кривя губами и скрипя зубами, приходится в этой стране иногда присутствовать… пока нефть не кончилась.

Вот такая отгадка у мальчугановой загадки. Глеб не имел экономического образования и детский возраст давно перерос. Поэтому он не стал раздумывать над перспективами висячих садов и садовых коллективов и разгадывать детскую загадку, а занялся своим делом. Куда нужно обратиться, чтобы побыстрее найти в незнакомом городе человека? Конечно, в местную полицию, которая многих знает, или, по крайней мере, о многих должна знать. Тем более о таком нерядовом семействе, как родственники Артюнянца. Возможно, и городские власти о родственниках олигарха наслышаны.

Здание городской администрации находилось в пределах видимости, и Глеб приткнулся со своим «фордом» с краю ВИП-стоянки. Автосеконд-хэнда здесь не наблюдалось, а стояли всё дорогие иномарки, и в их ряду Панов увидел полицейскую автомашину с мигалкой. Глеб подошел к водителю, показал свое удостоверение, объяснил, что хотел бы увидеть кого-нибудь из полицейского начальства, и поинтересовался, как добраться до городского ОВД.

– Зачем вам ехать в ОВД, – любезно посоветовал водитель столичному коллеге, – когда сам начальник перед вами? – и водитель указал на полицейского полковника, выходившего из административного здания об руку с начальственного вида господином в штатском.

Глеб хотел дождаться, когда начальники закончат разговор, но господа не спешили расставаться и, судя по улыбкам и смешкам, от обсуждения неотложных важных дел перешли к анекдотам. Тогда Глеб решился нарушить субординацию и, извинившись, что прерывает важную беседу, представился полковнику и сообщил о цели своего приезда.

– Артюнянц? – переспросил полковник. – Однофамилица самого? – и указал перстом в поднебесье. – Да мало ли у нас приезжих однофамилиц и однофамильцев Их не то что узнать, зарегистрировать невозможно!

– Не однофамилица, а родственница, – вежливо поправил начальника ГОВД Глеб и тоже почтительно возвел очи горе.

– Что-что?! – встрепенулся начальственного вида господин в штатском. – У нас в городе проживает родственница самого Артюнянца, а администрации об этом ничего не известно?! – и он строго воззрился на полковника.

– Не зарегистрировано у нас никаких родственников господина Артюнянца, – раздосадованно окрысился на Панова полковник. – Если бы кто-то из близких такого лица, – и начальник ГОВД опять указал перстом в небеса, – не то что проживал, а на короткое время остановился в нашем городе, я бы немедленно проинформировал об этом администрацию.

Босс в штатском полковнику не очень-то поверил и даже стал припоминать его упущения в регулировании миграционного потока. Тот оправдывался и вежливо переводил стрелки ответственности на законодательную и исполнительную власть. А Глеб понял, что невольно поставил полковника в неудобное положение и нужно исправлять ошибку, пока отношения с местной полицией не испорчены окончательно. Правильнее всего в таком положении было заболтать неловкость. Панов извинился и признал, что, возможно, произошло недоразумение и девушка, которую он разыскивает, живет вовсе не в Разнесенске, а в соседнем районе. Да к тому же она не обязательно родственница олигарха, а вполне может быть просто его однофамилицей. Полковник перестал смотреть на Глеба волком, а босс из администрации выглядел разочарованным. Развивая успех, ловкий дипломат поторопился перевести разговор на другой предмет.

Нужно заметить, что с момента отъезда в Разнесенск и даже чуть раньше – после рассказа Новикова о злосчастной судьбе влюбленного в Юлию студента, которого угораздило потом поддаться чарам Марфы и преподнести ей в знак своей симпатии цветок, – Глеба не то что мучила, не то что свербила, не то что сосала, а просто несколько беспокоила одна мысль, и даже не мысль, а малюсенькое опасение… Нет, зная предвзятое отношение Новикова к Юлии, Глеб нисколько не верил его наветам на защитницу шелудивой собачки. Но, с другой стороны, Новиков – бывший боевой офицер, и он не унизится до беспардонной лжи и клеветы в адрес ни в чем не повинной девушки, как бы она ни стояла ему поперек горла. Поэтому все факты, которые Новиков приводил в обоснование своих обвинений в адрес Юлии, имели место в действительности. Вот только выводы на основе этих фактов он делал предвзятые, а значит – неверные. Да, Юлия не любила Дэна, а после трагической гибели от Дэновой злодейской руки ее любимой кошки Клеопатры и малых Клеопатриных котятушек совсем взъярилась. Но это вовсе не означает, что именно она организовала похищение Дэна и впоследствии вымогала деньги за его так и не состоявшееся освобождение. И если суммы выкупов, полученных неизвестными похитителями Дэна, совпадали с уплаченными Юлией отступными при выделении ей земельного участка под кошачье-собачье мемориальное кладбище, то это может быть чистой случайностью. Скорее всего, и это единственное приемлемое объяснение, Юлия выклянчила деньги у матери. Неужели известная красавица, окучившая не одного миллиардера, пожалеет для единственной дочери какую-нибудь сотню-другую тысяч долларов?! И с покойным Никитой Юлия ссорилась, Глеб сам тому был свидетелем. Но не убьет же она сводного брата из-за каких-то ворон и петуха, пусть даже обрядового?! К тому же обвинение Никиты в том, что он травил Усю и Русю колбасой, купленной в супермаркете, явно несправедливое. Люди эту колбасу едят – и ничего. Почему же собачкам будет от нее плохо? Юлия хоть и упрекала Никиту в зловещем умысле, но в глубине души должна была признать, что колбаса – это все же не яд! И опять же случай с влюбленным студентом. Возможно, Юлия, не отвечавшая ему взаимностью, все же обиделась, когда неверный поклонник переключился на Марфу. Ведь обычай «сама не гам и другим не дам» среди милых представительниц прекрасного пола имеет самое широкое распространение. Юлия – чудесная девушка, но это не освобождает ее от небольших женских слабостей. Она решила наказать непостоянного кавалера. Но как? Неужели толкнуть юношу под машину?! Глеб не мог поверить, что Юлия способна на такое злодейство! Произошло недоразумение, несчастный случай! Еще известный классик русской литературы Серебряного века в своей не менее известной повести описывал, как юная девушка, демонстрируя возлюбленному свою колдовскую силу (об экстрасенсах и детях-индиго в ту пору и слыхом не слыхивали) заставляла молодого человека раз за разом падать на ровном месте. То же и Юлия проделала с легкомысленным студентом. Но на большее, чем шишка на лбу ее обидчика, юная мстительница не претендовала. Увы, она не предполагала, что юноша шлепнется посреди проезжей части дороги, аккурат перед машиной. Еще слава богу, что парень отделался относительно небольшой травмой!

Однако это – информация к размышлению, звучащая предостережением. Глеб помнил, с какой язвительностью Юлия высмеивала его за общение с Марфой. На чисто служебный интерес Глеба к Дуне она отреагировала не лучше. А если она узнает, что Глеб поехал в Разнесенск, чтобы с Дуней увидеться? Виконт д’Ал де Ла Панини надеялся, что красавица-индиго под машину его все же не пихнет, пожалеет. Но и ходить с фингалом на лбу – перспектива не из приятных. Нужно было от греха подальше обидчивую экстрасенсорку как-то умилостивить. Самый короткий и верный путь к ее сердцу Глебу был хорошо известен, и его взгляд не зря остановился на бронзовой Каштанке.

– Любуюсь на эту высокохудожественную скульптурную композицию, – льстивым тоном обратился он к боссу из администрации, указывая на бронзовую собаколюбицу и ее подопечную. – Просто чудо! Особенно мне нравится изваяние собачки. Видно, администрация Разнесенска душой болеет за братьев и сестер наших меньших и, уж коли запечатлевает их даже в бронзе, наверняка открыла приют и для живых, но бездомных шавочек.

– Ну да! – сердито возразил папа города. – Это вы там, в Москве, с жиру беситесь, с ума сходите от избытка денег. А у нас бюджет – ноль целых, хрен десятых. Градообразующие предприятия-то обанкротились! Кстати, вы знаете, сколько стоит содержание в приюте одной собаки? Выходит сумма побольше, чем затраты на солдата в армии! Мы концы с концами связать не можем, а вы говорите о каком-то собачьем приюте!

– Но если у такого приюта есть богатый спонсор, его содержание не только не убыточно, а напротив, прибыльно для городского бюджета. Не говоря уже о том, что приют даст новые рабочие места. А то у вас, я вижу, с этим проблемы. Да и взаимопонимание с богатыми людьми тоже чего-то стоит! И я знаком с состоятельным благотворителем, который такое взаимопонимание особенно ценит.

Услышав о взаимопонимании, чиновник администрации оживился, в глазах у него затеплился огонек, и он заверил посланца потенциального благодетеля, что в душе-то всегда мечтал помогать бездомным собачкам, да финансовых возможностей не было. А если этим благим делом заинтересовался богатый спонсор, то он «за» двумя руками. На прощание добрый чиновник вручил Глебу свою визитку и попросил передать его персональный (это слово он особо подчеркнул) привет щедрому благотворителю. А полковнику предложил оказать заезжему собачьему коммивояжеру самое активное содействие в выполнении его благородной миссии. Что именно подразумевал администратор под благородной миссией – содействие в знакомстве с богатым Буратинкой с небольшим собачьим приветом или поиски однофамилицы Артюнянца, – он не уточнял. Собаколюбивый чиновник удалился по своим административным делам, а за ним отбыл на машине с мигалкой по делам правоохранительным и полковник, также пообещав Глебу всяческое содействие вплоть до немедленного задействования личного состава ОВД для поисков таинственной однофамилицы олигарха.

Не преминул полковник и напомнить, что, коль скоро богатенький спонсор расщедрится на создание собачьего пансионата и на финансовое (лучше валютное) обеспечение его дальнейшей плодотворной работы, ОВД в его лице не останется в стороне от благого дела и обеспечит охрану правопорядка вокруг и около этого благотворительного учреждения за буквально символическую оплату. Опять же лучше в у. е. И добрейший полковник тоже вручил Панову свою визитку, наказав передать ее с выражением совершеннейшего его почтения богатенькому Буратинке, у которого, видно, денег куры не клюют, раз он расщедрился на такое обалденно благородное мероприятие. Глеб обещал визитку спонсору передать, а от полицейской помощи пока отказался, поостерегшись ненароком подставить разнесенских коллег. Ведь если какой-нибудь подчиненный полковника заявит, что ему известна родственница Артюнянца, проживающая в Разнесенске, получится, что этот всезнайка компетентнее своего начальника. А какой начальник такого подчиненного потерпит?! И Глеб решил искать Дуню самостоятельно, и найти ее, как он полагал, не составит большого труда. Судя по возрасту девушки, минуло не больше двух-трех лет с тех пор, как она закончила школу. Дуня – особа яркая, заметная, да еще и носит такую знаменитую фамилию. В школе ее наверняка прекрасно помнят, и что еще более ценно – знают, с кем Дуня общалась, кто числится в ее близких и лучших подругах. А побеседовав с ее настоящими или бывшими подругами, тем более – с близкими и лучшими, можно узнать о Дуне такое, чего она о себе никакому следователю никогда в жизни не расскажет.

Ближайшая школа размещалась как раз в краснокирпичном здании, построенном дореволюционными Тит Титычами еще в девятнадцатом веке, но могучестенный домина следовать примеру московских гостиниц, возведенных в эпоху послесталинской оттепели и брежневского застоя, явно не собирался. Всем своим надежным и солидным видом он как бы говорил от себя лично и от лица, то бишь фасада, всех своих краснокирпичных собратьев: «Полторы сотни лет простоял и еще столько же простою и надежно прослужу своим обитателям, не подпускайте только ко мне московских прохвостов от бизнес-строительства».

Полюбовавшись на свежеокрашенные кирпичные стены, Глеб вошел в здание и сразу же был остановлен бдительным охранником: школа охранялась, как секретный режимный объект. Это тоже было следствием и последствием благодетельных пореформенных перемен. Пришлось предъявлять охраннику удостоверение, чего Панову не хотелось делать. К чему всех извещать, что Дуней интересуется полиция? Однако проникнуть в директорский кабинет другим способом не представлялось возможным.

Директриса, полная женщина лет под пятьдесят, в темном строгом платье и со строгим выражением лица, тем не менее встретила Глеба радушно. А на его вопрос, не помнит ли директриса, училась ли у них год-два назад некая Дуня Артюнянц, родственница известного олигарха Артюнянца, ответила риторическим вопросом:

– Разве бы моя школа так выглядела, если бы у нас учился ребенок самого Артюнянца?! Евроремонта нет, в кабинете информатики компьютеров раз-два и обчелся, и с другими кабинетами дела обстоят не лучше! Слава богу, у нас в девятом классе учится сын местного состоятельного бизнесмена. Вот, его щедротами хоть снаружи удалось школу покрасить. С ужасом думаю, что будет через два года, когда Вадик уйдет от нас во взрослую жизнь. Это раньше, при Советах, к каждой школе было прикреплено шефское предприятие. Бывало, придешь в заводоуправление, а за спиной потихоньку стонут: «Опять она пришла чего-нибудь выпрашивать…» Но я такие несознательные высказывания быстро пресекала: «Ваши дети у нас учатся? Ваши! Вот и помогайте школе! А будете жадничать – пойду в райком! Там вас так пропесочат – не то что стекла, которые ваши же чада и выбили, вставите, но и на новые рамы придется раскошелиться!» И помогали, потому что знали: никуда им все равно от нас не деться… А сегодня все предприятия частные, да они и обанкротились. Магазины тоже принадлежат частным владельцам. Если у хозяина ребенок у нас не учится, что ему до нашей школы?! Теперь каждый директор спит и видит, как бы залучить в свою школу дочку или сынка богатого бизнесмена. Конечно, этой принцессе на горошине и принцу голубых новорусских кровей придется оказывать соответственные королевские почести. И все учителя предупреждаются: «Чтобы ни-ни!» Но зато и школа от их папули много поимеет, не придется ей хиреть в нищете… А вы спрашиваете, помню ли я, училась или нет у нас родственница самого Артюнянца?! Да мы бы вокруг нее всем педсоветом хороводы водили, так что мудрено было бы не запомнить! Но кого не было, того не было. Дуни-то учились, и не одна, вот только Артюнянцевых родственниц среди этих Дунь не сыскать!