Точка возврата

Любые совпадения с реальными людьми, компаниями,

событиями являются случайными.

Глава 1

…– Спишь? Ну, прости! Не смогла удержаться от звонка. Женька, у меня тако-ой мужик появился! – Судя по тексту, Нинэль, в миру Нинка Мелентьева, была навеселе. – Тайфун, ураган просто! Ну, честно! Такого со мной еще не было!

Последнее время всех мужчин Нинка сравнивала с ветрами.

По Нинкиной классификации, характеристики мужчин выглядели примерно так: бриз – пробежит по душе, как погладит, освежит и потеряется над морской гладью. Самум – иссушит, доведет по полного обезвоживания. Мистраль – холодом несет, в жару не согреешься, зефир – наоборот, радостный, легкий, теплый ветерок, не дует, а струится. Существовали, конечно, и другие разновидности, о которых у Нинки не было практических знаний. Вот, к примеру, с этим ее тайфун-ураганом Мелентьева столкнулась впервые. А ведь где-то, вне поля зрения Нинки, оставались еще муссоны, соранги, пассаты, бореи и еще куча разных ветров.

– Ты из-за этого звонишь? – Женька сонным глазом поглядела на часы: стрелки показывали второй час ночи. – Нинка, ты фашистка.

– Между прочим, мои западные партнеры опубликовали твое фото на сайте невест, – сообщила Нинка-Нинэль и затихла.

Нинэль Мелентьева руководила брачной конторой «Веста» (в честь греческой богини домашнего очага) и после гибели Жениного мужа Андрея уже три года подряд каждую весну и осень не оставляла попыток выдать подругу замуж.

– Опять? – Женька закрыла глаза и бухнулась на подушку. – Не надоело?

– Надоело, но куда деваться? Кто еще, кроме лучшей подруги, возьмет на себя заботу о твоей женской судьбе? Я чувствую ответственность за тебя. Ты такая неприспособленная. Тебя нужно опекать. Пока это делаю я, но со временем найдется мужчина, который возьмет на себя эту почетную обязанность.

Нинка в упор не хотела видеть очевидного: за три года ни одного добровольца так и не нашлось.

Женька обычно язвила:

– Ага, начался весенний (осенний) армейский призыв. По Конституции служба в армии тоже приравнивается к почетной обязанности.

Способность язвить ночью не проявлялась, Женька зевнула с хрустом, до слез:

– Нин, будь человеком. Завтра мама в пять утра начнет на свидание к врачу собираться, поспать не даст, да ты еще тут.

– У нее что, мужчина появился? – Профессиональная сваха, Нинэль всех мужчин, невзирая на семейное положение, звание, состояние здоровья и возраст, заносила в картотеку. Если мужчина оказывался женатым, она говорила, что это ненадолго и тоже заносила в картотеку.

– Нет, женщина, участковый врач в поликлинике.

– Вот скажи на милость, зачем Вере Ивановне в поликлинику? Она здоровее вас с Темкой.

– Она так не считает.

– Распустила ты всех, мать, вот что я тебе скажу.

– Они сами распустились. Я тут ни при чем, – сонно отбивалась Женька. – Нин, я спать хочу.

– Спи, если можешь, – смилостивилась Нинка, и в трубке раздался сигнал отбоя.

Женя закрыла глаза, поворочалась, устраивая под головой подушку. Перья в подушке сбились в комья, комья с поразительной неуступчивостью продавливали голову. Нинка как приговорила: из мозговых глубин вместо сна всплывали мучительные воспоминания.

Муж Андрей на шикарной, навороченной «Ямахе». Она в роддоме. Похороны. Да, еще кукла…

…Женька пошла в отца: светло-русые волосы, круглые, большие, серо-голубые глаза, маленькая, симпатичная картофелина вместо носа и небольшой ротик бантиком. Узнаваемое, всем и каждому родное, славянское лицо. «Девушка, мы не знакомы?» – слышала Женька сплошь и рядом. Или: «Мы не встречались?». Еще один вариант: «Где-то я вас видел» – мужчины не были изобретательны… Кроме Андрея.

С Андреем они столкнулись на пешеходной зебре. Хаустова (тогда еще Лебедева) прошла мимо, обратив внимание на психа, уставившегося на нее, точно она была привидением.

На светофоре зажегся красный, а Андрей как вкопанный стоял на проезжей части и не отрывал глаз от Женьки, пока ему не посигналили. Тогда он сорвался с места, догнал девушку и забежал вперед: «Слушай! Подожди! В «Детском мире» кукла продается с твоим лицом. Не веришь? Пошли, сама увидишь». И он потащил ее в магазин игрушек, недалеко от которого они столкнулись.

Кукла была великолепна. С фарфорового личика смотрели на мир до странности живые голубые глаза, чуть приоткрытые губы бантиком, а над ними – малюсенькая картофелинка вместо носа, в точности как у Женьки. Младшая сестра, нет – уменьшенная копия Лебедевой.

Женя не могла отвести глаз от наряда: чепчик и сарафан с рубашкой в этно-стиле, все с натуральным кружевом, все по-взрослому, все серьезно. Кукла стоила запредельных денег – три мамины зарплаты.

Андрей тогда сказал, что кукла несет родовой этнический код, скрытые символы, укрепляет семейные связи, а с такими чертами лица (в особенности, круглыми большими глазами) вызывает желание защищать и заботиться о ней – в общем, рассказал много интересного и умного. Женька, конечно, развесила уши …

Андрей тогда пообещал, что кукла будет Жениной, если она сходит с ним на футбол. От футбола Женька отказалась, но они в тот день обошли весь город и посидели в кафе.

Андрей куклу все-таки купил, но об этом Женя старалась не вспоминать.

Женька не могла смириться со смертью мужа. Просто перестала говорить об этом вслух, спрятала боль и страх перед жизнью, научилась плакать слезами внутрь, превратилась в резервуар-накопитель слез. Избегала людей, знакомств, встреч с друзьями. Одной Нинке каким-то чудесным образом удавалось не потерять связь с подругой и даже изредка вывести ее из состояния тупого равнодушия к себе и окружающим.

Через год Женькиного вдовства Нинэль предложила Хаустовой найти мужа по объявлению.

Женя была категорична:

– Нин, если ты хочешь оставаться моей подругой, забудь.

– Ты не поняла: ты будешь вроде добровольной жертвы эксперимента.

– Я и так жертва, – напомнила подруге Женька.

– Это другое: мы будем изучать спрос на тебя.

Женька фыркнула:

– Маркетолог нашлась. Я не товар, чтобы на меня спрос изучать.

– Все женщины – товар.

– Я не женщина. Я бесполое существо.

– Вот! И я об этом! Хаустова, квалификацию надо повышать, нечего сидеть в четырех стенах. Я с ребятами поговорю, чтоб Линду Евангелисту из тебя сделали. Или Синди Кроуфорд. Или Кристи Тарлингтон. Ты кем хочешь?

– Никем.

– Так ты и есть никто!

– Тогда собой. Желательно, прежней.

– Перестань, Жень, все проходит. У тебя Тема, мама и я. Разве мало? И ты у нас красавица, лучше не бывает! Всякие Линды и Кристи отдыхают.

Дружба двух таких разных женщин, как Хаустова и Мелентьева, только на первый взгляд казалась необъяснимой.

Жене история жизни Нинки представлялась голливудской сказкой, и она с уважением относилась к Мелентьевой, пробившейся из ниоткуда и сделавшей себя – стопроцентная, без подделок self-made women.

Мелентьеву не угнетало, как многих, мрачное молчание Жени, наоборот, она отдыхала в скорбной, болезненной тишине дома Хаустовых от агентства и сопутствующих страстей.

Несмотря на Женино сопротивление, Нинка, как давильный пресс, выжала из подруги согласие на фотосессию.

Мастерство и аппаратура Альбертика – мастера своего дела, победителя всевозможных конкурсов журнала Digital Photo, набившего глаз и руку на фото-сессиях, оказались бессильны: большие, ничего не выражающие серо-голубые глаза Жени никого, кроме психиатра, не могли заинтересовать.

У Аллы, заведующей каталогом невест, при взгляде на фото Хаустовой вытянулось лицо.

– Что это?

– Отставить разговорчики! – велела Нинка, заимствовав командные выражения и интонации у служащего Российской Армии, майора Гробового, бывшего в то время ее любовником. – Выполнять!

В течение двух последних лет Нинэль сделала четыре попытки пристроить Женьку замуж. Все они не увенчались успехом, и оптимизма у Нинэль поубавилось.

На этот раз Мелентьева положила перед Аллой диск с фотографиями подруги со словами:

– Это в последний раз.

– Неужели? – Алла знала, что громкие Нинкины заявления ничего не стоят.

– Вот те крест на пузе, – поклялась Мелентьева.

Однако именно тогда, когда Нинка решила, что отступится, если ничего не выйдет, космос вдруг отозвался на запрос. Только ответ был неожиданный.

Глава 2

– На второй путь прибывает скорый, проходящий, пассажирский поезд «Москва-Минеральные воды», – прожурчал громкоговоритель. – Стоянка поезда две минуты.

Евгений Халтурин уже стоял в тамбуре вагона и ждал, когда проводница откроет дверь, протрет поручни и поднимет «фартук» – откидную площадку для высокой платформы.

Евгений почему-то не сомневался, что его встретят, и даже представлял молодого человека или девушку с табличкой «Встречаю Е.С.Халтурина» и с букетиком гвоздик.

Однако Е.С.Халтурина никто не встречал.

Одно из двух: либо договор расторгли в одностороннем порядке, либо ситуация вышла из-под контроля. Тогда…Тогда Евгения просто обязан был встретить директор завода – Борис Борисович Куколев, живой или мертвый. «Где же он?» – озирая пустой перрон, досадовал Халтурин.

Поезд, дважды сделав ш-ш-ш, потихоньку тронулся.

Оставшись в полном одиночестве, Евгений вспомнил, что носильщики здесь не водятся, и потащил вещи на площадь перед вокзалом.

Ничем не примечательная площадь небольшого провинциального городка была не ухожена, утыкана ларьками и оккупирована старушками с корзинами, возле которых, свернувшись, спали собаки.

– Пирожки с капустой, картошкой, яблоками! – заорала, увидев приезжего, толстая тетка в спортивном костюме и бейсболке.

Халтурин никогда не покупал еду на улице – брезговал.

Дойдя до остановки, он увидел такси – «жигули» ядовито-зеленого цвета – и махнул рукой водителю.

Машина сдала назад, средних лет мужичок выскочил, помог загрузить сумки в багажник и повез в гостиницу.

– Командировочный? – догадался мужичок.

– Командированный, – умышленно внес правку Халтурин, но халтуринское чувство языка не произвело на таксиста никакого впечатления.

– Надолго?

– Как получится. А где у вас тут завод фарфоро-фаянсовый? – Евгений ловко перевел разговор с собственной персоны на нейтральную тему.

Пока мужичок подробно и основательно втолковывал Халтурину, на каком автобусе, откуда и куда надо ехать, машина остановилась у парадного крыльца отреставрированного купеческого особняка.

– Приехали, – сообщил водитель.

Администратор гостиницы – приятная, невысокая, круглая во всех местах молодая женщина, какие еще, слава богу, водятся в отечестве, с наивной, почти детской радостью поднялась навстречу гостю. На бедже было указано имя – Любовь Алексеевна Клюева.

На душе у Халтурина потеплело, он решил, что встретить Любовь в чужом городе – хороший знак. Впрочем, встреть он Пульхерию, Даздраперму, Прасковью или Снежану – ему бы все показалось хорошим знаком. Роковая страсть, изматывающая душу последние несколько лет, так обескровила Халтурина, что когда сел в Москве в поезд, испытал неимоверное облегчение от того, что сегодня и завтра, и еще какое-то время не придется унижаться, умолять и доказывать.

Люба повела Халтурина в «люкс».

Номер оказался небольшим, но уютным. Из окна был виден сентябрьский сквер с еще зеленой, но уже обессиленной солнцем, дождями и пылью листвой.

На сердце у Евгения стало так спокойно, как давно уже не было.

К покою располагала душевая кабина, сверкающие чистотой умывальник и унитаз, в комнате с задрапированным окном широкая кровать, тумбочка, зеркальный шкаф и тумба под телевизор,– все было новым, даже запах смолы и клея еще не выветрился. Халтурин не ожидал найти такую роскошь вдали от столицы. Радость оказалась преждевременной.

– Здесь душ, но, к сожалению, вода горячая не всегда бывает, – с виноватым видом предупредила Любовь. – Телевизор и чайник есть в номере, а в конце коридора бытовая комната, там можно погладить, или девочек попросите – погладят. Если будет свет. У нас частые отключения.

Она изобразила улыбку начинающего попрошайки – стыдливую и жалостливо-просительную.

Халтурин решил извинить администраторшу за неудобства, связанные с отключениями света и воды, и тоже улыбнулся.

– А вы к нам по какому делу? – Разведчик из Любы был никудышный, от любопытства даже носик покраснел.

– В командировку на завод, – решил не играть с такой милой, гостеприимной хозяйкой в шпионов Халтурин.

Глаза у Любы округлились:

– Ой! А вы, случайно, не кризисный управляющий?

Халтурин рассмеялся:

– Хорошо у вас информация поставлена. Да, я кризисный управляющий.

– У меня муж на заводе работает, – с волнением произнесла Люба, на круглых щеках выступил румянец. – Они только о вас о говорят! Там у них тако-ое! Не закрывайте завод, пожалуйста! – Люба молитвенно сложила ладони и с надеждой посмотрела на Евгения.

– Ну, – приосанился Халтурин, – это от меня не зависит. Это зависит от кредиторов.

– Вы поймите, у нас здесь только два завода – посудный и льнозавод, и больше ничего. И оба закрываются. Что здесь делать тогда? Как жить?

Халтурин был не рад, что не сохранил инкогнито, обозвал себя щеголем, дешевкой и попытался отыграть:

– Разберемся, Любовь Алексеевна, разберемся.

…Был четверг, на работу Женька опаздывала и на последних метрах до финиша развила крейсерскую скорость.

Четверги были «пенсионными»: Женя помогала будущим пенсионерам написать ходатайство, выдавала справки, отправляла запросы, считала трудовой стаж – одним словом, занималась рутинной работой.

Очередь зашевелилась навстречу, приветствуя: кто вздохом облегчения, кто улыбкой, кто – сведенными бровями.

– Здравствуйте, – бросила Хаустова, пролетела сквозь строй под разноголосые ответные «здравствуйте», открыла кабинет, сбросила старенькое, потерявшее форму и цвет пальто и пригласила первого посетителя.

В кабинет с заискивающей улыбкой просочилась контролер из цеха сортировки:

– Женечка, я тут справки принесла.

– Давайте документы, Алевтина Васильевна. Присаживайтесь, – пригласила Женя.

Пока она переворачивала страницы трудовой книжки, разбирала справки, посетительница вздыхала, сморкалась, бормотала что-то – нервничала.

– Я сделаю запросы, будем ждать ответ, – закончив знакомство с бумажками, сообщила Женя.

– Спасибо, спасибо, Женечка. Мы-то хоть пенсию заработали, а что ж будет с молодыми?

– Да, ужас! – без энтузиазма подтвердила Женя. – Скажите там очереди, чтобы подождали, я приглашу.

– Ага, передам, – пообещала женщина и скрылась за дверью.

Женя поднялась и включила чайник. Бутерброд с докторской колбасой лежал в сумке, и Женя поняла, что до обеда не дотянет.

Позавтракать она не успела: Тема капризничал, не хотел вставать, отказывался идти в сад. Женя с удовольствием оставила бы Тему дома с мамой, но мама тоже капризничала – не хотела сидеть с Темой. Женя все утро провела в уговорах и переговорах, однако уступила не мама, уступил трехлетний Тема.

Чайник вскипел, Женя залила кипятком пакетик чайных опилок с претензией на «Липтон», помешала сахар и прицелилась к бутерброду. Когда бутерброд уже был во рту, и зубы погрузились в колбасный кружок, а язык ощутил вкус черного хлеба и пряностей, дверь открылась.

То ли работница не предупредила очередь, то ли очередь не захотела ждать, так или иначе, в кабинет проник посторонний. Женька с настороженным вниманием уставилась на посетителя. Если по поводу пенсии, то уж точно не по возрасту. Неужели по инвалидности? Жалость какая!

Ухоженный, лощеный, за тридцать. Глаза глубокого серого цвета, светло-русые волосы зачесаны назад, высокий лоб с едва наметившимися морщинками, высокие скулы. Лицо насупленное, строгое, с прямыми линиями: прямые брови, нос, губы. Серый пиджак в елочку, черные брюки, бледно-голубая рубашка, черные туфли. Ни единого изъяна в облике.

Женька инстинктивно втянула под стол ноги (она влезла в грязь на территории завода, но мысль о сапогах вылетела из головы, как только увидела очередь за дверью) проглотила кусок бутерброда, практически не жуя, и попыталась остановить вошедшего:

– Мужчина, у нас пенсионный день.

Посетитель был определенно глухим. С непроницаемым лицом он прошел к столу и густым низким голосом приветствовал Женю:

– Здравствуйте.

Сунув бутерброд под салфетку, Женька вытерла пальцы и с кислым видом поинтересовалась:

– Вы расписание видели?

Хаустова еще рассматривала мужчину, а он уже закончил визуальное обследование: особо рассматривать было нечего.

Женя и раньше не злоупотребляла косметикой, а теперь совсем перестала пользоваться – настроения не было. Обычная девушка: хвост на макушке, постная физиономия, черный свитер и серый сарафан – не арабеска, не геометрический орнамент, к тому же усталость и мировая скорбь на лице. Мужские взгляды все чаще скользили мимо, не задерживались. А ведь могла бы быть привлекательной…

– Как вас зовут? – Рука мужчины нырнула во внутренний карман пиджака.

– Евгения Станиславовна.

Женя не заметила, как брови посетителя от удивления подпрыгнули, он хмыкнул носом и покрутил головой. Хаустова с напряжением следила за рукой мужчины, будто он мог вынуть из кармана пистолет или гранату – очень уж сильным было сходство с Джеймсом Бондом в исполнении Пирса Броснана, которого Женька не выносила.

Посетитель раздражал Женьку не только щегольством и глянцевой внешностью. От мужчины исходили энергетические волны опасного состава. Странный гибрид раскованности и сдержанности.

Из кармана появились вполне обыкновенные, но многочисленные корочки:

– Евгения Станиславовна, подготовьте приказ, я потом зайду.

Ничего не объяснив, посетитель оставил на столе документы и вышел.

Женя проглотила бутерброд, выглянула в коридор и пригласила следующего очередника. Документы, через несколько минут оказавшиеся похороненными под другими бумагами, так и остались лежать на краю стола.

В конце дня «мистер Бонд» снова возник у Жени в кабинете:

– Евгения Станиславовна, где приказ?

Женя оторвалась от монитора.

– Какой приказ?

Господин устроился на стуле для посетителей, откинулся на спинку и по-мальчишески покачался, балансируя на двух задних ножках.

Эта манера раскачиваться на стуле подвергала нервную систему большому испытанию: покойный муж Андрей обожал дразнить Женьку, раскачиваясь подобным образом. Отклонялся назад так, что несколько раз опрокидывался. Вот и сейчас Женя в напряжении ждала, что посетитель сверзится вместе со стулом – не сверзился.

– Евгения Станиславовна, – обратился к Жене щеголь. Спохватившись, он оставил стул в покое. – Похоже, мы с вами не сработаемся.

Женя застыла, ожидая продолжения, объяснений или намека. Вместо этого посетитель с упреком посмотрел Жене в глаза и тут же отвел взгляд. Женя его понимала – сама на себя старалась смотреть как можно реже. «Неужели управляющий?» – вспыхнула догадка, от которой внутри у Женьки все завязалось в узел.

Управляющий, о котором шептались по углам уже несколько недель. Топ-менеджер, кризисный управляющий или антикризисный, или что-то в этом роде, с революционной фамилией. Дзержинский? Нет. Троцкий? Нет, не Троцкий. Или Бухарин? Кажется, да, точно, Бухарин

– Борис Борисович в больнице, – поделился с Женей далеко не свежей новостью «господин Бонд».

Хаустовой почудился упрек в голосе революционера, будто это она, Женька, обанкротила их посудную лавку и довела добрейшего ББ до инфаркта.

Женя протянула руку к документам на краю стола, подтащила паспорт, открыла и прочитала:

– Евгений Станиславович Халтурин.

Мысли разбежались, голос перешел на шепот.

– Ясно.

Не Бухарин и не Троцкий – Халтурин. Женя почувствовала подвох в имени, отчестве и фамилии управляющего. Полный тезка, только мужского рода, и фамилия на ту же букву, что у нее. Разве так бывает?

И опять, точно подслушав Женины мысли, Евгений сказал:

– Бывает. Так вот, Евгения Станиславовна, боюсь, придется с вами проститься.

– Почему? – шепотом поинтересовалась Женя. Звук пропал.

– Ну, хотя бы потому, что вы игнорируете распоряжения начальства, – на лице Халтурина появилась покровительственная улыбка, – и чтоб нас не путали.

Вспыхнув, Женька попыталась увильнуть от ответственности:

– Я ничего не игнорировала. У меня сегодня «пенсионный» день, а вас никто не представил, и сами вы не догадались представиться. Мысли я читать не умею. С какой формулировкой собираетесь уволить? За то, что кадровик не умеет читать мысли? Такой статьи в кодексе нет. А перепутать нас нельзя даже с перепоя, даже спросонья, даже… не знаю, – с обидой закончила она и поняла, что получился наезд, а не оправдание.

– Логично, – рассматривая что-то на макушке пыльного фикуса у окна, согласился Евгений Станиславович. – Так как насчет приказа?

Серые глаза покосились на Хаустову.

Женя метнула взгляд на часы. Они показывали конец рабочего дня. Пока она попадет в сад, пока они с Темой приползут домой, пока она приготовит ужин, покормит маму с сыном, вымоет посуду, почитает сыну сказку. Пока приготовит на завтра Теме и себе одежду, будет уже ночь. Хорошо, не ночь, поздний вечер. Потом в душ и спать. Что случится, если она напечатает этот злополучный приказ завтра?

– Может, до завтра потерпит? – вышла из тоскливой задумчивости Женя.

– Домой спешите? Имейте в виду, мне больше по душе работники, которые не смотрят на часы. Хорошо, – вдруг разрешил Халтурин, не обратив внимания на Женин презрительный взгляд, хлопнул себя по коленям и поднялся, – до завтра приказ потерпит, но предупреждаю: не опаздывайте. Я этого не люблю. Завтра собрание трудового коллектива, надеюсь, вы будете.

Он вышел, оставив в кабинете колючий запах какой-то изысканной туалетной воды.

Женька, понюхала воздух, спрятала документы управляющего в сейф и стала собираться.

Ясно, что этот кекс начнет закручивать гайки, как все новые начальники. ББ все знал о Женьке, сочувствовал. Она пользовалась лояльностью директора, иногда даже злоупотребляла. С сегодняшнего дня все льготы отменялись. Теперь будет, как захочется левой пятке управляющего. Никакой КЗоТ не убережет ее от самодура-начальника. Этот уволит за то, что менеджер по персоналу мысли читать не умеет, найдет статью.

Начнет цепляться: минута опоздания – штраф, две минуты опоздания двойной штраф. Ошибка в приказе или в трудовой книжке – лишение премии. Жалоба – увольнение. Обложит со всех сторон, как волка загонит и предложит написать заявление по собственному. Плавали – знаем.

…Как выяснилось, Куколев не встретил Халтурина, потому что свалился с инфарктом.

Агнесса Павловна – секретарша Куколева, старорежимная дама с помадой, выходящей за пределы скептически поджатых узких губ, открыла кабинет директора, – предложила Халтурину располагаться и принесла кофе. Все было каким-то сиротским, и кабинет, и кофе, и секретарша.

У Агнессы были четкие распоряжения на счет Халтурина: предоставить полную информацию и не чинить препятствий.

Ликвидировать посудный заводик на периферии – не бог весть, какой подвиг, но у Халтурина была, кроме профессиональной, еще личная цель. Закончить ликвидацию, продать активы, рассчитаться с кредиторами, получить вознаграждение за работу и улететь в Англию, в школу MBI («Мастер делового администрирования»). Что еще делать мужчине, если у него нет семьи, и он не подвержен порокам?

С заявлением в арбитраж нужно было спешить – игра шла на опережение: прав всегда тот, кто первым пожалуется. Если пожалуются кредиторы, то «ликвидатора» назначит суд, тогда контроль над ситуацией перейдет в чужие руки. Чужие руки расчленят завод по кускам, растащат на металлолом, продадут за копейки, ни себе, ни людям, и назовут эту вакханалию вполне пристойно: «вывод активов».

Контроль – это деньги, а денег на всех не хватит.

Из опыта Евгений Станиславович знал, что даже если он очень выгодно продаст завод, заткнуть все дыры не получится. «Глупую до невозможности девочку посыпать маком и пообещать ей все, что захочет. Съесть счастливую», – советует Г.Остер. Примерно так и действовал с кредиторами Халтурин.

Спектакль, который готовился ставить на провинциальной сцене кризисный режиссер Халтурин, продлится год, а то и полтора. Через год-полтора Евгений поставит жирную точку в истории завода, съест «дурочку с маком», получит вознаграждение и отбудет в Туманный Альбион.

А пока Халтурину предстояло нырнуть и погрузиться в финансовые проблемы завода как подводнику – на самую глубину.

На глубине намечалась просрочка платежей по кредитам, долги по налогам и займам, внутренний кадровый конфликт (между работниками и руководством) и внешний – между руководством и кредиторами. Нормальная рабочая ситуация.