Веревка из песка

© Степанов А.Я., наследники, 2017

© ООО «Издательство „Вече“», 2017

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2017

Глава I

Неумело, а потому с ненужными усилиями, он втиснул себя в эластичный конькобежный комбинезон, от паха до подбородка протянул застежку засекреченной тонюсенькой молнии и предстал перед зеркалом. Рассмотрел себя без удовольствия, оттого скривившись личиком, и вдруг насмешливо приказал:

– На старт!

Как там у них, у конькобежцев, видел же по телевизору? Левая нога на линии носком вперед, правая ступней в развороте на девяносто градусов для первого толчка сзади, полуприсед, как в гопаке…

– Внимание! – И тут должен последовать выстрел.

Он не дождался выстрела, потому что выстрела не могло быть. Но старт все-таки будет. Скоро звякнет звонок вызова – вместо положенного выстрела – и он сделает рывок. Куда? Для чего? Нет, не к такому старту он готовил себя все эти лихорадочные ученические годы.

Звякнул звонок. На выход…

…С необозреваемой высоты по пятнисто-каменным в ядовитой зелени противоестественного мха ступеням к яростно освещенной площадке, на которой трехметрово торчало белое продолговатое нечто, спускаются двое – он и она. В неких старческих одеждах.

ОНА. Это наконец то?

ОН. Не знаю. Посмотри сама.

ОНА. Мне страшно.

ОН. Мне еще страшнее. (Приказно.) Ну!

Она делает шаг, поднимает с яркой земли хвост веревки и дергает за него. Хламида беспорядочно сползает, открывая беломраморную фигуру юного атлета. Скульптурный юноша застыл перед неотвратимым рывком в битву, в смерть, в бессмертие, в никуда.

ОНА. Ты сделал это?

ОН. Это сделало меня.

ОНА (потрогав скульптуру за колено). Холодный.

ОН. Как моя могила, которую я наконец заслужил.

ОНА. Ты заслужил бессмертие, а не могилу.

ОН. Я – гений?

ОНА. Ты – гений. Но гений устал и хочет чаю. Пойдем, милый.

Медленно, как и спускались, они поднимаются по ступеням. Исчезают. Дождавшаяся их ухода девица в лифчике и шортах спускается по той же лестнице в отчетливом ритме степа.

ДЕВИЦА. Ну-с, посмотрим, что наваял мой дед, в дальнейшем именуемый старым хреном. (Идет вокруг скульптуры.) Как поживаешь, каменный гость? Молчишь? Гордый, да? (Поднимается на приступочек пьедестала и трогает мраморного атлета за причинное место.) Э, да ты не каменный?!

Скульптурный юноша подхватывает ее под мышки и возносит к себе на пьедестал. Девица обеими руками обнимает его за шею.

ДЕВИЦА. А я его старым хреном обозвала. Ужель он прав, и он – гений?

Скульптура деловито расстегивает на ней лифчик.

Пошел занавес. За ним глухо, но обвально аплодировали. Мраморный юноша длинно, от горла до промежности, развалил молнию на разрисованном под мрамор конькобежном комбинезоне и злобно сказал прятавшей титьки в бюстгальтер девице:

– Ты что, идиотка? Не понимаешь, по чему бьешь?

– Премьера же! Знаешь, как я волнуюсь?! Ну, прости, прости, Димочка. – Она прислушалась: за занавесом некоторые ретивые любители андеграунда кричали «браво». – Застегнись, сейчас на вызов пойдем.

– Без меня, – решил Дима и двинулся навстречу боевой толпе, которая уже высыпалась из кулис в страстном ожидании премьерных почестей.

– Дима, ты куда? – не столько спросил, сколько начальственно возмутился кругломордый от плешивости режиссер, он же его, Димы, учитель, он же мастер.

– Что-то плохо себя чувствую, Захар Захарыч, – соврал Дима, но соврал правдоподобно – после пятнадцати минут полной неподвижности в неудобной позе можно себя неважно почувствовать, – соврал так, что мастер поверил.

– Ладно, можешь отдохнуть перед банкетом.

– …Хрен тебе, а не банкет, – бормотал Дима в гримерной, стягивая с себя комбинезон.

– …Хрен тебе, а не банкет, – пробормотал он уже на выходе, услышав новый рев зрительного зала.

– Хрен тебе, а не банкет, – сказал охраннику у служебного входа.

Охранник, естественно, обиделся.

Он сам себе устроил мини-банкет. В круглосуточном магазинчике, что в устье Петровского бульвара, на последние взял две жестянки джин-тоника, одну вмиг опорожнил, а вторую – про запас – сунул в карман суконной куртки. И – на прогулку по ночной Москве.

Капал на удивление теплый майский дождь, от которого не было желания прятаться. Под дождем он поднялся к Петровке. Каретным Рядом к Садовому, через Садовое к Тверским-Ямским.

…Темные и большие дома с редкими освещенными окнами, в которые так интересно заглядывать и рассматривать люстры. Люстры были разные, чаще всего нынешние имитации под старину, но попадались и истинно старинные – в дореволюционных доходных домах.

Запрокидывал голову, чтобы полюбоваться истинно старинными, и теплые дождевые капли осторожно падали на его лицо.

Миновав огромный новостроенный комплекс «офисы-кондоминиум», Дима вырулил к пятачку меж продырявленным в земле входом в метро и церковью. Здесь, у реечно-пластиковых палаток и магазинчиков, еще колбасился редкий народец. Какая-никакая, а компания. Он опростал – за компанию – вторую жестянку и спустился в метро. В метро было еще совсем не поздно.

Прошагав светлый зал, Дима эскалатором вознесся и вышел на волю – под непрекращающийся веселый дождь. Магазин был в полусотне метров, за углом.

– К нам приехал, к нам приехал Дмитрий Дмитрич дорогой! – фальшиво, но громко спела продавщица и изобразила плечами цыганскую дрожь.

А продавец метнул от прилавка к дверям банку с пивом, которую пришлось ловить.

Дима с отвращением рассмотрел этикетку отечественной «Баварии» и швырнул банку обратно. Продавец с трудом поймал ее.

– Чего-нибудь полегче, – потребовал Дима и невинно добавил: – В долг.

– Как премьера, Димон? – осторожно поинтересовалась продавщица.

– Дай съездить в Бухару, Наталья.

Дима уже отвинчивал головку «Смирновской», которую без слов вручил ему продавец. Но Наталья не могла терпеть, повторила:

– Как премьера?

– Козлы! – сказал Дима и отхлебнул из горла. Наташа дождалась момента, когда он перестал нюхать пахучий суконный рукав, и вежливо задала вопрос:

– Кто, Дима?

– Все. Сраный новатор – автор под аристократической фамилией Растопчин, Захар, который старается бежать впереди прогресса, наши маразматические знаменитости, играющие эту графоманскую шелуху на полном серьезе. – Дима хлебнул еще разок, чтобы завершить тираду. – И я в белых подштанниках на пьедестале.

– Дай хлебнуть, – попросил продавец.

– Ты на работе, – строго напомнил Дима, но бутылку отдал. Продавец сделал глоток, вогнал его поглубже и сказал:

– Чего ты возбухаешь? Третьекурсник, и уже роль на настоящей сцене.

– Роль у Ксюшки, – возразил Дима. – А я – часть декорации.

– И у тебя роль, за которую платят бабки. Ты на сцене, а мы с Натальей, через ночь, вот тут. Нас-то мастер не взял.

– Утешаешь, Лexa? А не ты ли вчера, меня благословляя, стишок прочитал? «Стоит статуя под ветра свист, а вместо… лавровый лист». Я мускулант, Арнольд, бивень, который благодаря черному поясу в карате только и может, что в пантомиме корячиться. А я настоящим актером быть хочу.

Наташа отобрала бутылку у Алексея и тоже хлебнула из горла. От ее неумения водочка погуляла в ней сверху вниз, вызывая неподдельные, не актерские, слезы. Но Наталья героически преодолела трудности и произнесла:

– Ты будешь настоящим актером, Дима. Все только начинается.

Не по правилам, конечно, – тост после того, как выпито, – но трогательно, и Дима растрогался. В умиленной расслабухе вернул себе бутылку и причастился в третий раз. За его спиной спросили:

– Можно бутылочку «Балтики»?

Сильно отвлеклись и увлеклись «Смирновской», потому и не заметили, что у прилавка уже стоял славный парень в кожаной куртке на многих молниях.

– А почему нет? Можно, и еще как! – виновато засуетилась Наташа.

Она вынула из холодильного шкафа пивную бутылку и прошла к кассе. Парень проследовал за ней с купюрой в руке. Наташа пробила чек и открыла ящик, чтобы дать мелочь на сдачу.

Парень резко толкнул Наталью в плечо – ее бросило к стене – и со знанием дела протянул руку к отделению ящика, в котором хранились крупные.

Именно этого и не хватало Диме для полной разрядки. Объявилась точка приложения для выплеска скопившейся в нем тихой ярости. Два беззвучных молниеносных шага и подсечка. Кожаный уже лежал на кафельном полу, а сотенные, которые порхнули из его руки при падении, еще парили в воздухе.

Навалившись на парня, Дима положил его на живот и синхронно обеими руками завел его руки вверх за спину. От резкой боли парень вскрикнул, потерся щекой о кафель и отрешился. Шок. На мгновение. И тут же воскрес. Прикрыв глаза, он попросил бешеным шепотом:

– Милицию вызывай! Милицию скорей зови!

Дима моргал в тупом недоумении. Потом заорал:

– Лexa, Наталья, к метро! Там мент!

Дуя на ходу в переливчатый свисток, Алексей выскочил из магазина.

Наталья, по-куриному кудахтая, замешкалась.

– Димка, а ты как тут один?

– Мы вдвоем! – взревел Дима. – А ну, быстро! Лexa к метро, а ты к менту у сберкассы!

Заполошная Наталья в дверях столкнулась с приличным господином, который интеллигентно осведомился:

– Чем я могу вам помочь?

Неизвестный доброхот был франтом: верблюжье пальто, касторовая шляпа, дымчатые драгоценные очки. Такому можно доверять.

– Не мне – Димке! – прокричала она и умчалась.

Доброхот присел рядом с Димой. Поверженный грабитель, вывернув глаз, увидел франта и вдруг завопил:

– Нет! Нет!

Франт успокоительно положил ладонь на шею парня и вдруг воскликнул:

– Смотрите, смотрите! Там второй!

Дима резко обернулся к двери, но за стеклянной стеной никого не было.

– Нету никого, – сказал он растерянно.

Франт уже поднялся с колен.

– Был, был! Ну, я его сейчас догоню!

Франт пробежал через зал, вырвался на улицу и запрыгнул на пассажирское место черного джипа. Джип тотчас рванул.

Парень находился в обморочном безразличии. Дима поднял руку парня. Она была бессильно-податливой. Уронив руку, Дима спросил встревоженно:

– Ты что, чувак?

Чувак не отвечал. Дима поспешно перекатил его с живота на спину. Парень смотрел в потолок мертво застывшими глазами.

Деловой милиционер, который хозяином объявился в торговом зале, перво-наперво приказал, увидев валявшиеся на полу сотенные:

– Деньги подберите, – строго так приказал. Наблюдая за тем, как Наталья заполошно подбирает бумажки, спросил наконец: – Где преступник?

Стоя над пареньком, Дима сверху глядел в мертвые глаза.

– Преступник уже покойник, – понял он.

– Ты его убил?! – радостно спросил мент.

– Не знаю, – искренне ответил Дима.

Было веселое позднее майское утро, когда изящный и изящно одетый человек лет тридцати с малым хвостиком открыл дверь и вошел в отделение милиции.

Дежурный при виде изящного господина ретиво вскочил и рявкнул от всего сердца:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Здорово, Никольцев, – откликнулся господин полковник. – Паренек, что по убийству в магазине проходит, где сейчас?

– Его почти всю ночь капитан Трофимов тряс, ну и умаялись оба. Капитан домой пошел, а он в обезьяннике отдыхает.

– Проводи, – приказал полковник и, войдя в помещение, перегороженное тремя железными решетками, удивился: – Смотри ты, пустыня!

И действительно, за решеткой, отделенные друг от друга сплошной перегородкой, находились только двое – ОН и ОНА. ОН – Дима, а ОНА – развеселая лохматая девица в короткой ладной курточке.

– Всех ночных уже распределили. Эту часа три как с дискотеки привезли, с ней еще не разобрались. И вот ваш… – дал пояснения Никольцев.

– Он пока еще ваш, а не мой, – сказал полковник и подошел к клетке, в которой сидел Дима. Спросил: – Боксер?

Дима внимательно оглядел подошедшего франта и, сделав паузу, насмешливо опроверг его предположение:

– Ошиблись, господин. Студент.

– Одно другому не мешает, – решил полковник и направился к выходу из обезьянника, но был остановлен всесокрушающей девичьей фиоритурой:

– Что же со мной не поздоровался, полковник? Не узнал, что ли?

– Надоела ты мне, Горелова, ох, как надоела! – не оборачиваясь, отшил ее полковник и вышел. Никольцев – за ним.

– Это что за Бельмондюк? – спросил Дима у соседки.

– Полковник Лапин, главный опер по ЦАО. Тухленько тебе будет, если он за тебя возьмется, Димон.

– А если за тебя?

– За меня уже брался. Только против моих откосов и откорячек у него силы нету.

– Такой бобер за тобой?

– За мной – одна я. Я умная. Только худенькая.

– Значит, и сегодня соскочишь?

– А что они за одну дозу пыхалова со мной сделать могут? Отпустят, куда им деваться. Да и тебя отпустят, только на поводке.

Полковник Лапин дочитал последний лист протоколов и обратился к хозяину кабинета, матерому мужику:

– Как он тебе, Геннадий Васильевич?

– Я же его еще не видел, Костя. Допросы по горячему Трофимов вел.

– А по протоколам? На твой неповторимый сыщицкий нюх?

– Парень как парень. Неплохой парень. Умен, горяч, самолюбив. С несколько преувеличенным чувством собственного достоинства.

– Это плохо или хорошо?

– Когда в меру – хорошо.

– А он, Васильич, не в меру Знаешь заключение медэкспертов?

– По телефону зачитали.

– По горячке такой удар нельзя нанести. Перелом шейных позвонков. Обдуманный и до автоматизма отработанный удар опытного и жестокого бойца.

– Вот-вот! На автоматике! – обрадовался Геннадий Васильевич.

– Тот, что в желтом пальто?

– А черт его знает! Может, пальто, а может, и Колосов. Хотя девица эта, Наталья Кудрявцева, уверенно утверждает, что до прихода фраера в пальтугане грабитель был жив. Сговориться она и ее напарник с Колосовым не могли: мои ребятки их в разные стороны растащили. Да и паренек, напарник, Алексей, честно признался, что желтого чуда этого он не видел. Если бы сговорились, то дудели бы в одну дуду. В общем, тебе в этом придется разбираться самому.

– Считаешь, что это дело я к себе заберу?

– А как же! Загадочное убийство. Хотя, уж поверь моему опыту, оранжевое пальто ты не найдешь, и все кончится превышением мер необходимой самообороны и условным сроком для этого Колосова.

– Для начала я на него внимательно посмотрю.

…Сержант остался у двери, а Дима, сделав три шага, остановился посреди небольшого кабинета. Было на что внимательно посмотреть: перед милиционерами стоял атлет под метр девяносто, ладный, мощный, не накачанный, а гармонично развитый.

– Свободен, Некляев. А вы, Колосов, присаживайтесь, – распорядился после паузы Геннадий Васильевич.

Сержант Некляев мигом испарился, а Дима неспешно устроился на стуле из ряда у стены.

– Вам сколько лет, Колосов? – спросил Лапин.

– Двадцать три, – ответил Дима.

– А только на третьем курсе. После пяти заходов в институт поступили?

– После двух. А до этого два года службу тащил.

– В каких войсках?

– В ВДВ.

– Вот тебе и доведенный до автоматизма, Костя! – встрял в их диалог Геннадий Васильевич.

– Меня доводить не надо, – зло ответил Дима. – Я сам кого угодно доведу.

– Вот об этом я и говорю, – обрадовался Геннадий Васильевич.

– Что же нам с вами делать, Колосов? – задал риторический вопрос Лапин.

– Ваши проблемы. Все, что мне известно об этом инциденте… – начал было Колосов, но его перебил Геннадий Васильевич:

– Об убийстве.

– Все, что мне известно об этом инциденте, я в подробностях изложил капитану Трофимову. Но, насколько я понимаю, вы не верите ни одному моему слову и трепать меня перекрестным допросом будете долго. А у вас девушка ни за что в обезьяннике парится.

– Что у нее, у Гореловой этой, Геннадий Васильевич? – поинтересовался Лапин.

Тот заглянул в бумажки и сообщил:

– Наркота.

– Тяжелая?

– Да нет, травка.

– Может, действительно с нее начнем? – предложил Лапин.

– Некляев! – заорал Геннадий Васильевич, зная, что сержант за дверью. – Тащи гражданку сюда!

…Гражданка Горелова впорхнула в кабинет и, ухватившись обеими руками за прострочку джинсов, сделала книксен.

– Чуть свет – и я у ваших ног! – Грибоедова процитировала.

– Давно уже не чуть свет, – поправил ее Геннадий Васильевич.

– Я в вашем козлятнике с пяти утра, – не согласилась девица.

– Участие в несанкционированных акциях антиглобалистов, публичные скандалы, драки с милицией и вот теперь наркота. Ох, и надоела ты мне, гражданка Горелова! – кисло, будто лимон проглотил, заметил Лапин.

– Бригадир, ты меня хоть раз занаркоченной видел? – азартно вопросила дева.

За Лапина ответил Геннадий Васильевич:

– А сегодня на тебе два пакетика нашли.

– Чтобы на мне, три года суетиться надо. Не на мне, а рядом со мной. Пакеты не мои. И точка без запятой.

– Ну а все-таки, как они у тебя под рукой оказались? – ехидно поинтересовался Геннадий Васильевич.

– Все очень просто, господа начальники. Притомилась к утру на топтодроме и, естественно, пошла к стойке охладиться. Устроилась на насесте, и сразу ко мне какой-то карлуха приклеился. Ля-ля-тополя и все такое прочее. Потом он на минутку сделал отскок – в бундесрате анакондой потрясти…

– Горелова, ты по-русски изъясняться можешь? – не выдержал Лапин.

– Пожалуйста, – охотно согласилась девица. – Он вроде бы в уборную поссать пошел, а сам, как я сейчас понимаю, локотком пакетики ко мне придвинул. Надо полагать, что ваши сапоги своего самокатчика ко мне подвезли, чтобы несчастную курочку Олечку Горелову в узилише определить. А, начальник?

– Вот что, Горелова, – утомленно произнес Лапин. – Ты головная боль всего Центрального округа. Делаю тебе последнее предупреждение…

– Сто семнадцатое серьезное, – перебила она.

– Не считал. Но учти: еще один твой фокус – и я найду для тебя подходящую статейку в Уголовном кодексе. Свободна. Иди.

– Некляев! – опять заорал Геннадий Васильевич. – Проводи ее до дому!

Вошел Некляев, осведомился:

– До какого, товарищ подполковник?

– До порога нашего. И на прощание дай ей под зад!

– Будет исполнено, – охотно откликнулся Некляев. И Ольге: – Пошли.

– Адье, благодетели мои! – попрощалась она и, подмигнув Диме, удалилась с Некляевым.

– Как вы считаете, Колосов, – обратился к Диме Лапин. – Она по-настоящему тащится?

– Да нет, – уверенно ответил Дима. – Обыкновенный стёб.

– Стёб так стёб, – согласился Лапин. – Давай-ка кое-что у тебя уточним в Трофимовском протоколе.

Дождик пошел, решительный весенний дождик. Да и холодновато, видимо, стало: Олечка Горелова, прятавшаяся от дождя под козырьком продовольственного магазина, приплясывала на месте, зябко обхватив себя обеими руками. Ей бы в метро греться, а она чего-то ждала.

Не чего-то, а кого-то: как только из отделения милиции вывалился Дима, она пошла за ним в арьергарде. Он шел, ни на кого не глядя и ничего не замечая. Она пристроилась к нему вплотную. Так и следовали – шаг в шаг. Наконец, ей это надоело.

– Димон! – гаркнула она ему в ухо. Тот аж присел от неожиданности, но все понял и резко обернулся.

– Не нависай, Ольга. Ей-богу, не до тебя.

– Я голодная. Пойдем, зажуем чего-нибудь. Здесь кафушка неподалеку дешевая.

– Спасибо, но не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– Хочу, но не могу. Все капиталы – десятка мелочью.

– Ты у меня сегодня в барсиках походишь. Не кривись, потом возместишь. И ножками веселей перебирай, а то я замерзла, как Федор Конюхов на Северном полюсе.

…Кафушка, каких много по Москве. Пластиковые столы и стулья, стойка у темной стены, попса из магнитофонных колонок.

Допили пиво, дожевывали шашлыки. Ольга безапелляционно наставляла:

– Главное – не отступай от своего, Дима. Они тебя умасливать будут, только чтобы ты жмурика на себя взял. Мол, убийство по неосторожности при самообороне. За это, дескать, условный срок. Им, сапогам, лишь бы поскорей раскрываемость обеспечить и дело закрыть. А ты им, как попугай, про желтое пальто. На кой хрен тебе судимость?

– У меня со свидетелями слабовато. Только Наташка.

– А у них никого.

– Я не убивал! – вдруг яростно прокричал Дима.

– Да знаю я! – рассердилась Ольга и вдруг сдавленно: – Стоп! Оглянись поестественнее и посмотри на парня у стойки. Он за нами от самого отделения шел.

Дима небрежно и равнодушно, все-таки в актеры готовился, осмотрел зал, мазнул взглядом по стойке, у которой со стаканом в руке существовал рослый малый в кожаном пальто.

– Мент? – попросил консультацию у более опытной Ольги.

– Не похоже. Да и зачем им тебя водить? Знают, что ты никуда не денешься.

– Тогда кто?

Он сидел спиной к стойке и поэтому не видел, как малый в коже уже направился к ним.

– Сейчас мы от него и узнаем, – сказала Ольга.

Малый с ходу взял быка за рога; не замечая Ольги, он обратился к Диме:

– Брателло, у авторитетного человека к тебе базар имеется.

– Не понял, – тяжело сказал Дима.

– Выйдем. Растолкую.

– Сей момент. Только обожди, пока я валенки зашнурую.

Малый тухло, по-приблатненному, глянул на него. Недолго смотрели друг на друга, глаза в глаза.

– Когда дошнуруешь – выходи. Я ждать буду.

Малый вразвалку шел к выходу. Оля сказала испуганно:

– Из блатных, Дима. И крутой. Что делать будем?

– Доедим и пойдем в другую сторону, – спокойно решил Дима.

– А если он не один?

– Лишь бы не пятеро.

…Он ждал прямо на выходе. Увидев их, осклабился устрашающей улыбкой.

– Скажи мне словечко типа «да», фраерок.

– Я глухонемой, дружбан ты мой ненаглядный, – сказал Дима и легонько толкнул Олю в бок – чтобы отошла.

– Тебя что, давно не гнули, студень? – спросил малый и всей пятерней попытался сделать смазь – провести растопыренными пальцами по Диминому лицу. Но Дима легко ушел от его руки и на шаге влево правой нанес почти незаметный на глаз мощный удар в печень, прикрытую франтовской кожей. Глаза у малого выпучились и не видели второго удара, который пришелся в солнечное сплетение. Малого согнуло. Дима за ухо приподнял коротко стриженную голову и сказал недоуменно:

– Я почему-то не согнулся, а ты – наоборот. – И притихшей Оле: – Пошли, а то я на движение опаздываю.

Малый уже присел на тротуар. Оля, которая панически спешила, и Дима, который настойчиво удерживал ее, достойно двинулись к метро. Мимо них медленно проехал джип «Мицубиси». Оля лихорадочно обернулась и увидела, что джип остановился рядом с присевшим малым.

– Дима, это, наверное, тот джип, на котором твое желтое пальто уехало! Делаем ноги!

И рванулась. И вновь ее Дима удержал.

– Тот был «лексус», а этот «мицубиси». Сейчас главное – не дергаться.

…Элегантный набриолиненный красавец из джипа, взявшись за то же ухо, помог подняться еще мало что соображавшему бойцу. Заглянув в чумовые глазки, укорил по-отечески:

– Я же просил вежливо, по-братски, на улыбке.

Малому наконец удалось полноценно вдохнуть.

– А я как? Даже брателлой этого фофана окрестил.

– Даже! О господи, сколько раз себе зарок давал не поручать деликатных дел исполнителям.

Плохонькое пианино дребезжаще извергало под пальцами серьезной седовласой дамы нечто смахивающее на регтайм. Поджарая женщина средних лет вольно вышагивала по паркету профессионально вывернутыми ступнями мускулистых ног и настойчиво отсчитывала, подчеркивая синкопированный ритм:

– И раз… И два… И три…

В полотнах солнечного света висела пыль. Она была неподвижна, а молодцы и молодицы третьего курса стремительно и в лад перемещались от стены к окнам и обратно.

– И раз… И два… И три… Руки, руки, девы!

Захар Захарович решительно распахнул дверь, вошел в зал, помотал башкой и сказал сам себе:

– Ну и дух тут! – И уже женщине с поступью балерины: – Людочка, можно вас на минутку?

Женщина Людочка три раза хлопнула в ладоши и объявила:

– Перерыв! – Подошла к Захару Захаровичу и произнесла с холодной безукоризненной уважительностью: – Слушаю вас, профессор.

– Зачем уж так торжественно – профессор? Вы бы по- простому и сразу: народный артист России и кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» третьей степени.

– Вы все шутите, Захар Захарович, а мне не до шуток: Колосов, который, по сути, ведет всех, на полчаса опоздал, и вот вы…

– И мне не до шуток, Людочка, – он глянул на часы. – Всего двадцать минут осталось. Распустите их, а?

– Не в силах отказать народному артисту и кавалеру ордена «За заслуги перед Отечеством». Да и занятия, собственно, уже сорваны. – Она обернулась к выжидательно замершим студентам: – Все! Финита на сегодня.