Рассказы отца. Как выживали на той войне

© Яковлев Ф.Л., 2004

Светлой памяти отца посвящаю…

Вместо предисловия

Как известно, родителей не выбирают. У всех они разные – кому-то везет больше, кому-то меньше, и обсуждать здесь нечего. Но пока живешь, набираешь свой собственный опыт, постоянно возвращаешься к вечной теме отцов и детей, все обдумываешь и постепенно начинаешь понимать, что твои успехи (если они есть) – это, как правило, в значительной мере заслуга родителей. Мне в этом смысле действительно повезло и с отцом и мамой, да и с нашим (в первую очередь – их, конечно) окружением. Отец у меня был по-своему выдающейся личностью, хотя особых наград не имел, заметных постов и должностей не занимал. Он умер почти пятнадцать лет назад, в 1990 году, когда ему было шестьдесят пять. Это и тогда не считалось солидным возрастом, а сейчас, для сферы науки, например, где я тружусь, – самый расцвет сил. К тому времени отец уже был на пенсии пять лет, постепенно восстанавливаясь после трех инфарктов, которые произошли в течение полугода после того, как ему исполнилось шестьдесят. На пенсию он ушел из мастерских при крупном научном институте в нашем небольшом наукограде. Я хорошо помню в общем-то двойное потрясение от его смерти и похорон. С одной стороны – острое ощущение потери, как если бы неожиданно остался на сильном холодном ветру, а всякое прикрытие от этого ветра исчезло, и теперь сам, без всякой помощи и советов должен всему этому противостоять, более того – прикрывать собой других, за кого волею судьбы с этого момента отвечаешь в полной мере. Другое потрясение было хорошим. На похороны простого вроде бы слесаря-лекальщика пришло очень много друзей отца и уважаемых в нашем городе людей. Для меня это было совершенно неожиданно – я всех связей отца по работе, конечно, не знал, как и не знал, с кем и как он дружил. Это было похоже на неожиданный последний и очень сильный урок со стороны отца своим собственным примером – если жить правильно, то люди это всегда понимают верно и очень ценят.

Сейчас, конечно, уже многое у меня в голове уложилось, я, как мне кажется, начинаю понимать его жизнь, то, что он хотел сделать в жизни, чего достиг, а что осталось несделанным. Чаще всего вспоминаются его рассказы о войне, о работе, о том, как он учился в техникуме, конечно, о его родителях. Рассказы эти стали появляться не сразу. Когда я учился в школе, их, как мне кажется, особенно и не было, хотя, не исключаю, что я мог просто их не очень-то и запоминать. А вот позже, уже когда я учился в университете и в аспирантуре и приезжал к родителям, у нас часто возникали спокойные обсуждения каких-то текущих насущных проблем, и во время этих разговоров отец, после каких-то моих вопросов, начинал вспоминать разные эпизоды из своей жизни, часто – военного времени. Сейчас я понимаю, что у отца был очень ясный ум и он хорошо все помнил, потому что всегда старался искать внутренние связи между явлениями и событиями. Иногда, когда либо у нас были гости, либо мы были у кого-то в гостях, я обнаруживал, что отец о чем-то рассказывает еще кому-то; это тоже запоминалось. Похожие разговоры в те времена у меня возникали и с другими фронтовиками, в первую очередь, конечно, с тестем (умершим позже, в 1998 году), который тоже воевал. Недавно я с некоторым удивлением обнаружил, что обладаю о том времени сведениями, которые какими-то своими сторонами остались неизвестными и никак нигде не зафиксированы. Произошло это просто: я в свою очередь при случае кому-то пересказывал отцовские рассказы, и люди слушали с интересом. Почти одновременно, в течение примерно полугода, два или три человека предложили мне все это записать. Мне эта мысль показалась не лишенной определенного интереса. В графоманы попасть риска у меня как будто нет – по работе дел, мягко говоря, хватает и времени свободного не наблюдается никакого, но час-другой посидеть вечером за компьютером (когда жена и дочка уже спят, а моя многолетняя бессонница все равно спать не дает) – почему бы нет?

В этих рассказах встречаются, разумеется, конкретные обстоятельства, цифры, даты. Если что-то из этого меня особенно интересовало, я пытался прояснить, читая историческую литературу или обращаясь к другим источникам. Некоторые сведения удалось уточнить. Однако я не историк и не могу ручаться за фактическую точность всех сведений, поэтому, если читателя, в свою очередь, какая-то информация заинтересует и он захочет на нее сослаться, это следует иметь в виду. Для меня важно было, как именно и чем события запомнились их участникам.

Отцовские рассказы обладали интересной особенностью. Они представляли собой, как правило, описание каких-то свойств или решений людей в определенных непростых обстоятельствах. (Иногда отец рассказывал о технике или о природе, но это было значительно реже.) Поэтому рассказы короткие настолько, насколько это нужно для достижения цели каждого рассказа. Сохранить отцовский стиль и стиль других рассказчиков, передать дословно прямую речь я, конечно, не могу, но, полагаю, это и не очень важно. Интерес для меня сейчас представляет другое – попытаться передать то неуловимое свойство (спокойствие или уверенность в своих силах – не знаю, как определить), которое появилось у людей, выживших и победивших в той войне, и которое заметно их отличало от невоевавшего поколения и от тех, кто фронт не прошел. Конечно, есть и еще одна, сугубо второстепенная цель – попытаться хотя бы так противостоять воззрениям (совершенно «инопланетным», что ли), в соответствии с которыми наша Великая Отечественная была всего лишь малозначащим эпизодом в голливудской истории о борьбе всемирной демократии за осуществление прав мамы рядового Райана на жизнь ее сына.

Фуражка и пилотка

Отец как-то раз чертыхнулся, глядя в телевизор, по которому показывали в новостях или в «Служу Советскому Союзу» сюжет о боевой учебе мотострелков. Из БМП выскочили солдатики во главе с командиром. Он, что-то крича, широко развел руки, в которых были два ярких флажка. Очевидно, по ходу учений надо было, чтобы бойцы развернулись в цепь для наступления.

– Ну вот, опять показуха! Да в реальном бою этот олух царя небесного и двух секунд не проживет.

– Почему, пап?

– Да потому что противник, если не дурак, всегда в первую очередь старается попасть в командира: если он его убьет, то атака либо сразу захлебнется, либо ее легче будет отбить. Я был командиром взвода и всегда ходил в солдатском обмундировании – в пилотке и в гимнастерке, и сапоги кирзовые, только звездочками на погонах и отличался. Да и то всегда имел при себе ППШ, хотя он мне и не положен был, и ремень от автомата эти звездочки мне прикрывал. А зачем мне знаки отличия? Мой взвод меня и так знает, в роте и в батальоне, кому нужно, я хорошо известен, если надо, найдут! А красоваться на войне не перед кем. У нас в батальоне был один эпизод. Прислали лейтенанта. Уж не знаю, где он служил, но пороха не нюхал, это точно. Новенькая фуражка с кокардой, китель, сапоги начищены – все по уставу, как с картинки, франт франтом. Ну, ему, конечно, сказали, что так не делают, но он не послушал, гордость проявил. А стояли в обороне. На второй же день он с биноклем из стрелковой ячейки стал наблюдать за противником. Несколько минут только и понаблюдал – как раз под кокарду ему немец пулю и влепил. Вот так. Война – не игрушки, а немцы – народ серьезный и старательный.

Уже недавно в связи с юбилеем Сталинградской битвы по телевизору слышал воспоминания о Чуйкове. Так оказалось, что он тоже не стремился формой выделяться – поверх своего генеральского обмундирования всегда носил комбинезон наподобие танкистского без знаков различия.

Командир взвода штрафников, молодой лейтенант

Вообще-то, конечно, надо начать с того, когда и как мой отец попал на фронт. Год рождения моего отца – 1925, март месяц. Значит в 1943 ему было 17 лет, а в 1945, когда война закончилась, ему уже было двадцать. Как он рассказывал, там, где он родился, в городе Красный Холм Калининской области, в январе 1942 года из десятиклассников был организован отряд по борьбе с диверсантами. Их обучили основам военного дела и держали в готовности на всякий случай. Вот из этого отряда его и призвали в армию и направили в Смоленское снайперское училище, которое было в эвакуации в Сарапуле. Курс обучения был один год, по окончании, в конце 1943 года, всем присвоили младших лейтенантов и направили в действующую армию. По рассказам отца получалось так, что он почти сразу попал в наступление – их часть в составе 60-й армии брала Житомир. Что за часть, как это происходило, он сам не уточнял. Я впервые понял, что это было «совсем не слабо», как теперь говорят, на его пятидесятилетии, когда в очередном тосте кто-то из гостей упомянул, что отец командовал штрафным батальоном, а отец, усмехнувшись, тут же уточнил, что вовсе даже только взводом. А еще лет через десять, в поезде, разговорившись с попутчиком, полковником в отставке, и рассказав ему про отца, вдруг узнал от него, что существовала в то время такая практика – молоденьких лейтенантов, сразу после училища, назначать командирами штрафных взводов. Сначала я был в большом недоумении – это за что? А потом понял – а как еще быть? Если боевой офицер провинился, то его лишают всех званий и посылают в штрафные роты рядовым. И доверять такому взвод нельзя. Из солдат-штрафников еще могут назначить кого-то командиром отделения, но командиром взвода – нельзя. Командир роты может не быть штрафником – в атаку со всеми идти не обязан, а командир взвода – идет вместе со всеми. Назначать опытного офицера не за что и жалко, а лейтенанта молодого – самое оно. Покидают штрафные роты, как известно, только двумя способами – по ранению, «до первой крови», или если убит. Как я понимаю, на лейтенантов это правило тоже распространялось. Об этом периоде рассказов отца я почти не помню. Иногда он ссылался на то, что на войне со всяким народом приходилось вместе быть, поэтому «сейчас нервы иногда и подводят». Запомнилось еще, как он объяснял, как бегут в атаку и в чем отличие штрафников и морских пехотинцев от всех остальных частей.

– Когда бежишь в атаку, целиться в кого-то некогда. Ты должен бежать 3-4 секунды до намеченной заранее ямки, а пока бежишь, успеть наметить следующую. Чуть задержался, заметался, тут в тебя обязательно попадут. Мне это опытные солдаты сразу объяснили, как только я на фронт попал. Это одна из премудростей боя, кто ее освоил, живет дольше, это точно. Обычно ведь как бывает – в отделении до наступления десять человек, из них трое или четверо – опытные, обстрелянные. Заканчивается наступление – осталось четверо: трое «стариков» и, может быть, один молодой, освоившийся. Остальные или ранены или убиты. Отделение опять пополняют, и хорошо, если опытными бойцами, после госпиталя.

– Есть только два рода войск, которые если поднимаются в атаку, то уже не ложатся, – морская пехота и штрафники. Если немцы всех не убьют, то до их окопов они обязательно доберутся, назад не отходят.

– Это почему, пап?

– Вот так в Красной Армии было заведено. У немецких командиров единственная на этот случай была забота – оценить в начале атаки наших, хватает ли им плотности огня, чтобы всех успеть пострелять, или надо в какой-то момент, а лучше сразу, бросать позицию и уносить ноги. Так что черных бушлатов или тельняшек и штрафников немцы боялись.

Снаряд из «Тигра»

– Мой взвод сидел один раз в двухэтажном доме, отстреливались от немцев. Я был на втором этаже. Вдруг слышу – шум танкового двигателя. Выглядываю. И вижу, что из переулка выдвинулся «тигр» и уже доворачивает свою пушку на наш дом. Куда деваться? Ну, я крикнул, чтобы все дом покинули и прямо со второго этажа – метров шесть высоты – как был, с автоматом и вещмешком – вниз, на бетонную мостовую. Хорошо, ноги не поломал, но «осушил» их крепко. Равновесия, опять-таки, не потерял, и сразу – бегом до другого переулка. Только за угол повернул – выстрел и дом завалился. Кто успел выскочить и убежать, те и уцелели.

(Уже от мамы, то ли этот же эпизод, то ли другой, похожий, прозвучал так. «Сидели в отдельно стоящем доме, отстреливались. Падает тяжелый снаряд перед домом, взрыв. Через минуту – за домом, такой же взрыв. Вилка! Сразу, кто успел, из дома убежали, еще через минуту – снаряд прямо в дом.»)

Мина у бруствера

– Наблюдал в бинокль из стрелковой ячейки за немцами. Очнулся в медсанбате. Оказывается, немец из миномета аккурат передо мной мину положил, полуторакилограммовую. В метре с небольшим. Хорошо, что ячейка правильно была сделана – было понижение перед бруствером, и я был в каске, как полагается. В момент взрыва удар по голове получил – здоровый осколок от этой мины прямо по центру каски вскользь прошел, вмятину оставил, но голову не зацепило. Так что ранения не было, только контузия – сознание потерял, отключился сразу и надолго. Ну, ребята, конечно, тут же до врачей дотащили. Три дня пришлось отлеживаться в медсанбате, рядом с передовой.

Немец с пулеметом и наш минометчик

– Немец с пулеметом засел на «нейтралке» и лупит, не дает головы поднять. А я как раз на НП был, наблюдал этот эпизод. Минометчикам приказ – уничтожить. Капитан по телефону «трубка 5 – трубка 6» корректирует стрельбу. А немец лежит в ямке. Одно деление на прицеле – мина перед ним в пяти метрах, другое – позади в пяти метрах. Ну, никак не зацепишь – он только немного переждет и опять стреляет: немцы в этом смысле упорны – приказ выполняют до конца. Тогда капитан по одному телефону командует «трубка 5, но без команды – не стрелять!» и почему-то бежит к другому, вызывает свою позицию. «Ваня! Когда мина по стволу пойдет, сверху по нему ладонью шлепни! Понял!? Огонь!». Смотрим – только пулемет из этой ямки вверх вылетел. Попал.

Турник в дверях в каптерку (хозяйство «Бороды»)

– Когда сразу после войны стояли в Австрии, боеготовность была на очень хорошем уровне, все старались. Командир полка наш был с бородой (так указатели на дорогах везде по тогдашней манере вокруг и стояли «Хозяйство Бороды»), себя держал в форме и следил, чтобы все не расслаблялись. Почти каждую неделю какое-нибудь соревнование устраивал для всего полка. То прыжки, то бег, отжимание или подтягивание. А у нас в роте старшина придумал – стояли в каком-то немецком доме с высокими потолками и двери тоже высокие, метра по два с лишком, так он в дверях своей каптерки, почти сразу, как ее занял, прибил хорошую рейку – подтягиваться. Входит в каптерку – до рейки подпрыгнет, подтянется и потом только войдет. И выходит так же – обязательно подтягивается, даже если очень спешит. А знаешь, как часто старшина в каптерку входит – выходит?

– Нет.

– Считай каждые пять-десять минут то туда, то обратно. За день таких подтягиваний набегает очень много. И вот была история. Месяца через два Борода устраивает соревнование по подтягиванию: весь полк, кто свободен от дежурства, собрался на стадионе, охотники выделиться подтягиваются на турнике, а весь полк хором считает: «Раз, два, …десять, ууу, мало, слабак!», «Раз, два, …пятнадцать!! Молодец!». Выходит наш старшина. Начинает подтягиваться, свободно так, не спеша. Считают: «Раз, два, … двадцать, двадцать один…» и замолкли – он-то подтягивается так же легко и не спеша, как и начал! Так и молчали, а он подтянулся сорок восемь раз! Вот так!

(Когда мне было лет семь, а брату – четыре, отец принес домой стальную трубу и укрепил ее поперек коридора на высоте два с небольшим метра. Сам он немного подпрыгивал, чтобы достать, мне приходилось с табуретки прыгать, а брата подсаживали. А когда подросли, то правило «проходишь – подтянись» действовало почти всегда. В школе я без проблем подтягивался по 12-15 раз, а иногда и до 19, а одноклассники не каждый и десять раз могли подтянуться. И сейчас у меня в квартире в коридоре висит на лямках короткая палка – не каждый раз, конечно, но когда прохожу, подтягиваюсь. Как-то недавно начал мучить остеохондроз – плечо заболело, специально стал чаще и по несколько раз подтягиваться, и все прошло.)

– А вообще Борода любил примерно раз в месяц проверять боеготовность. По своему плану, а для нас неожиданно, объявляет тревогу: на построение полка в полной боевой готовности – десять минут, и колонной – за ворота. Он впереди с пистолетом в кобуре и планшеткой, все за ним с полным вооружением. Но, правда, тяжелее пулеметов у нас вооружения никакого не было – обычный пехотный полк. И идет Борода не всегда по дорогам, а чаще по компасу через лес. Если небольшое озеро попадается на дороге, то он предупреждает, что впереди – переправа. Все уже знают, готовятся, особенно пулеметчики, – то бочку пустую где прихватят, то пару бревен посуше, ремнями или веревками связывают. Борода когда подходит к озеру, пистолет перекладывает в планшетку, ее держит на весу и – вплавь, а весь полк – за ним. И ничего, как-то выплывали и вооружение переправляли, ни разу ничего не утопили. А он на другом берегу еще и встречает, проверяет, в каком состоянии оружие – готово ли к бою.

Прорыв колонны

– Где-то подо Львовом уперлись в немца, стоим уже несколько дней. Линия фронта проходит поперек долины, а по долине идет дорога, вполне приличная, не проселок. Сил у нас и у немцев примерно одинаково, но немец сидит в обороне, на нас не давит, поскольку Львов и так почти окружен. А метрах в двухстах в тылу за нашими окопами вся долина довольно круто поворачивает, и что там, за поворотом, ни нам, ни немцам не видно. И вот около полудня слышим сзади – гул моторов. Смотрим – выезжают из-за поворота несколько автомобилей «Додж 3/4» американских с нашими реактивными установками. Автомобили эти были немного покрупнее «виллиса», а реактивная установка – не от «катюши», поменьше, может быть – авиационная. Водитель там сидит слева в отдельной кабине, а справа от него – установка и направляющие стоят почти горизонтально. В установке то ли шесть, то ли восемь реактивных снарядов. А у водителя – кнопка запуска. И вот только первый автомобиль повернул и встал вдоль долины, водитель прямо на ходу нажимает эту кнопку и снаряды с небольшим интервалом начинают лететь в сторону немцев. И никуда он особенно, судя по всему, попадать и не собирался, потому что разброс этих снарядов был большим: то он ямку объедет, а снаряд в склон долины долбанет, то машина в другую ямку немного нырнет – так чуть по своим не влепит. Как только у первой машины боекомплект весь вылетел, она отворачивает в сторону, водитель вылезает и по-быстрому из кузова берет другие снаряды и заряжает свою установку. А в это время уже вторая машина пускает свои снаряды, а за ней идут в готовности еще штук десять «Доджей». Первая машина как готова, встает в хвост последнему «Доджу», едет и ждет своей очереди стрелять. Таким порядком они едут и непрерывно стреляют. Ну, в общем, шороху навели – немцам ничего не видно за разрывами и за дымом, они только по сторонам кинулись, подальше от этого безобразия. Да и наши немного растерялись – не знал же никто, что происходит, тоже в стороны стали расползаться. Так эти «Доджи» и проперли через нас и через немцев. А за ними – Т-34, броневики, грузовики с пехотой, с грузами, целая колонна, батальон пехоты, не меньше. Ну и замыкали всю колонну тоже танки. А когда колонна шла через немецкую полосу обороны, и танки, и пехота тоже не стеснялись, если нужно, стреляли. Длилось это не долго: минут через двадцать, тридцать уже все затихло – этой колонны как и не было. Так и ушли они по этой дороге в тыл к немцам выполнять какую-то свою задачу.

Кто такой снайпер

– Папа, а ты как снайпер часто воевал?

– Да нет, не стремился. Но если по делу требовалось, куда надо мог попасть. Нас в училище хорошо натренировали – и теорию подробно давали и практика была: стреляли чуть ли не в классе. За преподавателем была мишень, а за ней улавливатель – из стального листа устройство, похожее на граммофонный рупор. Пуля пробивала мишень, попадала в раструб и по спирали закручивалась в трубе, а потом падала в цинковое ведро внизу. В конце войны как-то один старшина, хохол – всегда первым быть стремился – вынудил меня поспорить, кто лучше стреляет. Придумали, как определить. Выбрали цель – перед склоном горы у дерева горизонтальную нетолстую ветку тряпочкой пометили. Расстояние – 500 метров. Ну, вот я эту ветку отстрелил, а он не смог. Винтовка у меня была наша, как правило. Одно время использовал трофейную – не немецкую, а канадскую. У этой оптика была очень хорошая, и патрон помощнее. Сама винтовка, правда, была тяжеловата. Да и не очень долго она у меня была: попали как-то под минометный обстрел, надо было быстро отходить, как ни жалко было, пришлось ее бросить. Тут дело такое: то, что за тобой записано, обязан из боя вынести, даже если и вышло из строя. Иначе получится, что бросил оружие, значит испугался, а это уже почти трибунал. А трофейное не записано, поэтому если иначе не получается, оставляешь его.

– Снайпер обычно на фронте живет недолго. Найти позицию, замаскироваться, дождаться появления цели и попасть – не очень сложно. Сложно в живых потом остаться. Ну, представь – обнаружили разведчики немецкий блиндаж, батальонный наблюдательный пункт, например. И есть ход сообщения к нему, который с какой-то точки просматривается. Снайпер оборудует ночью свою позицию где-нибудь на нейтральной полосе и ждет. Бегают по ходу немецкие солдаты – он не стреляет. Проходит какой-нибудь старший офицер, майор, например, он его убивает. То есть звучит одиночный выстрел. Если целый день было более-менее тихо, то понятно, что это снайпер выстрелил, а не шальная пуля прилетела. Раз так, сразу идет команда – наблюдать и доложить, где что есть подозрительного. Либо шевеление кто заметил, либо стекло прицела на солнце блеснуло, либо просто есть только одно – два места, где можно занять позицию. Немцы обязательно устроят стрельбу, а могут и артиллерию даже запросить. Особенно плохо, если под деревьями лежишь, а не в чистом поле. С одной стороны – легче замаскироваться, а с другой – немец может минами закидать, тогда шансов уцелеть немного. Мина она в момент выстрела взводится – стержень с острием, что напротив капсюля, освобождается. Поэтому при падении, если мина, например, чуть заденет за ветку, стержень сдвигается, касается капсюля, мина взрывается в воздухе. А осколки дождем сверху все накрывают. Так что у снайпера жизнь фронтовая совсем не сладкая. Каждый удачный выстрел может стоить жизни.

А одну историю о выстреле снайпера, но немецкого, недавно мне пересказала со слов отца моя мама. Отец, как я понимаю, в начале своего пребывания на фронте, один раз после того, как совсем стемнело, с товарищем вышли из окопа и решили перекурить. Спичку зажег товарищ отца и сам стал первым закуривать. Через две-три секунды с немецкой стороны ударил выстрел, пуля попала в голову тому, кто закуривал и убила на месте. Это, конечно, было для отца потрясением: мог ведь и он начать закуривать, а кроме того – как точен и неленив немец! Видимо, из таких эпизодов и начинал формироваться фронтовой опыт.

Платцдарм

Несколько историй отец рассказал примерно об одном и том же длинном эпизоде. Началось это так. Я посмотрел фильм по Бондареву «Батальоны просят огня» и спросил у отца, были ли такие эпизоды, когда солдат на плацдарме бросали без прикрытия.

– Нет, таких эпизодов там, где я воевал, не было. Весной 45-го мы через одну небольшую речку батальоном переправились. Лед еще был, но уже рыхлый, с трудом перебросили только несколько станковых пулеметов. Немцы нас в первый момент сбросить не успели. А лед через день или два унесло. Командование сразу не решило, наш плацдарм будет расширять или один из соседних – было еще два или три в нескольких километрах. Но прикрытие дали сразу. Утром, только рассветет, с основного берега поднимают на тросе аэростат с наблюдателем, и этот наблюдатель целый день управляет стрельбой артиллерии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.