Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 1. Том 1
- -
- 100%
- +
Городская дума в строительстве Новосильцевой никакого участия не принимала, а только выделила участок земли в аренду на 25 лет, правда, взяв за это грошовую сумму.
Один из думских заправил, лабазник Третьяков, забравший в свои руки торговлю зерном и мукой по всему уезду, прямо сказал:
– Некуда барыньке деньги девать, даром они достались. Муж помер, приструнить некому, вот и блажит. Ну а мы её блажь своими потом нажитыми копейками удовлетворять не станем, пусть сама, как хочет, так и выкручивается.
«Барынька» Новосильцева – богатая наследница отца и мужа, не стала больше обращаться к думе, все расходы, весьма немалые, взяла на себя. Обдумала, прежде чем вложить деньги, что строить – церковь или гимназию, и решила.
Целый день ушёл у приятельниц на осмотр будущей гимназии. Вернулись они домой, в квартиру Пигуты лишь в пять часов вечера. Даша, успевшая навести полный порядок, ожидала их.
Кухарка Поля, рекомендованная Варварой Степановной, оказалась черноглазой, черноволосой девушкой лет двадцати двух, с двумя горбами сзади и спереди. Ростом она была с двенадцатилетнего ребёнка. Даша, встретив её утром, даже немного растерялась, но, не желая обидеть Варвару Степановну, не отказала сразу, решила всё-таки попробовать Полю в деле. А увидев, как ловко девушка управляется с кухонными принадлежностями и как у неё буквально всё горит в руках, своё мнение о кухарке переменила.
К трём часам, когда был готов обед, и Даша, не дождавшись возвращения двух Машенек, принялась за него прямо на кухне, то поняла, что Поля «прямо клад!». Так она и сказала потом Марии Александровне.
Обе приятельницы, изрядно проголодавшись, отдали в свою очередь должную дань Полиному искусству; хотя обед и перестоялся немного, но был съеден с большим аппетитом, а горбатенькая девушка прямо расцвела от похвал.
Потом все три женщины перешли в небольшую гостиную, уселись за столом, покрытым красной плюшевой скатертью – рябковской, на котором стояла высокая лампа под зелёным абажуром – тоже рябковская.
Хозяйка квартиры достала из изящного серебряного портсигара папиросу и закурила. Эта вредная и нехорошая, как она сама не раз повторяла, привычка появилась у неё лет пять назад, когда разлад в семье стал уже явственно ощутим. Как-то незаметно Мария Александровна втянулась в неё и к описываемому нами времени была уже заядлой курильщицей. Правда, курила она только дома: ни в гимназии, ни на улице, ни в гостях с папиросой её не видел никто. И от этой вредной привычки так и не смогла отвыкнуть до конца своей жизни.
Задымила и Новосильцева. Среди дам большого света это было тогда довольно распространённым явлением. Даша с рукоделием, с которым она кажется никогда не расставалась, неодобрительно поглядывая на курильщиц, пододвинулась к печке, недавно затопленной Егором, и время от времени поправляла горящие поленья.
– Вот что, Машенька, – сказала попечительница, – я думаю, не стоит тебе сейчас связываться с прогимназией. Пусть уж там мадам Чикунская верховодит до конца учебного года, ведь недолго осталось. А ты начинай-ка готовиться к приёму новой гимназии: присмотрись к учителям, подбирай людей по своему усмотрению, я на тебя полагаюсь. Приглашай таких педагогов, которым ты могла бы доверить собственных детей. Не смотри на происхождение и дипломы, а старайся познакомиться с ними поближе и разглядеть в каждом человека, который действительно любит и знает своё дело. Одним словом, предоставляю тебе полную свободу в этом вопросе. Вот тебе две тысячи рублей, съезди в Москву, как только дорога станет, закупи сама из книг и приборов те, которые ещё необходимы, ну а если денег не хватит, то бери в кредит, я потом рассчитаюсь, хоть, откровенно говоря, в связи с проходящими беспорядками мне это и не очень легко будет. Ведь я всё-таки рассчитывала, что отцы города Темникова устыдятся, в конце концов, и помогут мне хотя бы в оборудовании гимназии, если уж в строительстве помогать не хотели. Куда там, и слышать не хотят. А ведь их же дети в первую очередь обучаться-то в этой гимназии будут. Глупые, их дочерям уже нельзя будет прожить необразованными, а они этого не понимают, да, пожалуй, и не только они. Ну, заболталась я что-то, пора и на боковую. Завтра опять с мужиками разбираться придётся, а то как бы мой Карлуша, – так она звала своего управляющего, – опять дров не наломал. Мозги у него немецкие, и нашего русского мужика совсем не понимает. Для него чтобы только порядок – «орднунг» был, а люди ничего не значат. Вот и ведёт себя, как итяковский барин. А тот благодаря своей глупости уже два пожара имел и без оружия да охранников за пределы дома выйти боится. И никакие казаки и солдаты ему не помогут. Только ещё больше озлобит окружающий народ. Пыталась я с ним и ещё кое с кем договориться о том, что нужно себя немного сдерживать, да ничего не получилось. Вот и приходится самой дипломатией заниматься. Пока неплохо выходит. Ещё ни одного поджога или грабежа у меня в имении не было. Ведь русский мужик, в общем-то, добрый человек, а если хоть небольшую уступку ему сделать, он ещё тебя и хвалить будет.
И в самом деле, несмотря на то, что в уезде в то время, как и в других местах России, были постоянные крестьянские бунты, и тем или иным пришлось поплатиться не одному помещику, у Новосильцевой в её имениях было относительно спокойно. Возможно, это спокойствие и достигалось вследствие «дипломатии» помещицы.
– Спокойной ночи, ма шер, – проговорила Новосильцева и в сопровождении Даши направилась в отведённую ей комнату. По какой-то необъяснимой случайности это была та комната, которую мы описали в самом начале.
«Да, – подумала Мария Александровна, – где уж тут «спокойной ночи»! Подбери, говорит, педагогов. А где их здесь найдёшь? Не дай Бог, большинство такими, как Чикунская, окажутся. Да даже если будут, так ведь они где-то уже служат, как их к себе переманить? Пойдут ли? Да и удобно ли это будет перед другими учреждениями?» Затем она посмотрела на толстую пачку денег, оставленных попечительницей, и мысли её приняли другое направление: «Вот ещё эти деньги. Что же на них купить? Ведь я, наверное, и не разберусь, чего не хватает. Накуплю какой-нибудь ерунды, а потом сама на себя ругаться буду. И посоветоваться не с кем. Ну всё, что нужно для преподавания русского языка, я сумею подобрать, библиотечку Варя поможет составить, а остальное… Попробовать посоветоваться с Чикунской? Нет, нельзя, та нарочно такого насоветует, что потом со стыда сгоришь. Неужели так и не найду себе помощников? Хотя, что я так уж раскудахталась, как это никого? А эта молодая и занозистая учительница, кажется, Замошникова её фамилия. Если тут найдётся с десяток таких, то жить можно. Надо будет с ней посоветоваться…»
Затем мысли её перешли на детей: «Очень давно нет известий от Мики, где он? Что с ним? Ведь он на войне. На этой бессмысленной резне, – как про себя называла Мария Александровна Русско-Японскую войну. – Ничего не пишет Лёля, как устроилась её семейная жизнь? Может быть, уж ребёнка ждёт? Молчит и Нина, а ведь я послала ей немного денег из высланных Новосильцевой на дорогу и сообщила свой новый адрес. Ответа пока нет».
– Как-то там в Рябково, – невольно вздохнула она, но сейчас же отогнала от себя эту мысль. – Ну и пусть, сам виноват! А я? Нет-нет, об этом думать нельзя!
И она возвратилась мыслями к новой работе, которая рисовалась ей смутно и тревожно: «Итак, необходимо как можно скорее включиться в дело, надо выяснить, что именно следует приобрести, ехать закупать и сделать так, чтобы с первого сентября 1905 г. гимназия, теперь уже её гимназия, начала жить. Бог с ней, с Новосильцевой, будем подчиняться. Да она, кажется, и умна, и вообще неплохая. Главное, я, Пигута, стану руководительницей учебного заведения, и немаленького. Постараюсь отдать этому делу всю свою силу, знания и усердие. Ведь гимназия может дать дорогу, вывести в люди десятки, нет, сотни девушек, которым предстоит жить ещё долго и, может быть, участвовать в устройстве какой-нибудь лучшей, более полезной и красивой жизни, чем у нас. Жизнь наша требует каких-то перемен, что-то у нас не так. Ведь кругом волнуется народ: рабочие то и дело бастуют, не только в Москве или Петербурге, а вон даже и в такой глухомани, как Темников. Крестьяне жгут помещичьи усадьбы, ведь перед отъездом из Рябково узнала, что и богачей Лисовецких подожгли. Да, что-то надо переделывать. Но как?»
Мария Александровна этого не знала. Она читала про покушения на царя, на министров и губернаторов, об этом писалось иногда в газетах. Глубоко жалела тех людей, которые потом за эти покушения расплачивались каторгой, а то и жизнью. Жалела, но не оправдывала их действий, потому что не могла понять цели этих действий. А ведь во многих губерниях мужики в сермягах жгли помещичьи овины с хлебом или усадьбы; рабочие в городах бросали фабрики, ходили толпами по улицам и сражались камнями с городовыми и солдатами, вооружёнными ружьями и шашками. Неспроста же люди на гибель идут?!
Не сознанием, а сердцем она чувствовала – делается это не по наущению каких-то вожаков, как об этом писали газеты, а что это действия возмущённых масс народных. Может быть, неправильные действия, но поднимается народ, и остановить их надо не стрельбой, как это было в январе в Петербурге, а каким-то другим способом. А ведь к тем, кто недоволен нынешними порядками, относятся теперь и члены её семьи. И Митя давно связан с какими-то нелегальными книжками, да и Нина, кажется, а теперь Яков, будущий Нинин муж, и вовсе из рабочих. Возможно, и он сейчас где-нибудь с городовыми дерётся. А где же тогда Нина, неужели и она с ним? Марию Александровну даже в дрожь бросило от этой мысли.
Долго не могла уснуть в ту ночь начальница будущей гимназии, очень уж много беспокойных дум и сомнений заполняло её голову. В некоторых из них она была не так далека от истины.
Глава одиннадцатая
1905год в столице начался бурно. Всем известно политическое положение России в это время: неудачная бессмысленная борьба для большинства народа, ненавистная война с Японией, расстрел мирной манифестации 9 января, стачки и забастовки, охватившие столицу и прокатившиеся могучей волной по всей стране, карательные действия полиции, войск и казаков, новые волны забастовок, волнения среди студентов и передовой интеллигенции – всё это не могло не отразиться на жизни наших знакомых.
Правда, Лёлю, недавно ставшую Неаскиной, эти события почти не задели, у неё разразилась серьёзная семейная трагедия. Муж её, Николай Александрович Неаскин, служил в Петербургском драматическом театре. Он не блистал особыми артистическими талантами, получал очень скромные роли и ещё более скромное жалование.
Лёля же, начитавшись переводных романов, постоянно поддерживаемая материально то отцом, то матерью, а то и тёткой из-за границы, а теперь ещё и выйдя замуж за артиста, стала жить на широкую ногу. Конечно, относительно широкую, но тем не менее совсем не соответствующую скромным ресурсам молодожёнов.
Они сняли большую квартиру около театра, приобрели хоть и разнокалиберную, но довольно дорогую обстановку, появились дорогие туалеты. Муж, рассчитывая на дальнейшую помощь родственников, не сдерживал её, а, будучи весьма легкомысленным человеком, принимал и сам активное участие в беспорядочном и бесцельном растрачивании своих скудных средств.
Деньги, данные Болеславом Павловичем «на обзаведение», очень быстро иссякли, от других родственников в связи с замужеством Лёли деньги поступать перестали, а заработок молодожёнов не покрывал и половины тех трат, какие производились. Николай Александрович Неаскин, как и большинство таких ремесленников-актёров, основательно выпивал, чем ещё больше приводил в расстройство их материальные дела. Видя, что от жены никаких выгод не предвидится, на что он при женитьбе, видимо, рассчитывал, через год после свадьбы Heаскин оставил Лёлю. Заключил контракт с каким-то провинциальным антрепренёром и испарился из Петербурга настолько быстро и незаметно, что молодая жена и ахнуть не успела, как осталась соломенной вдовой.
Елене Болеславовне Неаскиной, чтобы расплатиться с самыми первоочередными долгами, пришлось срочно оставить квартиру, продать почти всю обстановку и большую часть своих туалетов. Но и после всего этого у неё осталось ещё порядочно долгов.
Отец на её просьбы о помощи даже не отвечал. Новый адрес матери где-то затерялся. Нина, как и предполагала Елена Болеславовна, сама сидит без гроша. И совсем бы плохо пришлось молодой женщине, если бы совершенно неожиданно в Петербург не приехал брат Митя.
С Митей, или как теперь правильнее его называть, врачом Дмитрием Болеславовичем Пигутой, за это время произошло вот что. Попав в 1904 году на Дальневосточный театр военных действий, он деятельно работал в одном из полевых медицинских отрядов ведомства императрицы Марии Александровны, оказывая посильную помощь раненым.
Трудны были условия работы медика в ту войну. Лекарств, даже самых простых и совершенно необходимых, не было, постоянно не хватало и перевязочных материалов. Средств передвижения у так называемых летучих отрядов было мало, и потому они часто из летучих превращались в «ползучие», а то и вовсе неподвижные, только мешающие беспрерывному отступательному движению, в каковом почти всё время находилась русская армия.
Медицинское обслуживание войск было раздроблено между самыми различными ведомствами и организациями, из которых каждое действовало на свой страх и риск. Большая часть медицинских учреждений армии содержалась на благотворительных началах. В организации помощи раненым царила страшная бестолковщина.
Молодой, энергичный врач Пигута старался настроить работу своего отряда, но вследствие общей неразберихи ему это удавалось плохо. Он, как и многие молодые люди того времени, всё более и более озлоблялся против правительства, против царских генералов, так беззаботно относившихся к раненым солдатам. Это недовольство он не скрывал в среде врачей и других медиков, не раз высказывался, критикуя не только своих ближайших начальников, но и руководство армией вообще. Эти речи дошли до сведения соответствующих органов надзора, к ним присоединились данные о его пребывании в партии эсэров, и в декабре 1904 года он был отчислен из отряда в полк.
Работа врача в полку, конечно, не шла ни в какое сравнение с тем, что было в летучем отряде. Если в последнем было хоть что-то, похожее на медицину, то в полку забота медика сводилась главным образом к тому, чтобы хоть как-нибудь вынести раненого в безопасное место, перевязать его, иногда чем попало, и поскорее отправить в тыл.
Врачу полка приходилось всё время быть на самых передовых участках фронта, в самой гуще боя, и потому нет ничего удивительного в том, что уже через месяц в одном из тяжёлых отступательных боев Дмитрий Болеславович был тяжело контужен и эвакуирован в госпиталь в г. Читу.
Как прошла его эвакуация откуда-то из-под Мукдена до Читы, он не помнил, так как почти всё время был без сознания. Вместе с общей контузией он получил закрытый перелом правого коленного сустава. Перелом при эвакуации не распознали, и контуженный врач был отправлен даже без самого примитивного гипса ноги. Но обо всём этом Дмитрий Болеславович узнал уже гораздо позже.
Очнулся он в светлой большой офицерской палате Читинского госпиталя. Он лежал на мягких подушках, в мягкой постели, в белоснежных простынях и под тёплым одеялом. Пробудился, когда молоденькая, показавшаяся ему необыкновенно красивой, сестра милосердия поправляла его подушки.
Через некоторое время Дмитрий Болеславович узнал, что сестричку зовут Нютой, она местная – читинская, с началом войны вопреки родительской воле бросила шестой класс гимназии, поступила на курсы сестёр милосердия, окончила их и вот уже несколько месяцев работает в этом госпитале, и что он её первый тяжёлый больной.
– Ведь вы, доктор, почти две недели были без сознания и не столько от контузии, как сказал главный врач, сколько от шока, вызванного переломом вашей ноги, – рассказывала ему Нюта.
Нога теперь была в гипсе, и при обходе главный врач сказал, что раз шоковое состояние прошло, то вопрос заживления – дело времени, и он полагает, месяца через три-четыре коллега будет ходить без костылей, но, конечно, в армии служить уже больше не сможет.
Такое заключение не очень огорчило Дмитрия Болеславовича. Посмотрев на русскую царскую армию в этой войне, он потерял всякий вкус к военной службе.
Через три с половиной месяца доктор Пигута был выписан из госпиталя, прошёл медицинскую комиссию и получил освобождение от воинской службы вчистую, как говорят и сейчас. Несколько дней ушло на оформление демобилизации, после чего он получил довольно солидную сумму денег: жалование и ещё там сколько-то за увечье, и мог спокойно ехать домой, в Россию. Однако с отъездом Пигута не торопился. Удерживала молоденькая сестричка милосердия, Анна Николаевна Николаева. Она овладела сердцем молодого доктора, да и сама, кажется, потеряла своё.
Словом, Дмитрий Болеславович Пигута уже не мыслил жизни без Анюты, да и она не хотела с ним расставаться. И когда он явился в дом её родителей, опираясь на палочку (он ещё не мог свободно ходить), и стал разговаривать с ними, Нюта вместе с младшей сестрёнкой в соседней комнате с нетерпением ждала решения своей судьбы. Собственно, она уже её знала: Митя получит согласие родителей безусловно.
Больше беспокоило то, как к этому браку отнесутся Митины родные. Из разговоров с ним она поняла, что он происходит из господ, а её семья была простой, мещанской, хотя и вела свою родословную от казаков, пришедших на Дальний Восток вместе с Хабаровым.
Вскоре была сыграна свадьба, а через неделю молодые сели в поезд и отправились в Петербург. В Петербурге Дмитрий Болеславович хотел познакомить Анюту с сёстрами, показать жене, никогда не выезжавшей из Читы, столицу и затем, забрав свои вещи, отправиться в Рябково, откуда начать подыскивать себе гражданскую службу.
* * *Вот таким образом в начале мая 1905 года и оказались Дмитрий Болеславович и Анна Николаевна Пигуты в той же квартире, где жил Дмитрий до отправления на фронт и где сейчас одну из комнат занимала Нина.
Нину дома не застали, а квартирная хозяйка после того, как они с длительной двенадцатидневной дороги в поезде привели себя в порядок, за завтраком рассказала много интересного, а уж для Дмитрия совершенно неожиданного.
Нина, оказывается, решила выйти замуж за какого-то рабочего.
– Паренёк ничего себе, – рассудительно говорила хозяйка, – скромный, тихий, непьющий, грамотный, но ведь всё-таки простой рабочий. Папенька, слышно, очень разгневались. Нина расстроилась, но хочет поставить на своём. Они пока ещё не венчались, живут врозь, но он чуть ли не каждый вечер к ней ходит.
Узнали они также и о том, что Нина сейчас учится и работает, потому что денег из дому давно не получает, а от своего Яши, так зовут её жениха, брать не хочет.
Рассказала словоохотливая Матвеевна, так все звали хозяйку квартиры, и о сестре Лёле, хотя знала о ней гораздо меньше. Лёля вышла замуж за какого-то артиста и, кажется, живет богато. Замужество Лёли произошло ещё в бытность Мити в Петербурге, а вот насчёт богатства Матвеевна что-то путает. Заработок неудачливого артиста Николая Неаскина был мизерный, и Лёлино жалование не так уж велико. «Какое уж тут богатство!» – подумал он.
О положении Нины брат задумался глубже. Ему было непонятно, почему папа так сурово обошёлся с нею.
С детства Митю и Нину соединяла крепкая дружба, они немного разнились по возрасту, всего полтора года, и потому всегда играли вместе, а впоследствии, когда их объединила и одинаковая профессия медиков, и та, правда, маленькая, но нужная в то время перед войной общественная работа среди рабочих, дружба их ещё более окрепла. И ничего плохого не видел Дмитрий Болеславович в том, что Нина выбрала себе в мужья рабочего.
Тем временем молодая его жена, слушая рассказы Матвеевны о том возмущении, какое вызвал у родителей Мити предполагаемый брак его сестры с рабочим, удивлялась такой их нетерпимости. Она опять забеспокоилась о будущем отношении родителей Мити к себе. У них в Сибири, на Дальнем Востоке, где многие, большие в прошлом господа женились или выходили замуж за самых простых людей, сословное различие так резко не ощущалось, как здесь. Её отец, происходивший из забайкальских казаков, в своё время был обучен столярному мастерству. Поселившись в Чите, он занялся изготовлением мебели. Открыл небольшую мастерскую, в которой работал сам и держал человека два или три учеников-подмастерьев. Молодые ученики жили в их доме, обедали за одним столом, и с детства Анюта привыкла к тому, что и рабочие и их хозяева ни по поведению, ни по одежде почти ничем друг от друга не отличаются. И сама она, хоть и училась в гимназии, от своих домашних отличалась мало и выполняла любое дело, какое ей поручала мать.
Между прочим, нам ещё неоднократно придётся встречаться с Анной Николаевной Пигутой, поэтому попробуем описать её внешность.
Анюта, как называл жену Дмитрий Болеславович, была высокой стройной девушкой. Ей только что исполнилось девятнадцать лет, и она обладала незаурядной красотой. Большие чёрные глаза, полные, чётко очерченные губы, свежий румянец и блестящие, немного вьющиеся чёрные волосы придавали её лицу очаровательную прелесть, которую несколько портили широковатый нос и твёрдый квадратный подбородок. Этот подбородок, как и ясно выраженная вертикальная складка между густыми чёрными бровями, указывали на сильный характер и недюжинную волю молодой женщины. У неё была высокая, гибкая талия и широкие сильные плечи. Кисти рук, пожалуй, великоваты – руки женщины, с детства знакомой с физическим трудом. Манеры её, конечно, оставляли желать лучшего, но где там, в Чите, было ей выучиться хорошим манерам. Анюта, однако, этому значения не придавала, чем впоследствии не раз ставила в неловкое положение своего муженька. На его замечания она внимания не обращала и продолжала держаться со свойственной ей непринуждённостью и простотой сибирячки.
Вызывали у мужа неудовольствие и её своеобразный забайкальский говорок и выражения, какие она иногда употребляла, и которые, конечно, уж никак не предназначались для ушей светских дам. Но все эти неудовольствия между Дмитрием Болеславовичем и Анютой возникли много позже, а сейчас они смотрели друг на друга влюблёнными глазами и, кажется, минуты не могли провести в разлуке.
Позавтракав и выслушав сообщения хозяйки, молодые люди отправились разыскивать Лёлю. Дмитрий Болеславович знал, где находится контора, в которой она работает, и потому нашёл её без затруднений.
Лёля, увидев брата, кинулась к нему на шею, заплакала и, не обращая никакого внимания на Анну Николаевну, принялась жаловаться на свою судьбу. Только после нескольких попыток брата остановить словоизвержение сестры ему наконец удалось представить их друг другу.
Холодно пожав протянутую руку, высокомерно оглядев Анну Николаевну, причём было заметно, что она оценивала не столько саму молодую женщину, сколько её одежду, которая была не очень-то модной и недорогой, Елена Болеславовна пробормотала:
– Поздравляю, милочка. Надеюсь, вы будете хорошо заботиться о нашем милом Мике!
Это приветствие, произнесённое к тому же ледяным светским тоном, обидело и оскорбило гордую и самолюбивую казачку.
Через полчаса все трое отправились к Лёле домой, хотя Анюте этого совсем не хотелось. Но так хотел Митя, ей пришлось покориться.
В Лёлиной квартире, состоявшей из одной довольно большой комнаты, они столкнулись с ужасающим беспорядком. Привыкшая к тому, что дома за ней прибирала прислуга, у Рагозиных, где раньше жила, слуг тоже было достаточно, и после замужества у неё была служанка, которая кроме стряпни убирала комнаты, Лёля, вынужденная после бегства мужа от всего этого отказаться, в своём жилище устроила настоящий хаос.
По всей квартире были разбросаны различные предметы дамского туалета. Кровать не прибрана. На полу валялись бумажки от конфет и другой мусор, пол явно не подметался уже несколько дней. И Анюта, увидев такой беспорядок и грязь, только дивилась: как это такая красивая молодая женщина, изысканно одетая, умудряется жить в такой грязи. Но Елене Болеславовне, кроме её неприспособленности к самостоятельной жизни, было не до уборки ещё и по другой причине.
Как мы знаем, после бегства мужа над ней нависли долги. И хотя сумма их была не очень велика, но её заработка на их покрытие, конечно, не хватало. Она могла едва-едва оплатить самые насущные нужды и потому ежедневно опасалась появления кредиторов, от которых скрывалась вне дома.
Кое-как покидав разбросанные вещи в ящик комода, Лёля освободила два стула, сама уселась на кровать и вновь начала рассказ про «негодяя» Неаскина, про свою неудачную жизнь – естественный результат бедности её родителей, про то, в каком тяжёлом материальном положении она находится, и что у неё нет никакого выхода, если она в ближайшее время не достанет где-нибудь хотя бы триста рублей для удовлетворения самых первых кредиторов.