Нифриловая башня

Глава 1. Сон во сне

Ваське снился сон потрясающей яркости и правдоподобия, такие сны принято называть вещими. Он стоял со щитом и копьем в руках в ряду пехотных копейщиков, готовясь отражать нападение грозного невиданного войска.

На щитовой строй надвигались неспешные странные бойцы безо всякого доспеха, вооруженные жезлами, посаженными зачем-то на деревянный прикладник. Они держали жезлы о двух руках, уперев приклады в плечо, и понятно было, что жезлы эти моговые, и жезлы эти дали одновременный залп. Из них вырвались вспышки пламени, и невидимые заряды быстрее мига ударили по построению копейщиков, пробивая даже усиленные щиты.

Многих ранило, а некоторых поубивало, но Васька почему-то не удивился и не испугался. Во сне такое бывает, самая дикая небывальщина, выходящая за любые мыслимые грани возможного, воспринимается сноразумом как само собой разумеющееся. Васька только перехватил покрепче боевое копье и, ссутулившись, и пригнув голову, постарался полнее укрыться за своим щитом, он знал откуда-то, что щит эту могию хоть и не остановит, но частично погасит смертоносность заряда.

Дальше во сне пошла происходить еще большая дичь. На копейский строй из-за холма прямо по воздуху вылетели лодки, подвешенные веревками на огромных надутых пузырях. За бортами тех лодок видны были расчеты таких же бездоспешных бойцов, готовящиеся швырять сверху вниз сосуды, начиненные шальной смертью. Но даже летящие по небу лодки не вызвали в оборонном строю никакого удивления, а кто-то высказался пренебрежительно:

– Дирижабли… примитив уровня первой мировой… элементарного парового котла придумать не соизволили.

– Ну ты скажешь, бро, – ответили ему из строя, – Паровой котел в мире магии? Полный моветон… лучше бы водопровод изобрели… м-да… и теплый сортир…

Что еще следовало изобрести, дослушать Ваське не довелось, сброшенный с воздушной лодки моговый сосуд долетел до земли и разорвался с громким хлопком, от которого… Васька проснулся. Проснулся и только теперь понял, что это хлопнула в избе входная дверь.

Он приоткрыл один глаз и заглянул в просвет между неплотно сдвинутыми печными занавесками. Висящая на нитке в углу каменная монета светила отчетливым зеленоватым светом. «До рассвета далеко еще», – понял Васька, и подумал, что это скорее всего отец вышел из дома проверить все ли в порядке со скотиной и сейчас снова ляжет, а тогда значит, подыматься пока рано. Васька запечатал свой разведывательный глаз и сразу снова уснул…

– Васька, Вась – отец склонился к его уху и тряс осторожно за плечо, стараясь не разбудить спящую рядом на печи младшую дочь, – Ты что так разоспался сынок… ну хватит.

Откликнувшись на отцовский голос, Васька распахнул оба глаза. Обережная копейка на прежнем месте больше не висела, и, не имея возможности увидеть, светит она или потухла с приходом утра, Васька встал в ступор, не в состоянии определить, кончилась уже ночь или нет. Он перевел шалый взгляд на отца:

– Сейчас, отец, встаю. А что, ночь-то кончилась разве?

– Кончилась, сынок. Поднимайся, – в голосе отца слышалась преувеличенная забота, как будто перед Васькой он за раннюю побудку извинялся. Это было странно и на отца не похоже. Осознав это, остатки сна Васька тут же потерял.

– А что же копейки в углу нету? – спросил он с тревогой.

– С собой возьмем, нам на дальний покос надо, – немногословный отец по своему обыкновению больше нужного не сказал, развернулся и вышел из избы.

Вол Банька, впряженный ни свет, ни заря, возмущенно фыркал, но послушно тянул со двора телегу. Васька, прижимался к теплому отцовскому боку и сонно размышлял о том, зачем отец собрался на дальний покос, если сперва обычно собирал сено на ближнем. Только сейчас он заметил, что на улице еще темень и даже сереть не начало.

– Отец, а зачем мы так рано выехали?

– Подождешь меня на задках, за волом присмотришь. Мне надо на общинный сход.

Банька пряданул ухом и фыркнул громче прежнего. Будто бы вол мог постичь смысл сказанного и выразил свое отношение доступным бессловесной скотине способом. А если бы умел говорить, то сказал бы что-то вроде: «это не известно еще, кто за кем присматривать будет».

Васька начал было придумывать, что бы он мог ответить на это нахальному животному, но тут до него докатило, что отец помянул общинный сход, о котором он много слышал, но ни разу не присутствовал по причине малолетства. Глаза его вспыхнули от любопытства, а мысли посыпались и заплясали. На сход допускаются только взрослые мужики, которым уже исполнилось пятнадцать лет. А Ваське пятнадцать будет только к следующей весне. То есть, вообще-то Васька родился осенью, но в деревне годы отмеряют по приходу весны. Если сумел до весны дожить, молодец, считай год себе прибавил.

Васька тут же решил для себя твердо, что упускать возможность глянуть на сход хоть одним глазком, он не упустит. «Что за Банькой-то присматривать? И так никуда не денется, – думал Васька, – Банька, поди, и не заметит моего отсутствия… он и присутствия-то моего не замечает», – Васька неожиданно почувствовал раздражение на то, что вол не принимает его не то что за хозяина, но даже равным себе. «Ведь скотина скотиной, а важный что полянский купец», – Васька насупил брови и бросил в спину волу грозный взгляд. «Мол, гляди у меня, обморока нифрильная», – вол, однако, к его взгляду остался непроницаем.

Пока Васька обдумывал свою затею, Банька успел дотащить телегу до окраины невеликой деревеньки, и будто бы сам зная, что от него требуется, остановился у последнего плетня. Отец тут же спешился и накинул на плетень вожжи.

– Василий, покемарь тут пока. Я скоро обернусь, – и сразу пошел обратным путем к хороводной поляне, на ходу перестраиваясь в оборотка.

После того как отец скрылся в темноте, Васька высидеть смог только самую малость. Он выпрыгнул из телеги, подошел к воловьей морде и примирительно потрепал Баньку за ухом.

– Банька, – сказал он ласково, и повторил отца, – Ты тут покемарь пока, а я быстро. Одна нога здесь другая там.

Банька скосил на Ваську красноватый белок глаза, а затем отвернулся и принялся деловито лизать плетень, дав Ваське повод заключить, что против его отлучки вол не возражает.

Первым делом Ваське надо было тоже перейти в оборотня. Хотя делать это так же легко как отец, он еще не умел, но иначе нечего и думать, чтоб остаться незамеченным. Он встал расслабленно, руки свободно повисли вдоль тела как плети. Чуть-чуть подвигал коленками, растрясая живот, удерживая внимание на середине тела, почувствовал, как в нижней части живота начало растекаться тепло. Васька был готов к обороту, и ему оставалось только сказать заговорку. Он прошептал: «душа моя в темнице тужит, а серый волк ей верно служит».

Васькой овладел дух волка. В ушах будто лопнула невидимая пленка, и мир наполнился неисчислимым количеством звуков, каждый из которых Васька теперь отчетливо различал. Видение стало резким, без полусвета и полутеней. Предрассветная темень ему больше не мешала. В нос ударили запахи такого многообразия и силы, что у Васьки на короткое время перехватило дыхание.

Васька конечно же не превратился в волка телесно, но стал воспринимать как волк и чувствовать как волк, а следовательно… и думать как волк. Он постоял немного, осваиваясь. Оборотня нужно обязательно обуздать, потому что в этом состоянии есть худая сторона: человеческие устремления в нем кажутся чрезмерно переусложненными и ненужными. Хочется просто радоваться самой жизни, не тратя сил на обдумывание того, что ждет тебя впереди и без оглядки на последствия.

Оправившись от перехода, Васька двинул по отцовому следу волчьим ходом. Хотя волчий ход требовал от него полного сосредоточения, со стороны казалось, что он просто прогуливается немного развязной походкой задиристого парня, готового в любое мгновение толи пуститься в пляс, толи ввязаться в драку…

Когда Васька прокрался к хороводной поляне, небо начало светлеть. Он благоразумно решил близко к сходу не подбираться, и спрятался с подветренной стороны за кустами разросшегося пахучего бурьяна, чтоб даже волчье чутье тех, кто находится сейчас на поляне, не могло его обнаружить.

Деревенские мужики уже образовали обрядовый круг. Впрочем, людьми они сейчас были только для поверхностного взгляда. Сам же Васька видел перед собой стаю сверхразумных волков в людских телах.

В середину круга выступил самый старший и сильный, – вожак, дядька Прохор. Какое-то время тот молча похаживал в пространстве живого круга, толи собираясь с мыслями, толи давая возможность собраться с мыслями остальным. В этих его похаживаниях, движениях, казалось бы, простых, читалась особая сила и внутренняя собранность, совершенно заворожившая Ваську. Он настолько погрузился в наблюдение за движениями вожака, что когда тот заговорил, вздрогнул от неожиданности.

– Мы собрались в оборотень-день, последний день года, как того требует обычай, – голос оборотка звучал приглушенно, будто со дна колодца, – Урский бог подарил нам хороший год. Урожай собран, скот отелился. И, слава богу, все живы. Сегодня вы изберете нового вожака, который поведет вас по кругу нового года и свое вождение начнет, возглавив отряд на Белрогу к чухам на нифрильный мен… давай что ли ты, Ефим. После меня ты самым старым будешь…

Дядька Прохор сделал приглашающий жест и в середину круга вышел сильный матерый волк, в котором Васька узнал отца.

– Благодарю за честь говорить первым… по мне, так другого вожака и не надо…

Одобрительный гул прокатил по кругу, но обряд должен быть исполнен до конца. Следом один за другим по старшинству выходили все остальные старики, то есть те, кому исполнилось тридцать лет, и все подтверждали, что хотят переизбрать Прохора. Когда стало понятно, что голосования не потребуется, дядька Прохор вышел из круга и прошел в другую часть поляны к костровищу, где у него все было заготовлено для костра.

В его пальцах блеснула зеленым светом нифрильная копеечка, дядька шепнул наговорное слово, и копейка стала набирать свечение, а накопив его сколько нужно, выстрелила искрой на тонкий лоскуток березовой коры. Береста тут же вспыхнула. Большой костер занялся быстро и сильно, высветив дядьку Прохора во весь рост, и Васька вдруг обнаружил, что тот перешел с оборотка на лицо. Теперь он был уже не вожаком стаи, а человеком и атманом, а значит, дать присягу и подчиниться ему должны не волки, а люди.

Васькин отец первым вышел из круга, подошел к костру и кувыркнулся через пламя. Когда он поднялся на ноги, Васька увидел, что отец теперь тоже уже не волк, а человек. Он спокойно подошел к дядьке Прохору и встал от него по левую руку. А затем и все остальные волки прыгали через костер, оборачиваясь людьми, и плечом к плечу вставали в один ряд за своим атманом, тем самым, присягая ему на службу.

Последним в темном кругу остался только один волк, не пожелавший присоединяться к остальным. Васька узнал в нем Макарку, совсем молодого парня, старше самого Васьки на полгода от силы. Но тот родился весной, и потому пришел на мужское посвящение. Макарка впервые участвовал в сходе, было видно, что робеет, но в глазах его читалась решимость. Дядька Прохор, поняв, что Макарка не собирается прыгать через костер, подошел к нему сам.

– Волк может отказаться давать присягу, – сказал вожак веско, – Но в течение трех дней он должен покинуть общину…

Дядька Прохор разглядывал в упор юного волка, пытаясь уяснить для себя, осознает ли тот последствия своего решения.

– …волк, отказавшийся давать присягу, может так же поведать своим товарищам о причинах, побудивших его… – говоря, Прохор покачивал головой, как это делают, когда хотят втолковать неразумному.

– Да я вот девушке на днях предложение делал… а она того… ну и вот… – начал путано объяснять Макарка, но толком объяснить не смог и сник.

Прохор явно недоумевал, стоял, терпеливо ожидая дальнейших пояснений.

– …от нашей деревни должны ведь пойти ополченцы в полянское войско. Ну так я и пойду.

Макарка уставился себе под ноги, по всему видно, посчитав, что дал теперь исчерпывающее объяснение.

– Ты в уме?.. Из-за девки?.. Под копья и стрелы?..

– Я твердо решил, – упрямо пробурчал Макарка и в подтверждение своей решимости громко шмыгнул носом, – Все равно полянцы заберут сколько надо. Не одного так другого. Пусть уж тогда меня.

Ваське стало так жаль Макарку, что чуть было не заскулил. Да и сам Макарка, держался, видать, из последних сил.

– Ладно, иди, – отпустил его Прохор, – И помни, у тебя есть три дня, чтобы передумать.

Макарка кинулся с поляны со всех ног, едва не наступив на Ваську, но был так расстроен, что Васьки конечно же не заметил.

С тяжелым вздохом дядька Прохор вернулся к ожидавшему его сходу.

– Рано я похвалился удачным годом. Если не голод и холод, так война кого-нибудь да заберет.

Весь строй стоял в полной тишине. Радость обновления оказалась придавленной горечью потери. Но как бы ни было тяжело, а жизнь останавливаться не должна, да и не может. И вот откуда-то из строя донесся голос, который стали подхватывать и другие:

Жить вольным волком трудно, но жить человеком нисколько не легче. Мужики пели военную песню, но выпевал при этом каждый свою судьбу, потому что знал, и без всякой войны следующего года может не пережить. Васька понял, что сход закончился и рванул обратно к телеге.

Вернувшись к упряжке, он улегся и завернулся в старую овчину, чтоб отец не почуял, что он отлучался. Васька слышал, как подошел отец, а потом ощутил, как телега тронулась и поехала. Какое-то время он лежал под овчиной и притворялся спящим, а потом и в самом деле уснул.

Ему снова стал сниться сон, но не такой яркий и удивительный как до этого, а наоборот, тусклый, тоскливый и привычный. Прилипчивый сон про зимний березовый лес, который снился Ваське очень часто. В этом сне он сидел у едва горящего на сырых ветках костра с кружкой в руке и пил из кружки очень горькую воду, и от каждого глотка из этой кружки перехватывало дыхание.

В другой руке он между пальцами держал странную бумазейку, свернутую в трубочку. Кончик бумазейки тлел, а Васька время от времени подносил бумазейку ко рту, и тянул в себя ее горький дым. Основная неприятность этого назойливого сна была в том, что ничего другого в нем не происходило. Костер прогорал, Васька прихлебывал дрянь и тянул дым, веки тяжелели, в ушах нарастал шум, держать голову прямо становилось все труднее.

Вид костра начинал плыть перед глазами, а удерживать внимание на происходящем становилось невмоготу, и тогда Васька засыпал прямо внутри этого странного сна. Просыпался он уже всегда в яви. Ваське очень-очень хотелось проснуться не на яву, а именно в том же самом сне и досмотреть его, потому что он откуда-то с уверенностью знал, что этот сон обязательно должен иметь продолжение. Но пока, это ему никак не удавалось…

Глава 2. На дальнем покосе

Ефим стоял на хороводной поляне в общем строю. Песня была допета, но люди не спешили расходиться, желая продлить это чувство единения с племенем. Внезапно он ощутил укол тревоги. Той самой тревоги за Ваську, которая заставила его разбудить сына задолго до рассвета и взять с собой, чтобы без промедления увезти как можно дальше из деревни.

Одного сына Ефим потерял. Старшего. Его забрали в армию полянцы. Ефим не знал ни как он погиб, ни где, в каких землях. Просто однажды ночью он проснулся от нехорошего предчувствия. Еще не думая и не представляя, что случилось, он поднялся с постели и подошел к обережной копейке. Неизвестно сколько времени он так простоял, вглядываясь в светящийся кружок, подвешенный на нитке, оплетавшей копейку особым плетением в девять ячеек. А потом увидел, как нифриловая копейка начала гаснуть. Она теряла свет до тех пор, пока не погасла полностью. А дальше Ефим стал считать, и когда досчитал до минуты, а копейка так обратно и не засветилась, он понял, что его сына в живых больше нет, и копейка дала ему об этом знак.

Он стоял тогда, неподвижно уставившись в угол избы, оглушенный одной единственной и совершенно неуместной мыслью. Почему копейка потухла, а угол все равно освещен привычным тускловатым светом, пока до него не дошло, что этот свет испускают его горящие волчьи глаза. Он просто не заметил, как перешел в оборотня. Это понимание отрезвило его, но Ефим тогда же решил, что второго сына уже не отдаст никому.

Уйдя в воспоминания, Ефим не заметил, как добежал до окраины деревни, где оставил воловью повозку. Увидев, что вол мирно стоит на прежнем месте, а Васька спит в телеге, завернувшись в старую овчину, он немного успокоился. Осознал, что опять невольно перевернулся на волка, и сам себя покорил: «что ж это я, так совсем можно в зверя превратиться», – он тут же на ходу начал оборачиваться на лицо, но в последнее мгновение уловил еще не оставившим его волчьим чутьем, как от Васьки пахнуло запахом сырой травы. Ефим тут же все понял: сын его ослушался и бегал смотреть на сход, а для этого, разумеется, оборачивался волком. Плохой знак. Один сегодня уже ушел со схода оборотнем, не пожелав оставаться человеком общины, и теперь его ждет полянская армия и война. Чтобы не поддаваться тревожным мыслям, Ефим, не медля, снял с плетня вожжи, не сказав Ваське ни слова, сел в телегу и тронул вола в дорогу.

Васька проснулся, когда они прибыли на дальний покос. Стоял погожий осенний день. Он выбрался из-под овчины и осмотрелся. Отец выпряг вола, отвел на небольшую полянку рядом с покосом, и теперь обходил ее по кругу, неся перед собой в вытянутой руке нифриловую копейку. Обойдя всю поляну кругом, отец вернулся точно в то место, откуда начал свой круговой обход. Копейка плеснула светом, давая знак, что круг замкнут. Васька знал, что теперь за пределы очерченного круга Банька сам не выйдет. А если в круг зайдет кто посторонний, отец через обережную копейку это почувствует.

Васька достал из телеги вилы. Свои, из обычного дерева, и отцовские, у которых штыри сделаны из прокопченной курени. Курень – это особое дерево, его древесина при длительной обработке сильным жаром в разы усыхает и чернеет как уголь, но становится таким крепким, что с такими вилами можно и на медведя идти, не обломаются.

Отец установил на телеге стоймя два шеста, чтобы навивать на них стог, а Васька привычными движениями стал подхватывать вилами разложенное на поле подсохшее сено и сметывать на телегу. Васька ушел в работу с головой. К труду он приучен, махать вилами обучен и уяснил с малолетства, что твою работу за тебя никто не сделает.

А потому, когда отец дал знак остановиться, что пришло время передохнуть, Васька не знал, сколько времени прошло, и не считал. Он думал, поедят на скорую руку, попьют из ручья и снова за дело, но отец протянул ему на нитке копеечку. Без слов Васька понял, отец хочет, чтобы он развел костер. Он быстро набрал тут же под деревьями мелкого сухого хвороста и уложил на черном пятне старого костровища. Держа копейку за ниточку в вытянутой руке, проговорил своеобычную приказку:

– Копеечка, копеечка, дай мне искорку, покормлю тебя хлебушком.

Приказка сработала. Копейка начала набирать свет в самой середке, а когда свету накопилось до предела, из зеленого превратившись в белый, алая искра как капля с листа сорвалась с монеты и упала на лоскуток березовой коры. Пока огонь разгорался, Васька сбегал к ручью, набрал в куреневый котелок воды и поставил к огню. Отец к тому времени достал и расстелил на траве узелок с припасом, но приниматься за еду не торопился:

– Разговор к тебе есть Василий, – сказал отец и надолго замолк почему-то. Васька терпеливо ждал, но отец продолжал сидеть молча, к чему-то прислушиваясь. Наконец Ефим поднялся и сделал несколько шагов в сторону дороги. Васька проследил за взглядом отца и только теперь почуял, что кто-то идет прямо к ним. Глянул на отца вопросительно, нет ли опасности, и не надо ли оборачиваться для схватки, но отец стоял спокойно, будто ожидая кого-то званного.

Сначала идущего к ним не было видно из-за леса. Только пару раз мелькнуло что-то меж древесных стволов. А затем деревья расступились, и Васька увидел дядьку Прохора. Оказавшись на виду, он издали махнул им рукой.

Они сидели у костра и попивали из деревянных плошек душистый чай. Васька рад был редкой возможности посидеть вот так в обществе старших и уважаемых людей, но обещанный отцом разговор не давал ему покоя. Да и Прохор оказался здесь явно не спроста, хотя и говорил пока о вещах обыденных. А потому, когда он ни с того ни с сего вдруг обратился к Ваське, тот сразу понял, что «тот самый» разговор начался.

– Такие вот дела, Василий. Если дождь не помешает, скоро поведем обоз на нифрильный мен. Сам знаешь, что это? – дядька Прохор, сейчас ничем не напоминал виденного ночью на поляне свирепого вожака волчьей стаи. Перед Васькой сидел обычный крестьянин с очень даже свойским и малость лукавым взглядом, который к тому же всякий раз, прежде чем отхлебнуть из плошки, дул на кипяток.

– Ну, каждый год община собирает обоз: продовольствие, там, утварь, орудия разные из курени нажигают. А потом меняют это все у чухов на нифриловые деньги.

Прохор согласно кивнул, и зачем-то быстро обменялся с Ефимом взглядами. Васька решил, что атмана его слишком очевидный ответ не удовлетворил, и от него ждут чего поумнее:

– Крестьянину-то ведь много нифрила не надо. Есть копеечка – и хорошо. Она в хозяйстве – подспорье, – Васька силился подражать разговору старших, – А так, нифрил только морок плодит.

Прохор снова утвердительно кивнул. А Васька, ободренный тем, что его слушают, добавил.

– А нифрил, значит, мы у чухов вымениваем, чтобы отдать князю нифриловый налог, потому что наш князь степному Азум-хану должен каждый год дань нифрилом платить.

– Ну а чухов-то ты видал? – уточнил у него Прохор.

Васька вспомнил, как однажды ночью на выпасе впервые увидел чухов. Это воспоминание заставило его поежиться. Он сидел тогда у костра с другими парнями и слушал всякие байки дядьки Герася, деревенского пастуха, когда из леса вышли два странных существа маленького роста, с лицами, заросшими шерстью. Привыкшие жить в полутьме, они не любили яркого света и близко к костру не подходили. Герась уважил странных существ и подошел к ним сам. Они коротко пошептались о чем-то с пастухом и растворились во мраке леса. Ваську тогда поразило не то даже, что чухи говорят по-русски, а то, что ходят на двух ногах прямо как люди.

– Они странные какие-то, эти чухи, – выдал Васька, – Непонятные.

– Они просто другие, – пояснил дядька Прохор, – У них уклад свой и свой обычай. Но они существа мирные, бояться их не нужно.

И ни с того ни с сего вдруг сказал:

– В общем, такие дела, Василий, думаем мы тебя с собой взять на нифрильный мен.

От удивления у Васьки отвисла челюсть:

– Да как же меня на мен-то? Я ж еще посвящения не прошел. Это ж не по обычаю!

Ефим до этих пор молчавший, услыхав Васькин ответ, выпалил со свойственной ему прямотой.

– А вот поляне не посмотрят, что ты посвящения не прошел. У них в войске недобор! Их приказные вон в Невине в замке сидят и уже к Прохору приходили. Будут в армию теперь мальчишек забирать, – насупился и опять замолк, будто воды в рот набрал.

Васька перевел взгляд на дядьку, ожидая получить подтверждение.

– Да, Василий. Ефим все верно говорит. Поляне подписали с нижеградским княжичем бумагу, чтобы забирать тех, кому пятнадцать лет только к следующей весне исполнится. Говорят, мол, на войну их не отправят. Пошлют в учебный лагерь обучать военной науке до совершеннолетия, – дядькины глаза вдруг пожелтели и в его облике проступили волчьи черты, – Только нам-то невеликая радость, что наших парней под вражьи копья не сразу пошлют, а к весне только. За три года службы тебе все равно вернуться будет, что теляте из леса.

– В общем так, Василий, – Ефим внезапно снова вступил в разговор, – Сам знаешь, старшего твоего брата Ивана я уже потерял на этой войне. Кабы он еще за нашу землю или за нашего князя жизнь отдал… я бы это еще смог принять как-то. А за полянцев свою грудь подставлять тебе не позволю. Вот такой мой отцовый тебе сказ.

Ефим рубанул воздух ребром ладони, будто пресекая все возможные Васькины возражения. Однако Васька был парнем хоть и нетрусливым, но и не дураком. Полянская армия ему была не желанней проруби:

– Как же мне поступить-то теперь? Научите, а, дядька Прохор!

– Ну, первым делом, обратно в деревню ты не суйся. Там сейчас полянские приказные стоят. А вот, знаешь ты, где делянка наша куреневая вверх по Хонаре?

– Знаю. В прошлом году там курень с отцом валили.

– Ну вот, там переждешь пока, – дядька Прохор выдохнул с явным облегчением, – А мы-то уж боялись, что ты упрямиться станешь как Макарка. Тот вон сегодня сам в полянскую армию попросился. Ему, видите ли, девка отказала!