- -
- 100%
- +
– Не чураясь подлога, кто-то получил чужие лавры! Видно в знаменосцы любым способом рвется, – искренне возмутилась Инна.
«Наш пострел и тут поспел», – раздраженно подумала Жанна.
– Я направила в редакцию осуждающее письмо. По сути дела в прямом плагиате обвинила. Но они отписались тем, что заимствования были и у классиков, что, мол, еще неизвестно, откуда эти строчки, которые вы так требовательно и нагло приписываете своему ребенку.
– Впервые о таком слышу, – удивилась Лена.
– Я по телевизору недавно слышала о разборках среди музыкантов. Видно авторство – дело тонкое. Я еще смешнее случай знаю. Моя приятельница рассказывала, что один профессор похвалил ее книгу и посоветовал по ней защитить диссертацию. Та своей знакомой об этом поведала, а та своей. Ну знаешь, как бывает – по цепочке. Так вот третья, использовала эту книгу как свою в той части, которая непосредственно касалась темы ее диссертации. Случайно дознались. Через посредство всё тех же подруг. Что-то типа обратной связи возникло, – рассмеялась Жанна.
– Невероятно! – зло восхитилась Аня.
– Но факт. Страна огромная. Где что происходит – не уследить. Но с развитием интернета такие номера уже не будут проходить, – успокоила ее Жанна. – «Видно у судьбы замысел был такой», – отшутилась моя знакомая, словно совсем не разозлилась на воровку.
– Как-то, еще в годы моей молодости, к нам приезжали преподаватели из одной демократической страны. Так вот, один очень шустрый аспирант, пока его друзья изучали достопримечательности города и посещали рестораны, старательно «передирал» наши лабораторные работы, научные статьи и разработки по интересующей его проблеме. Очень уж они ему понравились, – с насмешливой улыбкой вспомнила Лена.
– Жанна, будь я на месте твоей приятельницы, получила бы та воровка сполна. Окунула бы я ее в собственное дерьмо, век бы меня помнила. И сделала бы я это в лучшем виде: чтобы история стала достоянием общественности. Ну посуди сама, ведь доказать обман не составило бы особого труда, – возмущенно заявила Инна. – Я бы ее из-под земли достала!
– И всего-то не сослалась на автора. Сколько я таких случаев наблюдала за годы работы в НИИ! – Лена устало усмехнулась.
– Инна, и из космоса достала бы? Ты такого издевательства над собой уж точно не допустила бы. Убивать жуликов надо? – насмешливо спросила Аня.
– Сразу и наповал.
– Это уже диагноз! – заявила Жанна. – Автор книги подобного и в мыслях не держала. Для нее, я думаю, это означало бы унизить себя в своих собственных глазах. Она человек чести, но не боец. И всякие там свары, суды… – поспешила разубедить всех Жанна. – Она только рассмеялась: «Знать и тут на пользу моя книга пришлась».
– Экая фанаберия! Хочет быть предельно независимой от плохих людей? Нельзя плодить подлецов, – твердо сказала Инна.
– Сдается мне, ты завидуешь ее простоте.
– Дурости.
– Погоди, если человек порядочный…
– Сразила наповал! Не давай повода, не создавай условий, не провоцируй, ушами не хлопай, дистанцию держи с подлецами, защищай свою интеллектуальную собственность – вот моя позиция. А твоя подруга «как дурочка из переулочка». Не выношу, когда из меня и моих близких лопухов пытаются лепить или перекрывают дорогу. – Инна говорила зло и напористо.
– Чувствую охотничий азарт. У тебя сейчас даже выражение лица, как у гончей. Не получала своим же салом по сусалам? – раздраженно фыркнула Жанна.
– Получала, но продолжала бороться, вызывая нездоровое негодование врагов. И побеждала. С потерями, конечно. Иначе не могла. Понимала, если раз уступлю, всю жизнь сдаваться буду. По молодости не раз обнулялась в борьбе с подонками, но поднималась и снова воевала. Считаешь, что некому было мне по башке постучать, чтобы одумалась? Сообрази сама, к чему мягкотелость по отношению к проходимцам может привести в масштабах страны? У меня была железная неуступчивость, поэтому часто обо мне возникало мнение весьма далекое от того, что я представляла на самом деле. О моей личности ходили самые невероятные слухи. Какими только «титулами» меня ни награждали!
– Но ты не страдала от этого, хотя за тобой тянулся шлейф скандалов? – выдавила ледяной смешок Жанна.
– Неуверенных людей волнует чужое мнение, – отрезала Инна. – Тебе проще, ты-то за надежную спину мужа всю жизнь пряталась. Я мыслила позитивно, с радостью шла к людям, но никому ни лжи, ни хамства не прощала. Жестко ставила таких типчиков на место. И в этом «жанре» я всегда была первая.
«Про мужа Инна зря сказала. Это уже открытое зубоскальство, этакое ревнивое злорадство. Она так и не переняла у Лены манеру разговора, где главенствовала бы самоирония», – подумала Аня. И тут же в ее голове пронеслась неожиданная мысль: «На Ленино умное и доброе лицо хочется смотреть бесконечно. В нем скрытая мощная, глубинная харизма. А у Инны оно нервное».
– Мне приходилось так вести, чтобы и свои, и чужие побаивались и не трогали. Бернард Шоу говорил, что человек как кирпич, обжигаясь, твердеет. Вот и я закалялась в боях, – без тени смущения с преувеличенно озабоченным видом объяснила Инна. – Были среди моих врагов и злые, и подлые, их «доктрины» и «нестандартные» способы не укладывалась в мои и в общечеловеческие понятия нормального общения. Но я в сравнении с ними выглядела больше эпатажной, заводной, неуемной. В основном слабых пыталась защищать.
– Неожиданный ракурс, – с недоверчивой ухмылкой заметила Жанна.
– Да уж точно, не вписывалась я в «академический» стандарт женской терпимости. Но сама я без причины первая никогда не нападала. И нечего меня виноватить!
– Какой-то спортсмен пошутил: «Над боксером может посмеяться каждый, но не каждый сможет увернуться». Такая манера часто граничит с произволом, – заметила Жанна.
– Чем она тебе не угодила? Я так помогала людям и сама защищалась, постигнув «друзей» коварную любовь. И огребала я от них по полной программе. Но враги и обидчики тоже кое-чему учили. Мы не выбираем своих врагов, но выбираем друзей и позицию.
– Тратить жизнь на разборки? Это не для меня.
Лена как бы вскользь тихо произнесла:
– Инна более чем кто-либо другой заслуживает одобрения и снисхождения. Чиновникам и бездельникам крепко от нее доставалось.
– У льва тоже есть враги, но что они против него могут? Тебя, наверное, остерегались, потому что ты сильный человек, – оправдалась Жанна.
– Смотря, в чьих глазах… – грустно усмехнулась Лена.
29
– Мы оглянуться не успеем, как печатная книга вернет себе статус роскоши, – вздохнула Инна.
Лена грустно заговорила:
– Мне одно списание книг в начале перестройки вспомнилось. Захожу в библиотеку. Весь холл чуть ли не до потолка завален прекрасными журналами и почти новыми книгами. Девушки переносят их в огромный грузовик. Я мечусь вокруг этих книг, хватаю в руки то одну, то другую. Я пытаюсь остановить беспрецедентное варварство. Кричу заведующей: «Это же бесценное богатство! Раздайте по школам!» И слышу в ответ: «А чем я выполню план по макулатуре?» «Так газетами же. Школьники принесут! – отвечаю я. – Сказали бы мне заранее, я бы организовала».
– И наши внуки даже названий этих книг и журналов не узнают, – сказала Инна.
– Артхаус – высокая литература – для толстых журналов, а блокбастеры – для любых издательств и типографий, – попыталась затеять другой разговор Аня.
– Лена, нашла о чем печалиться. В девяностые годы с подачи Горбачева многомиллионной стоимости стратегические корабли методично и целенаправленно шли в распил на металлолом. Военные базы и огромные заводы стирались с лица земли. «Утрата творческого наследия поколений в любой области жизни общества становится утратой души человека и человечества», – приподняв от подушки голову и тяжело опершись на локти, зло напомнила Инна.
Аня раздраженно закрыла уши ладонями. Это была лишком непосильная ее сердцу тема.
Инне хотелось чем-то отвлечься от собственной физической боли во всем теле, и она прислушалась к горячему возмущенному шепоту Жанны.
– …Я ей говорю: «Ваши труды числом страниц представили. Но ведь они бывают разного формата. Одним только фактом незнания прописных истин в оформлении книг они низвели качество данного издания до уровня самиздата или краеведческого отчета сельской библиотеки».
– Даже я знаю, что в типографиях существует единая мера, выражаемая в условных единицах, принятая в России испокон веку для любых печатных продуктов, – удивленно заметила Аня.
– Я ей опять: «Эта книга – лицо не только вашей организации, но и всего нашего края. Такие проколы не допустимы». А она мне: «Это форма. Суть-то книг не изменилась. Это у них там, в Москве всё по стандарту…»
Дальше Инна не расслышала и не стала вникать. А до Лениного сознания кое-что из дальнейшего разговора подруг все же доходило:
– …Только молодым дано кричать правду безучастному миру. С возрастом, в основном все умолкают.
– Зачем так пессимистично? Хотя, конечно, опираться надо на молодежь.
– …Не думаю, чтобы первые компьютерные игры как-то развили моих детей или поспособствовали интересу к английскому языку. Скорее, «Битлы» провоцировали на его изучение. А вот современные сетевые игры, безусловно, заставляют мозги работать. Я это на внуках заметила. Часами «оттягиваются» на компьютерах. Какие книги могут оторвать от них школьников: жизнерадостные, увлекательные, юмористические? О чем они должны быть, чтобы прозвучать для современного подростка, затмив все остальные увлечения? Может, как-то иначе, по-новому подойти к понятию главного героя, совершить его историческую и социальную реконструкцию? Придумать особую, свежую подачу материала?
– Теперь для детей в жизни мало загадочного. В поисках интересного многие писатели «ударились» в абсурд. А ведь самое трудное и самое главное в жизни человека – остаться самим собой. Отложилось?
– …По крышам подростки скачут, экстрим ищут, острые ощущения. Не знаю, восхищаться ли смелостью или ужасаться их выбору?..
– …Немногим лучше дело обстоит и с глубиной понимания материала. Будто не доросли умом. К сожалению, современная молодежь больше прислушивается к мнению звезд шоу бизнеса, а не ищет ответы у мудрых писателей. А вот с энергией и дерзостью у них все в порядке. Как ее перенаправить?
Лена не выдержала плача Жанны:
– У молодежи, которую я знаю, помыслы по большей части чисты и нацелены на перспективу. Они смелы, раскованы, знают больше нас. И по проникновению в суть вещей они еще из того, нашего замеса. Она лучше уже потому, что стоит на плечах нашего поколения.
– Дальше видит? – спросила Жанна.
– Задачи перед нею стоят более мощные. Человечеству предстоит ответить на ряд вызовов. В ближайшее время – цифровизация. Генетика занимается вопросами старения и продления жизни. Проблемы экологии остро стоят. Половина ресурсов Земли уже израсходована. Пора всерьез задуматься об их разумном, экономном использовании. Космос также не познан, как и наш мозг. Океан надо изучать. Ты, наверное, знаешь, что на Луне уже побывало одиннадцать человек, а в Мариинской впадине только трое. Надо развивать и укреплять гуманитарную науку, культуру. Без морально-нравственных ценностей человечеству не выжить.
– Ты в диалоге с собой прежней? – усмехнулась Жанна.
– ???
– …Неправильно вопрос ставишь. Как надо воспитывать ребенка, чтобы он читал то, что нужно, а не «пропадал» в интернете или у телевизора? – сказала Аня.
– Вопрос даже не в том, что читать. Как приохотить к чтению? Мы-то к нему были привержены. Время было такое. – уточнила Жанна.
– …Рита мне писала: «Помню, меня больше всего удивило, что главные редакторы некоторых известных журналов сами не написали ни одной книги. Нет, я не сомневалась в их интеллекте, в их компетентности, но все же… не испытав собственного творческого подъема, судить о других? Для меня такой человек, как начальник револьверного цеха, не обработавший ни одной заготовки, не сделавший самостоятельно ни одной детали. Я считаю, что собственное писательство должно быть непременным условием…».
– И в школе мне учительница говорила, что критиковать имеет право только тот, кто может что-то лучшее противопоставить оппоненту. Но я, помнится, ответила ей затертой, затасканной фразой, мол, мы яиц не несем и вина не производим.
– …Я ей говорю: «Писательство не прощает измены себе даже с Достоевским. А ты в критики подалась. Защищая или ругая невесть кого, ты размениваешься».
Лене никак не удавалось сосредоточиться. Сознание работало фрагментарно. Тяжелая дрема то и дело захватывала ее в плен. И она смирилась в надежде на полное отключение. Она побаивалась, что сон урывками лишит ее крепкого длительного отдыха, что при ее слабой нервной системе уже неоднократно случалось.
* * *Высокий голос Жанны, точно острый нож, прорезал щель в ватной преграде Лениного сонного отупения:
– …История похлеще детективной. Моего бывшего одноклассника-поэта в Союз писателей не принимали без видимых причин. Без объяснений отвергали его кандидатуру. Он тыр-пыр… «Не нужон!» – сказывали до тех пор, пока в Москве защиты не попросил.
– Нашел более короткую дорожку? – фыркнула Инна.
– И потом затирали: денег на издание не давали, премиями обходили. Не оповещали о встречах со столичными редакторами и писателями, на праздники, на юбилеи великих не приглашали, чтобы его не видели по телевизору, не знали, не помнили даже в своем родном городе. Но он сам настырно являлся. Его «вырезали». Такой вот обычный метод удушения. А все потому, что талантливый. Он из всего их паноптикума выделялся.
Ощутил мой одноклассник на себе в полной мере вероломство, агрессивность и просто мелкость чувств коллег. В лучшем случае безразличие. Он жаловался мне: «Эти люди перевернули мое мнение о мире творческих людей. Меня сначала обжигало непонимание, потом понимание… Я – в свои-то годы! – все еще верил в порядочность! Думал, что в мире поэзии взаимоотношения более чистые, высокие. А там столько зла, зависти, интриг! Невольно Гоголя вспомнишь. Как все это гадко…»
А я ему отвечала полушутя: «Что-то мне подсказывало, что и тут тебе не повезет. Может, тому виной застарелый внутренний трагизм в твоих черных глазах?.. Сочувствую. Подлость не забывается. У памяти о ней нет срока давности».
Инна поинтересовалась:
– Какой у него шеф? Боюсь даже предположить. Всех под себя подгребал? Так не удивил. Шеф не уславливался с ним о порядочности… Можно подумать, это первая попытка твоего школьного друга отвоевать право на достоинство. Пора бы уж настроиться… Переменчивость и текучесть образа начальника говорит о богатстве его натуры. И, тем не менее, все помыслы его о деньгах. Он въедливый или скользкий? Сложность его характера испытали на себе многие. Так? – Инна предлагала варианты и оценивающе оглядывала подругу. – Люди везде в той или иной степени одинаковые.
– Какой шеф? Да никакой! И вспоминать о нем не хочу, – разволновалась Жанна.
– Вот и выбрось его из головы, успокойся. Смени гнев на милость.
– Уже сменила.
Со стороны разговор Жанны с Инной напоминал бестолковщину. Но они прекрасно понимали друг друга. Лена, глядя на них сонно размышляла: «В любой области жизни люди бывают всякие. Некоторые, как те ружья, которые никогда не стреляют. Всегда интересны психологические наблюдения над людской породой. Человек, как Космос, до конца непознаваем. Он бесконечно разнообразен в своих проявлениях и трудно предсказуем…»
– Одноклассник говорил мне: «Придет ли другое понимание? Я удивлялся тому, как получалось, что хорошие произведения у нас все же иногда выходили в свет».
– И я ему отвечала: «Тем не менее, насколько я наслышана, ты их там здорово расшевелил, внес свежую струю».
– Книги издаются при попустительстве или при прямой поддержке руководства? – снова вторглась Инна в рассказ Жанны.
– Причем тут руководство? Люди пассивны. Сбиваются в кучки, в противоборствующие стаи, чего-то там делят, выясняют. Нет, чтобы единым фронтом, в одном направлении! – отрезала Жанна. – Собственно, ты права: многое зависит от головы организации, от его видения себя как начальника, от его целей, – добавила она, успокаиваясь.
– Интеллигентский зверинец, – привычно отреагировала Инна.
– Еще моего одноклассника обижало то, что в родном вузе – он заканчивал геологический факультет – даже в подарок не хотели брать его книги, между прочим одобренные министерством образования как методические пособия. А уж о книжках стихов для малышей вообще говорить не приходилось. Неприязненно встречала его не пишущая преподавательская братия, мол, не за свое дело взялся.
– Зависть. Не филолог, а писатель и поэт, да еще признанный «в верхах». Что тут непонятного? Наливай да пей, – примерила на неудачника свою любимую поговорку Инна.
– …Жаль что рекомендации (даже министров!) быстро глохнут без активности руководства на местах, без рекламы. Здесь приходится рассчитывать только на отдельных, небезразличных, интересующихся новыми веяниями и новой литературой библиотекарей и педагогических работников. Но в основном – очевидная истина – они консервативны. Пока раскумекают… – сказала Инна.
– Да уж с места в карьер не кидаемся, – подтвердила Аня.
– Естественно. С самоуверенностью неисправимых педантов преисполнены уважения к классикам.
– Спасибо, что не сказала «идиотов». А как же иначе? Я сама такая. В первую очередь отдаю предпочтение тому, что создано на века и изучаю тех, чьи имена на слуху. Но Ритины, Ленины и Ларисины книги я читаю детям с превеликим удовольствием и гордостью. Еще год назад имя Лены в литературе для меня ровным счетом ничего не значило, и вдруг… Глядишь, лет эдак через… пятьдесят наши подруги тоже в классики попадут.
– С твоей легкой руки? Им это не светит, – не согласилась Инна.
– Не доживут?
– Не пустят.
– Их тема будет актуальна, пока на Земле существует человечество, а ее яркое эмоциональное воплощение – до тех пор, пока человек будет оставаться Человеком.
– Хорошо сказала, – похвалила Аню Инна.
– Почему в наши библиотеки не берут художественные книги, если они изданы больше пяти лет назад? Можно подумать, что их ценность с годами уменьшается. И в Екатеринбург моя подруга посылала с тем же «успехом». А как же классика? – обиделась за современных писателей Жанна.
– Затрудняюсь ответить. Я первый раз об этом слышу, – сказала Лена.
– Жанна, в чем все-таки причина трудной писательской карьеры твоего одноклассника? Не угодил? Дорогу кому-то перешел? Неучтиво повел себя с руководством? Вломился куда-то не вовремя, некстати? На хвост кому-то наступил? Он склочный, раздолбал кого-то вдрызг? Подсиживал, устранял со своей дороги одного за другим? – с удовольствием перечисляла возможные варианты Инна. – Или вопреки бытующему о нем мнению…
– Бог с тобой, – возмутилась Жанна. – Ничего плохого о нем сказать не могу. И почему не пришелся ко двору? Он – душа-человек, бессребреник, немного наивный, добрый. Он долго не понимал, отчего под него подкапываются, почему вокруг него клубятся сплетни, смешки. В своих книгах для детей он весь в детстве, в детских проблемах. Собственно, мне кажется именно такими обычно и бывают настоящие детские писатели: не карьеристы, не подлые, не злые. Да и взрослые…
– Это не тот, что двадцать лет писал роман, но так и не окончил? – насмешливо спросила Инна. – Наслышана. Ты о нем писала Ане.
– Нет. У того как раз есть защитники. А у моего одноклассника уже пять романов.
Инна оглянулась на дремлющую Лену и, не дождавшись ее реакции, сказала:
– Остаются две причины: руководитель боялся его таланта, а значит, конкуренции, либо ждал от него денег. А может, и то и другое одновременно.
– Опять деньги. Представляешь, председатель нарочно дал ему адрес одного знаменитого писателя. Мол, обратитесь за помощью в редактировании и за рецензией, а сам сообщил тому, что будет звонить сумасшедший, будьте осторожны. Вот сволота! (Подонок – мысленно поправила себя Жанна.) Потом по городу слух о нем пустил. И в администрацию его «утка» долетела. От бедняги все стали шарахаться. В общем, уничтожил человека с каким-то непостижимым злобным торжеством. Вот он – свирепый реализм в действии.
– Ты настолько в материале?.. Фу, пропасть, – нервно произнесла Аня и зябко повела плечами. – Получается, председатель и конкурент – одно лицо?
– Он использовал старый, многократно проверенный жизнью способ из «Горе от ума», – грустно сказала Жанна. – Правда, мой одноклассник по наивности на внутренней стороне обложки своей книги, где обычно пишут аннотации, не упомянул высокое руководство, и это при том, что не позабыл простых людей, на самом деле помогавших ему деньгами. Это ему тоже аукнулось, когда распределяли и «назначали» премии. Это понял и тот старичок-писатель, неожиданно получивший высокую награду за свою не ахти какую книжечку рассказов по причине этой маленькой интриги. Вот так чиновники учат нас «свободу любить» и уважать… себя. Еще Чехов говорил: «Россия – страна казенная. Возмущаться бесполезно». Естественно, что мой знакомый чувствовал себя незаслуженно обделенным. Он «храбро» сбежал в глубокую провинцию, укатил в деревню, ближе к народу, «где поэзией дышит почва и судьба». Такой вот по-своему гражданский поступок, – хвалой поэту закончила свой длинный монолог Жанна.
– И там, я думаю, на писательском поприще подводных течений и камней ему не избежать, – вздохнула Аня.
– «Высший» пилотаж! Нашумевшая в прессе история? – поинтересовалась Инна.
– Нет, кулуарная. Еще директриса одной библиотеки не покупала его прекрасные книги из личной неприязни к автору. Она, старая прожженная кокетка, глаз на него положила, а он, видите ли, нос воротил. У него от одного только этого воспоминания настроение меркло.
– Ну, это уж совсем… сплетни. Фу ты, какая… – Аню брезгливо передернуло.
– Честное слово. Что глядишь, будто привидение увидела?
– Не надо о таких вещах… Повозмущалась для порядка и будет.
– Но больше всего я переживала за одного героя войны. Грудь в чешуе орденов… – продолжила Жанна.
Лена не выдержала давления негативной информации, и со словами «С претензиями еще не покончено?» встала и, осторожно ступая приставным шагом, сонной, неверной походкой поплелась на кухню попить воды. Плечи ее были устало опущены, спина сгорблена, словно под тяжестью всего ненужного, наносного, онемевшие ноги предательски подрагивали. Аню тронули вяло повисшие руки и ссутулившиеся, будто сведенные судорогой Ленины плечи. Она подумала: «Сколько же боли несет в своем сердце эта женщина, бывшая когда-то милой, улыбчивой девчушкой»? Инна это тоже заметила. И они с Аней понимающе переглянулись.
Уже в дверях Лена услышала громкий шепот Жанны: «…Смотрины ему устроили, но фейс-контроль не прошел. Ну, ты меня понимаешь. Потому и не печатают. Я ему так и сказала: «Талант еще не дает права попасть в когорту избранных. У тебя не будет жизни после жизни… Чтобы уничтожить о ком-то память, надо сначала всюду стереть его изображение, потом упоминание…»
Аня заметила:
– Моей подруге дед еще в детстве сказал: «Внешне ты – неудачный гибрид, в отца больше пошла. Посмотрим, что твоей голове от нашей породы досталось. Тебе бы хорошее воспитание получить. Но ведь отчим…»
И Иннин комментарий этой ситуации из-за приоткрытой двери Лена тоже расслышала: «Та ещё мысль. Занятные декорации, «Веселые картинки!»
Лена вернулась из кухни и услышала продолжение рассказа.
– …Смеясь, он поведал мне, как председатель вручал ему билет члена Союза писателей: «Просто зашел в библиотеку, где у меня была встреча с читателями, и поздравил со знаменательным событием. А через час – я об этом совершенно случайно узнал там же, в библиотеке – в торжественной обстановке должны были вручать билет другому товарищу, который, кстати сказать, ни одной художественной книжки не написал. Так я прорвался в актовый зал, вскочил, запыхавшись, на сцену, сунул в руку ошарашенному председателю свой билет и таким образом вынудил его обнародовать и мое вступление. Деваться ему было некуда. Как он ни скрывал своего раздражения, оно выпирало и хлестало из него. Я не злорадствовал, но был доволен, ловя на себе понимающие, одобрительные или чуть озадаченные взгляды присутствующих в зале знакомых».
– Да… на кого напорешься, – сочувственно отреагировала Инна на откровения Жанны.
– А какие фокусы его шеф выделывал с документами, представляемыми на премию! Изымал с помощью ответственного секретаря из папок рецензии знаменитых писателей и оставлял отзывы простых читателей.
– Душещипательная история! Видно отрицательное в нем возобладало. Говорят, подлинный художник должен быть свободным душой, а тут… Жанна, сломался твой одноклассник? Дошел до ручки?
– Закалился. Четырежды номинировался. Когда он послал на конкурс свою первую книгу, она так впечатлила комиссию, что они за нее дружно проголосовали. Но председатель устроил скандал, и комиссию разогнали. В следующий раз он подговорил знакомого литератора охаять книгу моего одноклассника… Да что там говорить… Наконец, сорвалась у шефа задумка другого претендента протащить. Получил-таки мой друг свою долгожданную премию. Поддержали его лучшие представители интеллигенции города.