В поисках великого может быть

Какой-то есть особенный закон

Внезапного рожденья антипатий:

Сперва влюблённый страстью ослеплён,

Но в кандалах супружеских объятий

Неотвратимо прозревает он

И видит – всё нелепо, всё некстати!

Любовник страстный – чуть не Аполлон,

А страстный муж докучен и смешон!

Мужья стыдятся нежности наивной,

Притом они, конечно, устают:

Нельзя же восхищаться непрерывно

Тем, что нам ежедневно подают!

Притом и катехизис заунывный

Толкует, что семейственный уют

И брачные утехи с нашей милой

Терпеть обречены мы до могилы.

Любую страсть и душит и гнетёт

Семейных отношений процедура:

Любовник юный радостью цветёт,

А юный муж глядит уже понуро.

Никто в стихах прекрасных не поёт

Супружеское счастье; будь Лаура

Повенчана с Петраркой – видит бог,

Сонетов написать бы он не мог! (443)

(Песнь третья, 6-8)

Поэма близка по своей стилистике к романному жанру, наполнена прозой жизни, но всё-таки – это роман в стихах, и подлинным героем Байрона, как и прежде, является он сам. Кстати, у Пушкина в его романе в стихах «Евгений Онегин» тоже важнейшее место занимает образ автора. В «Дон-Жуане» звучат характерные для Байрона мотивы, вот только образ главного героя Дон-Жуана уже не передаёт точки зрения самого автора. Байрон над ним посмеивается. Герой больше не является его вторым «Я», как в других поэмах, где часто даже трудно отделить поэта от его персонажа. Здесь отношение поэта к Дон-Жуану явно ироническое, для Байрона это уже не значительная, а заурядная, прозаическая фигура. Этот авторский скепсис, наверное, и есть выражение авторского разочарования.

Но всё-таки в поэме присутствует и прежний Байрон, который бунтует и не желает принимать тот несовершенный мир, в котором живёт. В лирических отступлениях романа эта тема звучит достаточно ярко:

И вечно буду я войну вести

Словами – а случится, и делами! -

С врагами мысли мне не по пути

С тиранами. Вражды святое пламя

Поддерживать я клялся и блюсти.

Кто победит, мы плохо знаем с вами,

Но весь остаток дней моих и сил

Я битве с деспотизмом посвятил.

Довольно демагогов без меня:

Я никогда не потакал народу,

Когда, вчерашних идолов кляня,

На новых он выдумывает моду.

Я варварство сегодняшнего дня

Не воспою временщику в угоду.

Мне хочется увидеть поскорей

Свободный мир – без черни и царей.

Но, к партиям отнюдь не примыкая,

Любую я рискую оскорбить.

Пусть так; я откровенно заявляю,

Что не намерен флюгером служить.

Кто действует открыто, не желая

Других вязать и сам закован быть,

Тот никогда в разгуле рабства диком

Не станет отвечать шакальим крикам. (444)

(Песнь девятая, 24-26)

Не случайно реальный жизненный финал Байрона – это его участие в борьбе за свободу греческого народа. Так он завершает свою жизнь. И в этом смысле показательны его стихи, написанные в Греции. Он, правда, не успел пережить непосредственно сами сражения: прибыв в Грецию, вскоре заболел и умер. Но он был готов к ним:

Встревожен мёртвых сон, – могу ли спать?

Тираны давят мир, – я ль уступлю?

Созрела жатва, – мне ли медлить жать?

На ложе – колкий тёрн; я не дремлю;

В моих ушах, что день, поёт труба,

Ей вторит сердце…

(«Из дневника в Кефалонии»)

А вот последние строки, которые Байрон написал в Греции:

Ты прожил молодость свою.

Что медлить? Вот он, славы край.

Своё дыхание в бою

Ему отдай.

Свободной волею влеком

К тому, что выше всех наград,

Взгляни кругом, найди свой холм

И спи, солдат!

Пушкин был прав, посвятив Байрону стихотворение «Море», ставшее откликом на его смерть. Байрон всегда оставался поэтом моря. Четвертая песнь «Чайльд-Гарольда», к примеру, тоже завершается обращением к морю и этот образ, в общем-то, выражает главную философскую идею автора:

Стремите, волны, свой могучий бег!

В простор лазурный тщетно шлёт армады

Земли опустошитель, человек.

На суше он не ведает преграды,

Но встанут ваши тёмные громады,

И там, в пустыне, след его живой

Исчезнет с ним, когда, моля пощады,

Ко дну пойдёт он каплей дождевой

Без слёз напутственных, без урны гробовой.

Нет, не ему поработить, о море,

Простор твоих бушующих валов!

Твое презренье тот узнает вскоре,

Кто землю в цепи заковать готов.

Сорвав с груди, ты выше облаков

Швырнешь его, дрожащего от страха,

Молящего о пристани богов,

И, точно камень, пущенный с размаха,

О скалы раздробишь и кинешь горстью праха.

Чудовища, что крепости громят,

Ниспровергают стены вековые -

Левиафаны боевых армад,

Которыми хотят цари земные

Свой навязать закон твоей стихии, -

Что все они! Лишь буря заревет,

Растаяв, точно хлопья снеговые,

Они бесследно гибнут в бездне вод,

Как мощь Испании, как трафальгарский флот.

Ты Карфаген, Афины, Рим видало,

Цветущие свободой города.

Мир изменился – ты другим не стало.

Тиран поработил их, шли года,

Грозой промчалась варваров орда,

И сделались пустынями державы.

Твоя ж лазурь прозрачна, как всегда,

Лишь диких волн меняются забавы,

Но, точно в первый день, царишь ты в блеске славы.

Без меры, без начала, без конца,

Великолепно в гневе и в покое,

Ты в урагане – зеркало Творца,

В полярных льдах и в синем южном зное

Всегда неповторимое, живое,

Твоим созданьям имя – легион,

С тобой возникло бытие земное.

Лик Вечности, Невидимого трон,

Над всем ты царствуешь, само себе закон. (445)

(«Паломничество Чайльд-Гарольда» Песнь четвертая).

Для Байрона море – это образ непокорённой, свободной стихии, не знающей никаких преград, выражение свободного духа «без начала, без конца»…

Вальтер Скотт

Шотландец по происхождению, Вальтер Скотт родился в 1771, умер в 1832 году. Свой творческий путь он начал с поэзии, но когда вышли в свет стихи Байрона, понял, что первым поэтом ему не стать. А он хотел быть только первым. Поэтому Вальтер Скотт решил оставить поэтическое творчество и явился основоположником исторического романа.

Белинский не случайно называл Вальтера Скотта своего рода Колумбом, открывшим новые земли. Вальтер Скотт, известный знаток и собиратель древностей, действительно положил начало совершенно новому литературному жанру. Для нас это кажется чем-то само собой разумеющимся, а между тем, исторический роман – это оксюморон. Само понятие «роман» до Вальтера Скотта было противоположно понятию «исторический». Роман – это мир вымысла, историческое же – то, что было на самом деле. Это, так сказать, первое. Второе: роман изображает мир частной жизни, вымышленных героев, история же обращена к судьбам страны, нации и т.д. То есть «исторический» – это нечто противоречащее самой сути жанра романа.

Хочу сразу отметить, что интерес к истории, интерес человека к прошлому существовал всегда. Создатель «Илиады» тоже, можно сказать, обращался к прошлому. Поэтому было бы несправедиво утверждать, что интерес к истории открыл именно Вальтер Скотт. Но до него отношение к истории было двояким. С одной стороны, в историческом прошлом искали некоторые идеальные образцы. Исторические хроники Шекспира, драмы Корнеля и Расина, напомню, живописали Античность. Но в ушедших эпохах авторы искали скорее схожесть с современностью, старались выделить проблемы, которые волновали бы и их современников. Драматургов интересовало прежде всего то, что сближало прошлое с настоящим.

Однако первым и главным открытием Вальтера Скотта стало то, что он показал прошлое в его непохожести на настоящее. Это и поразило читателей. Его интересовало не сходство, а различие. А ведь до этого писатели искали прежде всего сходства. Вальтер Скотт впервые сумел передать то, что современники назвали историческим колоритом времени. Второе важное его открытие заключается в том, что он показал взаимосвязь частной судьбы героев и событий истории. С одной стороны, в его романах изображаются реальные исторические сюжеты и реальные исторические личности, а с другой – вымышленные герои. Скажем, среди действующих лиц романа «Айвенго» – принц Джон и Ричард Львиное сердце, реальные исторические персонажи, и в то же время – рыцарь Айвенго и его любовные отношения с леди Ровеной и с Ребеккой – частные, а, главное, выдуманные сюжеты. И так во всех романах Вальтера Скотта. Он связывает частную судьбу и историю, стараясь показать непохожесть изображаемого им на современность.

Хочу сразу подчеркнуть, что и то и другое было порождением эпохи, в которую жил Вальтер Скотт. Необыкновенно ускорился темп исторического развития. На глазах одного поколения произошли грандиозные перемены – Великая французская революция, Наполеоновская империя, Реставрация. Возникло острое ощущение движения истории. Пушкин, рассуждая о Французской революции, напишет: «переменился мир» – он был тому свидетелем. Раньше история двигалась медленно, а тут её движение стало очевидным. Даже наполеоновские войны оказались совсем другого типа, чем все предшествующие. Не случайно одно из решающих сражений тех времен получило название Битвы народов. Или, вспомним Отечественную войну 1812 года: Наполеон двигался к Москве, началось партизанское движение. Исторические события затрагивали судьбу каждого русского человека. Это не было только столкновением армий на далёких полях сражений: в происходящее вовлекался каждый, война вторгалась в дом. Возникало острое ощущение зависимости частной судьбы от событий истории.

Важную роль сыграли и личные обстоятельства биографии Вальтера Скотта. Он был шотландцем и, путешествуя по Шотландии, мог видеть, как в одном пространстве сосуществуют разные исторические уклады. Современные города, ничем не отличавшиеся от английской столицы, к примеру, Эдинбург, где родился писатель, и едва ли не феодальные порядки. Шотландские лейблорды старались вести жизнь, подобно средневековым баронам. А в горных районах Шотландии можно было встретить даже родовое общество, первобытные кланы. Писатель воочию наблюдал соседство совершенно разных времён.

Первый роман Вальтера Скотта «Уэверли, или 60 лет тому назад» открывает, так называемый, «шотландский цикл». Действие его происходит в относительно недавние времена по отношению к периоду, в котором жил сам Вальтер Скотт – в XVIII веке. Роман «Пуританин» относится к эпохе английской революции, то есть к середине XVII века. Второй цикл – средневековый. Здесь Вальтер Скотт изображает историю Англии. Наиболее ярким произведением этого цикла является роман «Айвенго». Но писателя интересуют и другие страны, например, Франция: знаменитый роман «Квентин Дорвард» посвящён времени царствования французского короля Людовика XI.

Несколько слов, прежде чем перейти непосредственно к роману «Айвенго»… Поначалу Вальтер Скотт скрывал своё авторство, подписывал произведения псевдонимом Уаверли. Дело в том, что он выстроил себе огромный замок, на сооружение которого потребовались немалые средства. Занимать деньги на строительство для писателя было как-то неприглядно. Но со временем у Вальтера Скотта скопилось столько долгов, что он был вынужден заявить о своем авторстве. Он издал малозначительную компилятивную историю Наполеона под собственным именем, которая очень быстро была раскуплена. Книга не принесла писателю славы, но решила наконец его финансовые проблемы.

Идея изображения жизни в её непохожести на современность рождена новым мироощущением, возникшим в XIX веке, которое впервые сумел выразить Вальтер Скотт. Вечное – это не повторяющееся, а неповторимое, заявил он. Прежде считалось, что вечное – это то, что было, есть и будет всегда, а Вальтер Скотт возразил: вечное – то, что существует лишь сейчас, в данный момент и вот-вот исчезнет. Надо осознавать неповторимость любого явления. Оно именно потому имеет абсолютное значение, что неповторимо. А если это не так, то нечто другое его заменит. Лишь неповторимое нельзя заменить.

Приведу простой пример, может быть, более понятный: фотография… Когда возникли первые дагерротипы, в сущности, они тяготели к портрету. Авторы хотели так воспроизвести изображение, чтобы оно было похоже на живописный портрет, максимально идеализировали модель. А в наше время задача фотографии иная – нужно зафиксировать момент, удержать его на пленке, пока оно не ушло в небытие. Это сродни тому, что кинематографисты называют «уходящей натурой». Раньше в изображении современности не было потребности, художники стремились подражать Античности, которая устояла в веках, выдержала испытание временем, а происходящее сегодня, может быть, завтра уже утратит свою значимость. Так вот: именно то, что пройдет, исчезнет, и надо фиксировать. Бальзак говорил, что должен подробно описать современный Париж, потому что, возможно, через несколько лет такого Парижа уже не будет. Впервые возникла эта потребность запечатлеть уходящее, сиюминутное, показать его неповторимость, непохожесть.

Теперь немножко о другом, хотя эти вещи внутренне связаны… В центре романа «Айвенго» стоит вполне заурядный герой. Но Айвенго – рыцарь, а рыцарь и заурядность – это даже на слух несовместимо. Тем не менее, в некотором смысле этот герой Вальтера Скотта зауряден, как заурядны все герои его шотландского цикла. Айвенго – саксонец, а это было время резкого противостояния между саксами и норманнами. Его отец, Седрик Ротервудский (Седрик Сакс), – ярый противник норманнской власти, мечтающей о восстановлении в правах саксов. Седрик – один из тех, кто возглавлял эту борьбу, а он пошёл служить норманнскому королю Ричарду Львиное сердце и отправился вместе с ним в Крестовый поход. Не то, чтобы он душой был на стороне норманнов – его вообще не интересует политика! Он больше занят какими-то своими личными историями: его чувства обращены к леди Ровене, потом в его жизни появляется Реббека… Он вовсе не изменяет делу саксов, просто его всё это не очень волнует.

Надо сказать, у Вальтера Скотта была определенная политическая задача: он был противником Французской революции и хотел, чтобы ничего подобного в Англии не произошло. Он считал, что враждующие стороны вполне могут договориться между собой. Отсюда такой заурядный герой, у которого есть связи в обоих лагерях. Такая позиция была для Вальтера Скотта выражением того, что в действительности возможен какой-то срединный, компромиссный путь. Кстати, Англия давала тому подтверждения. В своё время два народа, англосаксы и норманны, слились в единую нацию, в конце XVIII века произошла, так называемая, Славная революция. Аристократия и буржуазия сумели договориться, и была принята Конституция, которая действует в Великобритании до сих пор.

Этот английский пример Вальтер Скотт хотел перенести на всю европейскую историю. Однако его политическая идея оказалась далеко не бесспорной. В повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка» главный герой Пётр Гринёв – тоже вполне обычный, заурядный человек. Дворянин, он знаком со смутьяном Пугачёвым. Одним словом, он, как и Айвенго, связан с двумя противоборствующими сторонами. Однако у Пушкина не было иллюзии, что между властью и предводителем крестьянского восстания возможен компромисс, что осуществим некий срединный путь исторического развития…

Главное открытие Вальтера Скотта состоит в том, что он впервые устанавливает связь между историей и бытом. Писатель открыл то, что называется историческим колоритом. Пушкин очень точно подметил: «Главная прелесть романов Walter Scott состоит в том, что мы знакомимся с прошедшим временем не с enflure (напыщенностью) французских трагедий, – не с чопорностию чувствительных романов – не с dignité (достоинством) истории, но современно, но домашним образом». То есть, история для Вальтера Скотта вовсе не то, что происходит в кабинетах правителей или на полях сражений, история – это сама жизнь. То, как люди принимают пищу, спят, разговаривают, выстраивают отношения – всё это происходит по-разному в разные эпохи. Это и составляет исторический колорит. Жизнь заурядного героя Вальтера Скотта, обычного человека своего времени, даже когда он сталкивается с выдающимися историческими личностями, не выходит, в общем-то, из сферы частных интересов.

Хочу привести один пример. Описание обеда, данного саксонцем принцем Джоном, на который приглашена шотландская знать: «Норманское дворянство, привыкшее к большой роскоши, было довольно умеренно в пище и питье. Оно охотно предавалось удовольствию хорошо поесть, но отдавало предпочтение изысканности, а не количеству съеденного. Норманны считали обжорство и пьянство отличительными качествами побеждённых саксов и считали эти качества свойственными низшей породе людей.

Однако принц Джон и его приспешники, подражавшие его слабостям, сами были склонны к излишествам в этом отношении. Как известно, принц Джон оттого и умер, что объелся персиками, запивая их молодым пивом. Но он, во всяком случае, составлял исключение среди своих соотечественников.

С лукавой важностью, лишь изредка подавая друг другу таинственные знаки, норманские рыцари и дворяне взирали на бесхитростное поведение Седрика и Ательстана, не привыкших к подобным пирам. И пока их поступки были предметом столь насмешливого внимания, эти не обученные хорошим манерам саксы несколько раз погрешили против условных правил, установленных для хорошего общества. Между тем, как известно, человеку несравненно легче прощаются серьёзные прегрешения против благовоспитанности или даже против нравственности, нежели незнание малейших предписаний моды или светских приличий. Седрик после мытья рук обтёр их полотенцем, вместо того чтобы обсушить их, изящно помахав ими в воздухе. Это показалось присутствующим гораздо смешнее того, что Ательстан один уничтожил огромный пирог, начинённый самой изысканной заморской дичью и носивший в то время название карум-пай. Но когда после перекрёстного допроса выяснилось, что конингсбургский тан не имел никакого понятия о том, что он проглотил, и принимал начинку карум-пая за мясо жаворонков и голубей, тогда как на самом деле это были беккафичи и соловьи, его невежество вызвало гораздо больше насмешек, чем проявленная им прожорливость.» (Глава XIV) (446)

Описывая то, как люди едят, Вальтер Скот тем самым показывает разницу в укладах жизни. Это и есть связь истории с бытом, то, что Пушкин назвал знакомством с историей «домашним образом». Уже современники Вальтера Скотта высоко оценили это его открытие. Читая роман, они ощущали, что в прежние времена жизнь людей была не такой, как теперь, – они всё делали иначе…

Но наряду с вымышленными персонажами Вальтер Скотт вводит в действие и образы великих исторических деятелей, героев не вымышленных, а реальных. Кстати, это требует от писателя очень глубоких знаний, иначе сочетание достоверности с вымыслом будет слишком бросаться в глаза. Вообще, реалистическое изображение исторической личности – очень сложная задача. Здесь есть две опасности. Одна заключается в том, что если показывать человека в быту, во всех подробностях его частной жизни, может исчезнуть ощущение его исторического величия. Гёте как-то заметил, что для камердинера не существует великого человека. Можно так растворить образ в деталях, что пропадёт ощущение личностного масштаба. Вторая опасность, прямо противоположная первой, заключается в том, что если представить героя лишь как исторического деятеля, он перестанет восприниматься как живой, реальный человек.

Вальтер Скотт сумел выйти из этого трудного положения. Не хочу сказать, что избранный им путь – единственный, но – возможный: он показывает великую историческую личность как второстепенный персонаж. Кроме того, Вальтер Скотт никогда не вводит такого героя с самого начала повествования, а лишь в особо ответственные, решающие моменты событий, когда он выступает как историческое лицо. Так герой выглядит абсолютно органично, потому что именно в такие минуты и проявляется его историческая роль, а в других ситуациях автор его вообще не показывает и никогда не делает его центральным. Кстати, Пушкин придерживался того же самого принципа, когда изображал Пугачёва как героя «второго плана»…

Но в то же время мы должны понимать, почему тот или иной герой – историческая личность… Скажем, почему Ричард Львиное сердце – великий деятель истории? Потому что, читая роман Вальтера Скотта, мы видим, что война англосаксов и норманнов ведёт лишь к взаимному уничтожению, а Ричард стремится объединить два народа. Именно эта объединительная роль и придаёт ему в наших глазах исторический масштаб. Но это не задано изначально, а вытекает из самой картины жизни, которую рисует Вальтер Скотт, прежде чем знаменитый исторический персонаж в его романе вступит в действие.

Писатель противопоставляет Ричарда его брату, принцу Джону. Прежде всего, герои по-разному понимают задачи государственной власти. Идея Джона – завоевание, разделение, Ричард же стоит за единство и равноправие. На стороне одного – феодалы, старая норманнская знать, на стороне другого – вся английская нация, включая даже полулегендарную фигуру Робин Гуда. И вот здесь для автора важно, что историческая роль героя и его человеческие качества не противоречат друг другу. Принц Джон – замкнутый, высокомерный. Ричард, наоборот, открыт новым впечатлениям, благороден, доброжелателен, человечен…

Вальтер Скотт сыграл очень важную роль в истории литературы: он оказался учителем писателей-реалистов XIX века. Стендаль и Бальзак считали себя его последователями, признавали влияние книг Вальтера Скотта на собственное творчество. Собственно, весь реалистический роман XIX века – это исторический роман, только Вальтер Скотт обращался к прошлому, а они – к современности. Недаром Стендаль скажет, что потомки будут читать роман «Красное и чёрное» так же, как его современники – Вальтера Скотта.

Но роману о современной жизни всё-таки должен был предшествовать исторический роман. В этом смысле без Вальтера Скотта подобный тип произведений не мог бы возникнуть. У английского писателя Г.Честертона, любителя парадоксов, есть одно любопытное высказывание: «Я отправился в кругосветное путешествие для того, чтобы увидеть Лондон». Это очень точно подмечено. Для того, чтобы люди смогли увидеть неповторимое своеобразие современности, её особый исторический колорит, они должны были сперва почувствовать, как люди жили прежде. Иначе они бы не ощутили своей собственной эпохи. Это зеркало было им необходимо.

Романтизм во Франции проходит два этапа. Ранний относится к эпохе Наполеона, наиболее интересные её писатели – Франсуа Рене де Шатобриан (1768—1848) и Жермена де Сталь (1766—1817). Второй этап – эпоха Реставрации, период восстановления в стране монархической власти. К этому времени относится творчество всех крупных представителей французского романтизма. Это Альфред де Мюссе (1810—1857), Альфред де Виньи (1797—1863) и, прежде всего, самая значительная фигура французского романтизма – Гюго.

Виктор Гюго родился в 1802 году в Безансоне, умер в 1885 в Париже. Его жизнь охватывает практически всё XIX столетие. Как сказал о писателе один французский критик, когда Гюго родился, «XIX веку было всего два года, когда… умер, веку оставалось жить ещё пятнадцать лет, и всё-таки век состарился раньше, чем Виктор Гюго».

Несколько слов о его биографии. Гюго был сыном мастера столярного цеха, который в годы правления Наполеона сумел дослужиться до звания генерала. Вместе с отцом-участником наполеоновских походов в детские годы Гюго побывал в Италии, Испании. А его мать, напротив, ненавидела Наполеона и была рьяной роялисткой. После падения Наполеона семья распалась. Гюго остался жить с матерью и поначалу тоже придерживался монархических взглядов. Уже в юные годы проявился его литературный талант, в восемнадцать лет он был удостоен почётного титула «магистра поэзии». Однако к концу 20-х годов Гюго становится убежденным сторонником республиканских идей, и, собственно, с этого времени начинается великий период его творчества. Прежде всего, конечно, это его драматургия. В 1827 году Гюго написал предисловие к драме «Кромвель», ставшее манифестом всего французского романтизма, а в 1829 году была создана его первая драма «Марион Делорм»…