Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 1. Том 1
- -
- 100%
- +
Дорогие читатели!
Я начал писать эту книгу на закате своей жизни.
Мне уже немало лет, я отношусь к тому поколению, которое увидело и пережило очень многое.
Судьба сделала нас свидетелями такого огромного события в жизни человечества, как Великая Октябрьская социалистическая революция.
Большинство из нас принимали участие в трёх больших и многих маленьких, если такое слово допустимо, войнах.
Нам пришлось увидеть множество изумительных открытий. Наблюдать внедрение огромного количества изобретений, и не только наблюдать, но по мере вхождения их в жизнь привыкнуть к ним, пользоваться ими, как самыми обыденными вещами.
От… и до… – только простое перечисление всего нового в науке и технике, что появилось в течение жизни моего поколения, и не уместилось бы и в целой книге. Мы перешагнули из царской полуфеодальной Российской империи в страну социализм. В страну, где уже строится коммунизм. И не пассивно перешли из одного общественного строя в другой, а принимали самое активное участие в строительстве этого нового строя.
Именно поэтому я считаю моё поколение самым счастливым из всех, когда-либо живших на Земле, хотя жизнь его была сложной и трудной.
Чтобы показать ту, может быть, не особенно большую и, конечно, не самую значительную по своему положению часть этого поколения, к которой я отношу и себя, я описываю жизнь моего современника – по существу, моего двойника.
Это жизнь самого обыкновенного человека. Какой бы малозначительной не была его роль, но какой-то, пусть самый маленький, почти совсем незаметный, но всё-таки собственный след она оставила в жизни человеческого общества. Пройти по этому следу, увидеть путь этого человека с его трудностями и счастьем, его недостатками, ошибками и достижениями – интересно.
Я не претендую на достаточно полное изложение тех общественных событий, которые произошли в период жизни моего героя. Это не под силу одному человеку.
Я упоминаю о них только в такой степени, в какой с ними соприкасался как человек, жизнь которого положена мною в основу рассказа, а также и тех, кто был ему близок.
Чтобы раскрыть сущность этого человека, его внутреннее содержание, пороки и достоинства, которые были в нём заложены с самого раннего детства, чтобы показать изменения, происшедшие в его сознании и поступках под влиянием тех социальных перемен, которые произошли в нашей стране, мне пришлось начать свой рассказ не с момента его рождения, а раньше и, хотя бы кратко, показать жизнь предшествовавших ему поколений.
Его судьба была связана с судьбами этих людей, часто зависела от них, и, конечно, это наложило отпечаток на его дальнейшую жизнь.
В книге, которую я предлагаю Вашему вниманию, я сумел рассказать предысторию моего героя и описать лишь самые первые шаги его жизни. Вы увидите, как сложно она складывалась. Достигнув всего одиннадцати лет, он уже пережил столько, сколько многим не приходится прожить и за долгую жизнь.
Я считаю нужным выразить самую глубокую благодарность всем тем родственникам и знакомым, кто помог мне в восстановлении событий своими воспоминаниями, письмами, рассказами, что, в свою очередь, помогло полнее отобразить характер моего героя.
Я благодарен также одной из моих литературных наставниц, писательнице Надежде Матвеевне Медведевой, вложившей немало труда в эту книгу своими советами и конкретной помощью.
Дальнейшая жизнь и судьба героя настоящего романа складывалась ещё сложнее и труднее. Если у меня хватит сил и умения, я постараюсь рассказать об этом в следующих книгах.
Борис АЛЕКСИН
Часть первая
Глава первая
1907 год. год. Начало августа. Раннее утро. В доме напряжённая тишина. Лишь изредка из Ниночкиной комнаты доносятся глухие стоны. Несмотря на то, что на больших стенных часах в столовой пробило пять часов, весь дом уже на ногах, точнее, в эту ночь никто не ложился.
С вечера у квартирантки, снимавшей второй этаж этого дома и жившей здесь уже два года, началась суматоха. Неделю назад в захолустный уездный городок Темников из Петербурга приехала её дочь Нина, курсистка-медичка, на последнем месяце беременности, чтобы родить у мамы. Пригласили, конечно, «бабушку», так называли тогдашних акушерок. Женщина эта, естественно, медицинского образования не имела, но уже приняла на своем веку не одну сотню родов и поэтому пользовалась в городе и почётом, и уважением. Кстати сказать, почти всё родовспоможение тогдашней России и держалось вот на таких «бабушках». Акушерские клиники были только в Петербурге и Москве, а родильные отделения при больших больницах лишь в некоторых губернских городах.
Арина Семёновна пришла, фамилию её никто не помнил, грубовато выпроводила всех из комнаты роженицы, знала – подчинятся.
Обитатели квартиры смели заглядывать лишь в щель приоткрытой двери. А там уж подальше от неё восклицать: «Ах, господи!», «Господи, помоги!», «Да как же это, ох!» или что-нибудь подобное, создавая в доме ненужный шум и суету.
Арина Семёновна в отличие от суетившихся домочадцев являла собой образец олимпийского спокойствия. Выйдя через несколько минут из Ниночкиной комнаты в столовую, она укоризненно покачала головой, оглядела столпившихся и чуточку насмешливо спросила:
– Ну, чего всполошились? Чего суматоху-то подняли? Всё обыкновенно – всем бабам родить положено, да тут ещё и дело-то нескоро будет… Дай Бог к утру, а сейчас вон и всенощная не отошла. Вам-то, матушка, Мария Александровна, – так звали хозяйку квартиры, – и вовсе стыдно, ведь сами-то…
– Ну сама – это другое дело, – немного смущённо перебила хозяйка. – Вы уж, Арина Семёновна, на нас не сердитесь, что мы вас рано потревожили, пожалуйста, пока вот чайку попейте. – Ну, ладно, ладно. Чайку – это неплохо, чайку попью. А вы идите-ка, отдохните, да и всю эту братию, – показала она рукой на стоявших двух молоденьких девушек и двух пожилых женщин, – гоните-ка по своим местам, пусть не мельтешат, не топчутся у двери. А я к молодой дамочке. Как, бишь, звать-то её?
– Нина Болеславовна, – крикнули одновременно девушки.
– Тише, стрекотухи, не вас спрашиваю, – довольно сурово сказала повитуха, – так вот, к Нине Болеславовне, кроме меня, ходить никому не надо, нельзя её тревожить. И примета такая есть: чем меньше народу в это дело замешано, тем лучше. А я попью чайку и к ней пойду. Уж всё одно всенощную нынче пропустила.
Мария Александровна, худенькая, маленькая женщина, выглядевшая старше своих пятидесяти двух лет, быстро взглянула на девушек, и те мгновенно исчезли из комнаты. Одна из пожилых скрылась тоже, а вторая прошла к буфету, достала и поставила на стол чайную посуду, красивую стеклянную сахарницу, вазочку с вареньем и блюдо с аппетитным домашним печеньем. Сделав это, она выразительно посмотрела на хозяйку, и та кивнула головой.
Тогда экономка, а скорее подруга хозяйки, вынула из буфета графинчик с рубиново-красной жидкостью и рюмку. Арина Семёновна остановила её.
– Нет, нет, голубушка Дарья Васильевна, это ты верни на место. Перед работой не употребляю, вот когда, даст Бог, разрешится благополучно ваша Ниночка, тогда уж от наливочки не откажусь, поздравлю бабушку с первым внуком.
– Вы думаете, будет мальчик? Почему? – с волнением спросила Мария Александровна.
– Да уж так, предчувствие у меня такое, а оно меня не обманывает никогда.
Отдав должное чаю и клубничному варенью, и кренделькам, и ватрушкам, «бабушка» ушла в комнату роженицы, куда ещё раньше было отнесено для неё большое мягкое кресло и подушка. Следом за ней в комнату вошла и Мария Александровна. Она с жалостью и некоторым страхом глядела на свою дочь, укрытую лёгким одеялом, под которым чётко обрисовывался её большой живот. Молодая женщина напряглась, закусила губу, лоб её покрылся каплями пота. Устремив страдающие глаза на мать, она глухо застонала. Наступили схватки.
Арина Семёновна подошла к роженице, вытерла ей полотенцем лоб, погладила её по голове и ласково сказала:
– Ничего, ничего, потерпи маленько, сейчас пройдёт, это ещё не настоящее, это только начало.
Молодая женщина с испугом взглянула на повитуху и спросила, едва выговаривая слова:
– Неужели дальше ещё больнее будет?
– Ну, ну, не бойся, все так-то: потужатся, потужатся, да и родят. А вы, матушка, идите отдыхайте, день-то хлопотный будет.
Мария Александровна послушно пошла, но у самой двери остановилась и поманила к себе повитуху.
– Арина Семёновна, а у неё всё хорошо, по-вашему? Может, позвать доктора? – спросила она шёпотом.
– Что вы, что вы, зачем Алексея Михайловича тревожить? Всё обойдётся! Нужно будет, я сама скажу. Ступайте с Богом. А мы с Ниночкой тоже заснём немного.
С этими словами «бабушка» подвинула кресло поближе к кровати, села, привернула фитиль лампы на ночном столике, взяла роженицу за руку и, поглаживая её, стала тихонько говорить:
– Усни немножко, подремли, пока отпустило, надо сил набраться, отдохни, голубка, отдохни!
То ли эти слова успокоили Нину, то ли она уж очень устала от мучивших её в течение нескольких часов схваток, которые наконец ослабели, Нина закрыла глаза и задремала. Прикорнула в кресле и Арина Семёновна. В доме наступила тишина…
Пока стало тихо, и все успокоились, а скорее, затаили дыхание, давайте и мы отвлечёмся ненадолго от таинственного и важного события, которое вот-вот свершится в комнате Нины, и немного познакомимся с домом и его обитателями.
* * *Событие, о котором идёт речь, происходило в маленьком уездном городке Тамбовской губернии, расположенном более чем в шестидесяти верстах от ближайшей железнодорожной станции. Далеко не на всех картах Российской империи можно было его найти. Но тем не менее к тому времени он имел девять церквей, из них один собор, одну мужскую и одну женскую гимназии, городское четырёхклассное училище, Саровское духовное училище, основанное и содержащееся на средства Саровского монастыря, епархиальное училище для дочерей священнослужителей и несколько церковно-приходских школ. Потому город и считался довольно значительным культурным центром.
Был тут, конечно, и базар с базарными днями по воскресеньям и средам и годовой ярмаркой на св. Ипатия. Два трактира, посещаемых местными ямщиками да проезжими чиновниками. Была земская уездная управа, городская дума с городским головой, полицейский участок со становым и земским начальниками и так называемая Новая аптека. По Базарной улице размещалось десятка полтора лавок и лавочек, громко именовавшихся магазинами, в которых продавались всякие товары. Был кирпичный завод. Была в городе земская больница, где работал единственный на весь уезд врач, Алексей Михайлович Будянский. Он и обеспечивал медицинской помощью не только больных города, но и окружающих помещиков и жителей деревень и деревушек, а их во всём уезде было предостаточно. При этом помощь ему приходилось оказывать самую разнообразную, начиная с удаления зубов, с какими не мог справиться фельдшер, приёма родов, когда помощи «бабки» оказывалось недостаточно, до операции аппендицита или грыжи. Лечил Алексей Михайлович и внутренние недуги.
К работе своей, особенно в первые годы, доктор Будянский относился с большим энтузиазмом. В отличие от многих земских эскулапов того времени, больше уделявших внимание преферансу или выпивке, чем больным, Алексей Михайлович проводил в своей больнице целые дни, а подчас и ночи. Его стараниями была открыта Новая аптека, расширена больница и получена должность второго врача. Её вот уже около полугода занимала молоденькая дипломированная женщина Янина Стасевич.
Именно поэтому доктор Будянский среди местного городского и сельского населения пользовался огромным уважением и любовью. Но недолюбливали его помещики главным образом потому, что он, пренебрегая хорошими гонорарами, очень неохотно выезжал на вызовы в поместья. Алексей Михайлович считал, и не без основания, что большая часть этих приглашений делается по пустякам, и если какой-нибудь крестьянин, заболевший серьёзно, вынужден был идти к нему в больницу иногда за несколько десятков вёрст, то уж помещик-то мог привезти своего больного, имея, бывало, не менее десятка лошадей. Присланному за доктором слуге он говорил:
– Вот что, братец, скажи-ка ты своему барину, пусть велит запрячь лошадок, да и привезёт сюда свою барыньку, тут всего-то три версты, а то видишь, какая у меня очередь ещё с утра. А я уж, так и быть, приму её без очереди, с парадного хода.
И приходилось богатейшему владельцу, например, Итяковского имения, скрепя сердце везти свою капризную больную в город.
Не изменил Будянский характера в ущерб собственным доходам и после появления отличной помощницы Янины Владимировны Стасевич. Она приехала вместе с мужем, поговаривали, будто высланного из Польши за участие в крамольных волнениях, назначенного одним из трёх лесничих Темниковского уезда – Пуштинского; были ещё Саровский и Харинский. В те времена вокруг Темникова имелось множество густых сосновых, еловых и смешанных лесов.
С Будянским и Стасевичами вскоре после приезда очень подружилась учительница Пигута.
Была в городе и публичная библиотека, помещавшаяся почти против того дома, в котором поселилась Мария Александровна. Заведовала библиотекой большая любительница книг Варвара Степановна Травина – старинная и искренняя приятельница Маши ещё по Петербургу.
Недалеко от квартиры Пигуты была площадь, вымощенная булыжником. По воскресеньям и другим праздникам она подметалась дворниками окружавших домов, почему и называлась Чистой. Посреди неё стоял высокий столб, на нём висел фонарь, единственный на весь город керосинокалильный фонарь – чудо XX века.
Спустившись мимо Новой аптеки по Базарной улице с Чистой площади, можно было попасть на Базарную площадь, которая хоть и не называлась Грязной, но вполне заслуживала такого названия. Она была немощёной, и вся остающаяся с базарных дней грязь так никем никогда и не убиралась. Только весной, когда со спускавшихся на базар улиц ручьи сливались в мощный поток, прозванный жителями Самбег, и разливалась река Мокша, затопляя большую часть Базарной площади, вместе с водой уносились все накопившиеся за год нечистоты и мусор. На одной стороне этой площади стояли два трактира – постоялых двора, один из них с номерами, и казёнка, а с другой – многочисленные ларьки, открывавшиеся только в базарные дни.
Город в основном был застроен деревянными одноэтажными домами, лишь изредка попадались двух- или полутораэтажные. Все они были окружены фруктовыми садами, где росли яблоки, малина, смородина да крыжовник.
Каменных зданий было всего семь: здания земской уездной и городской управы, городского головы, полицейский участок, городское училище, одна церковно-приходская школа, здание Новой аптеки и недавно построенная женская гимназия. Зато все девять церквей были кирпичные, причём некоторые по своим архитектурным достоинствам не уступили бы и столичным.
В это время жителей в городе насчитывалось около восьми тысяч человек.
Сразу же за рекой Мокшей, в каких-нибудь двух верстах от города, находился большой мужской монастырь – Санаксарский. По другую сторону, в трёх верстах – женский монастырь Девичий на Провале. Так он назывался потому, что стоял на берегу небольшого, совершенно круглого, очень глубокого озера Провал.
Дальше в этом же направлении, верстах в сорока, находился известный всему православному миру монастырь Святого Серафима Саровского, обычно называемый жителями Саровским.
А сам город расположен на правом берегу реки Мокши, впадающей в реку Цну, которая, в свою очередь, впадает в Оку, а уж последняя, как известно, – в Волгу. Мокша весной разливалась в левую низинную сторону на протяжении нескольких вёрст, летом же в отдельных местах её мог перейти даже ребёнок.
Однако на Мокше в некоторых тихих местах были омуты глубиною до нескольких сажен, два из них прямо возле города.
На противоположном левом берегу реки все деревни и сёла были русские и татарские, причём часто с одинаковыми названиями, например, Караево Русское и Караево Татарское.
По воскресеньям и средам на базар в город съезжались крестьяне со всех окрестных деревень, и площадь гудела от криков и споров на самых разных языках: торговались на русском, татарском, мордовском и даже чувашском. Каждый из этих народов привозил свои, свойственные только им товары. Приехавшие были одеты в свои национальные костюмы, и поэтому базары эти были красочны и своеобразны.
На берегах Мокши находились и большие барские имения: Итяковское, Демидовское, Карачаевское, Кочемировское и другие.
Вот мы и познакомились с городом, в котором нам придётся провести немало времени. Он носил название Темников.
По преданию, он был заложен одним из татарских завоевателей. То ли по имени Темник, то ли по количеству предводимых им войск («тьма» – 10 000, начальников над таким войском называли темниками) – сказать трудно, но старожилы только этим объясняют очень большое количество татар, проживавших как в самом городе, так и в его окрестностях.
Вот в этом-то глухом чудном городке и жила Мария Александровна Пигута, служившая в это время начальницей Темниковской женской гимназии. Её дочь Нина приехала к ней, чтобы произвести на свет своего первенца.
Почему же Нина Болеславовна Алёшкина-Карпова, учась и живя в Петербурге, не воспользовалась услугами столичных медиков и столичных клиник, а приехала в такую глушь? Когда и почему в этом городке поселилась Мария Александровна Пигута?
Чтобы ответить на эти вполне уместные вопросы, нам надо совершить довольно длительную экскурсию почти на полвека назад в места, удалённые от г. Темникова на большое расстояние.
* * *Арина Семёновна посапывает в своём кресле, Нина стонет во сне, тихонько поскрипывают половицы в коридоре под осторожными шагами других обитательниц дома, на улицах ночная тишина…
Никто не мешает нам совершить такую экскурсию.
Глава вторая
В начале шестидесятых годов XIX столетия в Санкт-Петербург на постоянное жительство переселилось семейство Шиповых. Это были последние представители некогда крупного и известного дворянского рода. В своё время этот род, ведущий свою родословную чуть ли не со времён Ивана Грозного, обладал большими земельными угодьями и владел не одной тысячью душ крепостных. Но с начала XIX века поместья их, дробившиеся между многочисленными наследниками, пришли в упадок, часть их была распродана, часть пошла на уплату долгов казне.
Одним из последних помещиков этого дворянского древа был Павел Антонович Шипов. Он служил при дворе Павла I, затем службу бросил, уехал за границу, прокутил остатки состояния и после своей смерти оставил сыну Александру Павловичу Шипову одно заложенное и перезаложенное имение Рябково, расположенное в Костромской губернии. Там и жило семейство Шиповых до 1865 года.
После того, как были погашены все долги отца, у Александра Шипова от всего имения остался дом в Рябково с садом, двором, дворовыми постройками и огородами. Жить с семьёй на доходы от такого имения он не мог и поэтому переселился в Петербург, где снял квартиру на Петербургской стороне по Торговой улице в доме Печаткина. В Рябково же Шиповы стали приезжать только на лето.
Переехав в Петербург, беспоместный помещик поступил на службу в какое-то ведомство, чтобы содержать семью, состоявшую к тому времени из него, жены, двух сыновей и двух дочерей. Жизнь в Питере требовала больших расходов, а доходы – только жалование Александра Павловича. Вероятно, поэтому сыновья его не пошли в кадетский корпус, как тогда было принято у большинства дворян, а, окончив гимназию и университет, поступили на службу. Старший – Павел Александрович – в земельное управление, а младший – Александр Александрович – в Государственное казначейство.
Сразу же по окончании университета Павел Александрович женился на дочери богатого промышленника – миловидной, хорошо воспитанной и образованной девушке, получившей к тому же довольно солидное приданое. Да и сам он зарабатывал порядочно. Так что жизнь его была вполне благоустроена.
Этот брак, заключённый по всем правилам тогдашнего общества, без особого чувства со стороны молодых, а главным образом по решению родителей, одновременно со своей взаимовыгодностью (одна сторона получала дворянский герб, а другая – солидное материальное обеспечение) оказался удачным и по взаимоотношениям супругов. И хотя волею судьбы оказался недолговечным, принёс счастье обоим. Это счастье ещё увеличилось, когда в их семье появилась дочка Варенька, которую они любили без ума.
* * *Младший сын – Александр Александрович с женитьбой не торопился, истинно увлёкся своей ответственной службой в Государственном казначействе, да так и остался на всю жизнь холостяком.
Но у Александра Павловича были ещё две дочери – Полина и Мария. Старшая, Полина, училась дома. Она с детства была горбатой и потому имела очень нервный характер. Воспитание её в каком-нибудь учебном заведении в связи с этим считалось невозможным.
А младшая, Машенька, после соответствующей домашней подготовки была отдана в Смольный. Благодаря живости своего характера, весёлому, общительному нраву и отличным успехам в ученье она заслужила истинную любовь своих сверстниц и преподавателей. Любили Машу и в семье, особенно баловал её отец. Девушка была счастлива.
Но счастье очень часто омрачается несчастьем. Внезапно после долгой болезни скончалась мать. А через два месяца заболел воспалением лёгких старший брат Павел. Пролежав всего семь дней, умер и он. Его жена, потрясённая почти внезапной смертью совсем ещё молодого мужа, слегла, как тогда называли, в нервной горячке, а после выздоровления переехала в Москву, где всецело отдалась воспитанию своей дочери, и так больше с семьёй Шиповых не встречалась.
Отец, Александр Павлович Шипов от такой тяжёлой, почти одновременной утраты тоже заболел. Маше пришлось оставить Смольный за год до окончания и взять на себя ведение домашнего хозяйства. Дома оставался один больной отец. Брат Александр жил и работал во Владимире, куда перевели Государственное казначейство, а сестра Полина ещё раньше вышла замуж за дипломата Рагозина и вместе с мужем находилась в Италии.
Шёл 1872 год, Маше исполнилось восемнадцать. В течение года так резко изменилась её жизнь! Вместо прежней беспечной и весёлой светской барышни, она являла собой теперь обременённую хозяйственными заботами, о которых прежде и понятия не имела, и в Смольном этому не учили, худенькую, замотанную, отрёкшуюся от всего личного девушку. Главной целью её жизни стало выходить больного старика-отца, только не остаться совсем-совсем одной!
А средства к существованию, на лечение? Пенсия, выслуженная Александром Павловичем, оказалась очень небольшой. Как выкручиваться, сводить концы с концами? И тут откликнулся из Владимира брат Александр, получивший известие о болезни отца. Приехать пока не может, выслал деньги. И так помогал Александр, пока не выздоровел отец, да и потом всю жизнь помогал, чем мог, своей младшей сестрёнке Маше.
Вот такие обстоятельства вынудили девушку стать затворницей. Посещать балы, концерты и театр она уже не могла – не было времени, да и приличных платьев приобрести не на что. Немудрено поэтому, что Маша полюбила чтение. Особенно её привлекала русская литература, и, хотя она свободно владела французским языком, который изучала и дома, и в институте, и как многие образованные люди того времени могла читать в подлиннике французских писателей, предпочитала им русские произведения. Читала и перечитывала Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Гончарова и новых писателей: Толстого, Некрасова, Успенского. Чтение стало её ежедневной потребностью, необходимостью.
Маша была невысокой, изящной, привлекательной девушкой на выданье. Многие уже знали, что Шиповы совсем разорены, и потому на солидное приданое рассчитывать не приходилось. Однако за неё сватались довольно состоятельные и родовитые молодые люди. Маша всем отвечала решительным отказом, ссылаясь на свою необходимость отцу. Отец, оправившись от болезни, не хотел всё-таки расставаться с дочерью. Но главное, он видел – Маша ещё не полюбила, и потому не неволил. Так прошло около двух лет.
А весной 1875 года, возвращаясь из библиотеки, Маша встретила молодого человека лет двадцати пяти. Он был среднего роста, широкий в плечах, с крупной головой и волевым подбородком, одет в поношенную студенческую тужурку. Машу поразил его взгляд.
Серые, очень внимательные, даже настойчивые глаза смотрели на неё в упор. Она отвернулась. Затем встретила ещё раз. Он осмелился приподнять фуражку и поклониться, и она не рассердилась.