- -
- 100%
- +
– Не люблю Малевича, хоть он и считается иконой мирового авангарда, родоначальником супрематизма. Может, и внес он что-то новое и великое в теорию искусства, но для меня он примитивный, плакатный художник. Видела его вытянутые фигуры, как бы тянущиеся вверх, в небо. Я понимаю, это символы, – сердито забурчала Аня. (Так вот что скрывается в ней под маской неуверенности!) – Рисунки у него плоские, как у пятилетнего ребенка. Где глубина, тонкость, масштаб? Туфта. В чем его новаторство? Мои пятиклассники лучше рисуют. Подпевалы нашли, в чем и вознесли. Надо поставить его картины рядом с творениями Рафаэля, Серова или любого другого нашего знаменитого художника и сравнить.
– Посмотрим, рассортируем, разделим мнения на кучки и сделаем вывод, – рассмеялась Инна. – Еще один гений попал к нам в немилость! Аня, но где же сочные ругательные эпитеты в адрес нелюбимого художника? Исчерпала все, понося писателей?
– Не поняв глубины, делать выводы?.. Малевич и его последователи, изучая окружающий мир, строили не только конструкции фантастических зданий, но и различные теоретические модели реального общества. Вкусы у всех разные. Малевич доступен узкому кругу почитателей. Может, им наскучил Рафаэль? – предположила Жанна.
– Истинная красота не может надоесть! – горячо возразила Аня.
– Мы мало что понимаем в различных направлениях искусства. Каждый из нас любит в живописи какой-то один период в ее развитии и наслаждается, в основном, этими шедеврами. Я предпочитаю эпоху Возрождения, – сказала Жанна.
– А кому-то маты на заборах нравится изображать, – хохотнула Инна.
«К чему ей эта маска клоуна? Все-то ей хихоньки да хаханьки», – поежилась Жанна.
– Кто-то соединяет разные смысловые полюса, кто-то их разъединяет. Ты с непростительным высокомерием относишься к таланту Малевича. Громогласный, но ранимый Маяковский тоже утверждал: «Единицы – ничто!», а сам был индивидуальностью, огромной глыбой, магическим титаном! Я читала, что Маяковский встал вровень с Блоком, что культ Блока отступил, когда люди услышали «Облако в штанах», – напомнила Жанна. – Время было такое противоречивое. Творческие люди искали, придумывали, находили. Иногда они слишком много брали свободы в своем творчестве. А идея, высказанная не вовремя, часто звучит не как открытие или предвидение, а как ложь и ересь.
– И Гоголь говорил, что общество состоит из единиц. Какие мы, такая и будет страна, – сказала Аня.
– Цепляет Малевич, раз не можете не говорить о нем! Но давайте помолчим? Хватит на сегодня споров, – отреагировала Лена на выпады подруг. Сейчас ей меньше всего хотелось жестко дискутировать. Настроение и здоровье не то.
– Лена, – прошептала Инна на ухо подруге, – мне кажется, твои произведения понравились бы великому…
– С ума сошла!
* * *После долгой паузы Лена неожиданно сама вернулась к временно приостановленной теме и тихо, только для одной Инны, стала отвечать на ее вопрос:
– Вопреки бытующему среди неспециалистов мнению, я считаю, что критики и рецензенты нужны для того, чтобы развить и огранить талант писателя. Жаль, что нет сейчас критиков-эстетов. На мои книги было много рецензий, в которых авторы хотели показать собственную эрудицию, но случались и прекрасные, искренние, прочувствованные строки, и странные…
Помню, одна рецензия очень задела. Ее автор дал замечательную, подробную, глубоко научную характеристику моему произведению, но вставил в свой текст одну очень двусмысленную язвительную фразу, из которой, наряду со всем положительным, можно было предположить, что писатель в своей наивности близок к ребенку. При его уме не понять сути детского писателя? Это же достоинство, если писатель на время сумел «стать» ребенком, да еще детдомовским! Автор рецензии надеялся, что я не замечу или не пойму его завистливой издевки? Не люблю людей, считающих себя умнее всех. Предпочитаю рецензии от незнакомых специалистов, когда на текст не накладывается личное приятие или неприятие, когда человек мне не конкурент. Посылаешь такому писателю в другой регион свое произведение, а он тебе в ответ – независимое мнение.
Особенно поразила и привела меня в восторг одна женщина-профессор. С первого прочтения так понять и прочувствовать суть произведения, суметь охватить его единым взглядом! Такое тонкое, яркое и концентрированное исследование я получила впервые. В нем проявился не только профессионализм, но и талант человечности. С радостным изумление я читала ее очень точные, четкие, логичные, изящные строки, вдыхала аромат ее удивительных фраз. Какая глубина при внешней легкости и простоте слога! Я тогда еще подумала: вот это настоящий профессор! Какое знание предмета, чутье, умение совсем просто и удивительно интересно выражать свои мысли. И в мои годы не грех у нее поучиться. Такого бы педагога мне в юности! Я бы с ней основательно поработала. Судьба поздно подарила мне эту встречу. Но главное, что подарила! Женщина оказалась очень молодой для доктора наук. Милая, обаятельная и очень скромная, из простой советской семьи. И что самое интересное, по первому образованию – физик. Наша закваска!
У меня есть знакомый профессор. Обыкновенный, ничем особенно не выдающийся. И вот как-то прихожу я в одно учреждение, а там по стенам развешаны портреты исторических личностей и знаменитых людей современности. Так вот его портрет в позе великого академика оказался по размеру вдвое больше любого, из висевших с ним в одном ряду. Удивилась, конечно. Уважение как шагреневая кожа уменьшилось. Вот к нему за рецензией я бы точно не обратилась. Очень понятный мне типаж.
– Чехов свои произведения комедиями называл. А твои книги, по ее мнению, под какой жанр подпадают?
– Рецензент не ставила перед собой цели определять категорию, в ее планы входила оценка. И правильно. Какая разница? Вольтер говорил, что все жанры хороши, кроме скучного.
– А как ты насчет редакторов и корректоров?
– Они как хлеб необходимы. Их тщательностью и трудолюбием текст может засиять! Они должны впиваться в каждое слово, в каждую запятую и тире. Автору сложно купировать, срезать куски текста, если даже они его чем-то не устраивают, допустим, слишком затягивают, удлиняют сюжет. Помню, отдала я свой труд на откуп редактору и попросила, чтобы он делал с моим текстом всё, что ему заблагорассудится, потому что у меня в запасе еще много наработок.
– Ты купалась в материале?
– Тонула. Но редактор был очень корректен, слишком бережно относился к каждому слову, будто щадил меня. «Это не есть хорошо». Но не могла я ему диктовать, требовать, меня сковывал его профессионализм. Так мне его характеризовали. Пришлось после него еще одного найти.
– Вычитывая чужие тексты, редактор должен быть жестким и принципиальным, – согласилась Инна. – Только сложно в себе совмещать тонкость восприятия и твердость. Но я понимаю: автору еще труднее отрывать от сердца «родные» ему строки.
– В этом деле нельзя форсировать события. Текст после редакторов снова имеет смысл просматривать. Они могут не так понять твои мысли или ты категорически не согласишься с некоторыми моментами их правки. А как-то у меня маленький смешной случай произошел. Я долго наблюдала за поведением ворон и обратила внимание на то, что они «разговаривают» по-разному: резко каркают, отпугивая врагов, и нежно «кракают» с птенцами в гнезде. Я гордилась своим открытием. Но редактор исправила это слово, посчитав его ошибкой, а я не отследила.
– Пустила на самотек? Это на тебя не похоже.
– Была не здорова, а сроки поджимали. Да и моя занятость – ты же знаешь… И обложки двух последних книг для подростков мне не нравятся. Я отослала в издательство кассету с массой вариантов, указала предпочтительные, но они выбрали на свой вкус из своих запасов, а меня не уведомили. Понимали, что не смогу приехать и проконтролировать. Чего уж теперь…
* * *Аня, судорожно ища повод продолжить разговор с Леной, начала торопливо делиться:
– Лариса как-то писала мне: «В детстве были писатели, которые влияли на формирование меня как человека и будущего писателя. Это Некрасов, Короленко и Лермонтов. Без них я жалела бы только себя. А масштаб Пушкина я оценила много позже, чем Чехова».
«Я себя через запятую рядом с великими не числю. Но пусть что угодно говорят обо мне завистники – я доверяю мнению Василия Белова о моих книгах, его честному, мудрому слову. Наше с ним ни к чему не обязывающее эпистолярное знакомство мне очень дорого. Мы состояли в долгой переписке. Жаль, что к тому времени он был уже очень болен. Да и я никак не отходила от тяжелой затяжной болезни и всяких там химий и облучений, поэтому не могла к нему приехать в гости, о чем до сих пор сожалею», – писала мне Лариса.
– Не поучиться, за благословением ездят к современным классикам, – настырно встряла в рассказ Ани Инна. И подумала ревниво: «Она и к Лариске заезжала-захаживала?»
– «Василий Иванович писал мне письма, присылал открытки, в которых поддерживал мои начинания, вселял веру в мои возможности, указывал на недостатки и недочеты, предрекал моим книгам большой успех, награды и долгую жизнь. Он же рекомендовал меня в Союз писателей, так сказать, рукоположил на писательство. И вот милостью отзывчивой судьбы – я писатель! Сделал ли для меня кто больше? – продолжила пересказ Ларисиных писем Аня. – Были у меня доброжелательные встречи с воронежскими писателями Надеждой Серединой и Владимиром Андреевичем Добряковым, телефонные разговоры с прекрасным детским писателем из Екатеринбурга Владиславом Петровичем Крапивиным. Они писали рецензии на мои первые книги. Но только золотой ключик Василия Белова поистине открыл мне дверцу в писательство. Из его рук я получила благословение. Моя первая книга для взрослых – приношение его таланту».
– Так вот откуда «растут ноги» ее уверенности в себе, – завистливо протянула Инна.
– «Со временем сын запустит все мои произведения в интернет. Пусть читают все кому не лень. Я буду только рада, если круг читателей расширится», – говорила мне Лариса.
Каждый писатель хочет быть услышанным. И знаки внимания ему приятны: значит, жил и что-то делал не только для себя, – закрыла тему Аня.
– Работая где-то на предприятии, любой человек тоже не только для себя что-то производит, – резонно заметила Жанна.
– И тоже хочет, чтобы его ударную работу заметили, – согласилась Аня.
Лена прошептала на ухо Инне:
– Знаешь, о моих книгах для подростков специалисты говорили как о научных трудах. А я чуть кокетливо отшутилась, мол, получается, я кандидатскую написала за месяц, и докторскую за полгода? Но один известный профессор-математик, его зовут Олег Петрович Околелов, ответил мне очень даже серьезно: «Ваш талант родился в детдоме, а не тогда, когда вы взяли в руки перо. Эти книги созданы всей вашей жизнью, а полгода вы записывали готовое, уже сформированное в вашей голове». Представляешь, мои мысли вслух выразил!
* * *– Инна, что-то меня сейчас неустанно хвалят в прессе и по телевидению часто показывают, будто заранее намекают на то, что хотят прокатить на очередной премии. Только они с некоторых пор потеряли для меня свою привлекательность. Не стану я подавать на конкурс, – сказала Лена.
– Брякнула просто так, для красного словца? Эта тема для тебя слишком болезненная? Я не далека от истины? Не часто попадаешь в русло, которое выносит на поверхность… Представь себе, что это твой последний… или единственный шанс. Своей болтовней я вернула тебя к тому, о чем ты предпочитаешь не задумываться? Послушай, а как это – «прокатить»? Объясни, – попросила Инна.
– Прием есть такой. Хотят, допустим, при переизбрании завалить какого-нибудь неугодного преподавателя, кандидата наук. Он, конечно, упирается, доказывает, что не хуже других, а может быть и лучше многих. Правильно? Так вот, чтобы не было шума и споров, на своем факультете его начинают упорно хвалить и возвеличивать, но при утверждении на Совете института забрасывают черными шарами. А решению Совета назад ходу нет. Поезд ушел. Поздно «кучковаться» и сплачиваться, дружить против кого-то. После такого сюрприза не скоро прочухаешься.
– Хитро.
– А ты как хотела, умные.
– Может, у тебя возрастная мнительность, а на самом деле как писателя тебя искренне уважают и ценят? Запомни, мнительность – это грех.
– Хотелось бы верить. Я младенец, без году неделя в писательской колыбели, а у нас там есть зубры и аксакалы в литературе. Но и им не всем удается «пробиться» к наградам, получить признание.
– Все равно не опускай руки, верь, и пока не наступила жалкая немощь старости, пиши «до свинцовой боли воспаленных глаз», не боясь, что устроят нечестную обструкцию. Не снижай свои стандарты. Выдержишь. У меня глаз наметанный. Я таланты за версту вижу. Пиши такие книги, какие хотела бы читать сама. Попутного ветра тебе в паруса. «Стремись на Луну. И если даже не попадешь туда, все равно останешься между звезд».
– Сковывает необходимость бороться за каждую копейку, собирая деньги на издание. Но счастье в пути, а не на вершине. Так учила нас в школе математичка? Прекрасным человеком и талантливейшим педагогом была. Царствие ей небесное. Она верила в меня, а я – ей. С раннего детства моя основная жизнь проходила внутри меня, поэтому я считала себя не тупее домашних, как можно было бы предположить. Но полной уверенности в своих способностях не было, я нуждалась в ее поддержке.
Знаешь, я последнее время часто вижу один и тот же странный сон. В нем я пытаюсь выбраться из лабиринта знакомых улиц, но у меня ничего не выходит. Я мучаюсь, задыхаюсь… и просыпаюсь.
– Не можешь выбраться из золотой клетки своего таланта?
– Смеешься? А раньше я во сне летала.
– Прекрасная была реинкарнация!
– Я не шучу. Этот сон повторяется и повторяется, точно я зациклилась на чем-то. А вдруг это означает, что в своих книгах я топчусь на месте и не могу найти выход? Но я чувствую, что не исписалась. Возможно, мне пора поменять тему, направление, жанр?
– Догадываюсь, в каком состоянии ты пребываешь по ночам. Стенокардия тебя изводит, – поставила верный диагноз Инна. – Я тоже ею страдаю, и давно оставила надежду излечиться.
– …И все же, почему ты пишешь? Тебе в книгах комфортнее, чем в жизни, вот и собираешь в них «и жизнь, и слезы, и любовь»? Это попытка разобраться в себе и укрыться в литературе как в некоем убежище? – спросила Инна.
– Я в себе разобралась еще в детдоме. Мне было шесть лет, когда я осознала, что у меня нет родителей, и в своей жизни я должна буду надеяться только на себя. И это многое определило во мне.
– Ого!
– Человек не всегда знает, почему он что-то делает, почему поступает так, а не иначе. Это часто связано с внутренним ощущением потребности. «Я должна это сделать, иначе буду чувствовать дискомфорт». В последнее время писательство и есть моя настоящая жизнь. Работа теперь – только финансовая необходимость. Что может быть дороже возможности распоряжаться своим временем, собственной жизнью и тратить ее на любимое дело! Ты понимаешь, до какой степени это для меня важно? Я не представляю себе что-то другое, от чего могла бы получать столько радости. Знаешь, если бы не мои книги, еще не известно, выжила бы я после операции? Они и теперь помогают мне преодолевать трудности, держаться на плаву и ничего не бояться, кроме смерти.
«О Лене можно сказать, что она слишком смелая, чтобы жить долго и богато. Парадокс», – подумала Инна.
– Такие писатели как ты не дадут утонуть огромному материку под названием «советская… российская литература».
– Считаешь, что я вписала в нее свою скромную строку? Отдаю должное твоему оптимизму на мой счет.
– Писательство для меня – особый таинственный универсум, священнодействие полное загадок и будоражащей мистики. Это же чудо, уметь свой внутренний голос, свое эго превращать в прекрасные произведения! Для меня это заоблачные высоты совершенства. Это как существование в пятом измерении! – восхищенно воскликнула Инна.
– Таковыми для меня являются композиторы и музыканты. Небожители! – улыбнулась Лена и благодарно обняла подругу. – Меня потрясает музыка, рожденная любовью. Бывают ли в жизни более счастливые моменты?!
Сама я в изучении наследия народного творчества с помощью балалайки дальше «Светит месяц» и «Во поле березка стояла» не продвинулась. Я замечаю, когда фальшивят другие, но себя не слышу. Видно музыкальный слух у меня отсутствует напрочь, – добавила она самокритично. – А внутренняя культура моих стариков выражалась в песнях. Редкий вечер обходился без них. Я еще застала то их грустно-прекрасное время.
– Мама так и не узнала о том, кем ты стала?
– Нет. Я хотела сначала получить документальное подтверждение. Не успела я привезти и показать ей билет члена Союза писателей. Она на два месяца раньше ушла. Я много чего не успела в своей жизни…
33
Инна оглянулась на спящих подруг и тихо спросила у Лены:
– Спишь? Ты все время куда-то мыслями улетаешь и пропадаешь с моего горизонта. Наблюдаю наличие отсутствия в присутствии… Ты мне все о Рите и ее творчестве толковала, а я о твоих книгах хотела больше услышать.
Лена открыла глаза, но ее мысли получили неожиданное для Инны направление. Она заговорила тихо и печально.
– Я уже отдала книгу в типографию, когда заглянув в компьютер в поисках забытой фамилии, обнаружила в одном рассказе отсутствие ключевой фразы. Меня это удивило и испугало. Припомнила еще один интересный момент. И тоже не нашла его в тексте. Верхом неожиданности для меня стала пропажа целого рассказа. Мне чуть дурно не сделалось. Сижу, ничего не соображаю, точно меня кувалдой мозги вышибли.
– Раньше ты говорила: пыльным мешком из-за угла, – еще не вникнув в драматическую суть происшедшего с подругой, засмеялась Инна.
– И такая усталость на меня навалилась, что упала я на диван и часа три лежала неподвижно. Ни одна мысль не посетила меня за это время. Когда пришла в себя, поняла, что с моим стареньким, еще из первых выпусков компьютером что-то случилось, и он стирал всё, что я писала за последний год. Он глотал информацию, и она пропадала в ненасытной утробе его гигабайтов памяти. Весь мой редакторский труд пошел насмарку. Он погиб безвозвратно. Произведение безнадежно испорчено!
– Гоголь сам сжигал свои рукописи, а у тебя компьютер съедал текст. Помогал расправиться?..
Инна никак «не врубалась» в трагедию подруги.
– Ты не знаешь, что такое тщательная проработка материала. Целый год я занималась тем, что старательно вылизывала, подправляла, причесывала текст. Безжалостно и бестрепетно – ой, вру! – отсекала большие куски и вымарывала отдельные фразы, вычищая лишнее. Страницами вычеркивала затянутые места, чтобы они не размывали текст, чтобы суть произведения не расплывалась Сокращать свой текст – это как резать по живому без наркоза, как от сердца отрывать что-то родное. Это же не удалять отдельные профессиональные или сленговые словечки или убирать неудачные, устаревшие выражения. Я стилистически филигранно оттачивала каждую фразу. Тут не только «шурупить» мозгами, но и с собой бороться приходилось. А потом еще надо было стыковать «урезанные» куски. Но обширность материала позволяла и требовала. И я, с большим трудом, но пересиливала себя.
– У тебя не затянутость, не длинноты, а замедленный платоновский темп, – позитивно, но шутливо оценила Инна пространные рассуждения в книге подруги.
– Я работала то с грустью, то почти с детским восторгом и удовольствием. Правда, я очень быстро уставала, и тогда уже «не видела» и не чувствовала текста, поэтому дело продвигалось медленно. Но я укрепляла себя привычными с детства словами: «Выдержу! Добьюсь».
– Ты перелопатила ворохи страниц! Понимаю, каждая строчка образовывалась путем проб, ошибок и находок. Знаменитый Ге говорил, что художник не должен жалеть своих трудов, иначе он ничего хорошего не сделает. А кто-то из великих критиков сказал: «Неважно, что ты вставляешь в текст, важно, что ты выбрасываешь из него», – сказала Инна.
Возможно, она только что это сама придумала, чтобы расслабить напряжение подруги.
– Говорить легко, да противостоять себе трудно. Первое время у меня рука не поднималась свой текст резать и переделывать. Но потом поняла: иначе нельзя, я излишне подробна, – усмехнулась Лена. – …А в результате какого-то сбоя в программе компьютера, вместо отшлифованного текста типография получила на руки абсолютно сырой вариант книги. Понимаешь, он как недоношенный ребенок. Осознав это, я испытала жутчайший стресс.
В те долгие месяцы после «открытия» мне было так плохо, что казалось, будто снова вернулась проклятая болезнь. Мучала жуткая депрессия. Контролировать эмоции не всегда получалось, особенно, если я дома одна. Временами белугой ревела, заходясь от рыданий.
– Так тоскливо воет на луну, потерявшая детенышей волчица. Я один раз слышала. Мороз до самых потрохов пробрал. Я тогда долго в себя не могла прийти. Какая-то непереносимая боль была в душе и вселенский страх…
Мать честная! Полный «абзац»! Невольно поверишь, что твоя жизнь – сплошной отрицательный сенсационный таблоид.
Инне наконец-то дошел смысл Лениной жалобы.
– И опять со мной случилось так, как не бывает ни с каким нормальным человеком.
– Может, ты напрасно расстраиваешься, и твои тексты были не так уж плохи и без шлифовки? Это ты своим чутким нутром…
– Что ты говоришь! Книга – не сценарий к спектаклю. Издал – и всё, ничего не вычеркнешь и не вставишь. Нет права на ошибку. Представь себе: веду я линию рассказа, достигаю его кульминации, закрепляю ее… И вдруг именно этот кусок пропадает. И тогда отсутствует накал темы, чувствуется ее незавершенность, рассказ кажется бледным, вялым, неубедительным.
– Например.
– Вот писала я, допустим, о пьянице, об его издевательствах над детьми, женой и заключила очерк неприглядной статистической информацией. А теперь ее нет в книге, и события в неблагополучной семье остались частным, редким случаем… А ведь задумывался как проблемный, в масштабах страны.
– Теперь я знаю кухню создания твоих книг для взрослых. Сварганила скелет или, допустим, сруб дома, а потом занялась евроремонтом, стала начинять его разными разностями, чтобы читатель не только видел перед глазами описываемую тобой картину, но и слышал ее, чувствовал все нюансы, включая запахи. Ты стремишься создать текст, обращенный не только к нашему пониманию, но и к обонятельным, вкусовым и тактильным рецепторам. А в книгах для детей, помнится, ты без корректив обходилась. Свои «первобытные», первородные, не редактированные мысли с листа сразу в издательство отправляла.
Инна не иронизировала. Ей хотелось убавить накал Лениных эмоций. Ее обеспокоила бледность лица подруги. Она обратила внимание на нервную дрожь пальцев, сжимавших уголок простыни. И в потухших глазах подруги мелькала какая-то болезненная обреченная беспомощность. Всей душой сочувствуя Лене, она подумала с нежностью: «Все хорошее, что можно сказать о человеке – все это о тебе, о моей лучшей подруге».
– А вот тебе пример другого рода. Веду я жесткий диалог и тут чувствую, что требуется моим героям маленькая разрядка в виде веселого случая из жизни. Я его включаю. У меня в прошлое лето часто случалось лирическое настроение, возникало яркое мощное вдохновение и веселое или насмешливое так и выскакивало из меня. Эти вставки, как светлые лучики в пасмурную погоду, как улыбки детей среди грустно настроенных взрослых. И представляешь, все они тоже исчезли! А в результате произошла потеря ироничного подхода персонажей к своим проблемам, нарушилась цельность впечатления, возникла сухость текста. Одни стоны и жалобы.
Читателям это нужно? Мне эти крупицы вкраплений особенно жаль, так как юмора и веселого в книге итак было не слишком много. Трагическая нота преобладала. И вдруг эта странная поломка в компьютере… И восполнить не могу! Ты же знаешь мою нынешнюю память. Она как испорченная электронная схема всё в мозгу мгновенно обнуляет, стоит мне перенести событие на бумагу.
А за этот год радостное вдохновение на темы книг ни разу не посетило меня, не осветило мое сознание. Юмор возникает, если душа радуется, поет и восхищается, или когда жизнь хотя бы дает свободу выражения себя. А я, ты же знаешь… всегда в тисках. Было конечно, но совсем другое, связанное с семьей, с внуком, потому что этот маленький человечек многое определяет в моей нынешней жизни.
– Судьба наказывает нас, исполняя не все наши желания, – философски заметила Инна.
– Редактируя, я впервые обнаружила, что слова в предложениях я почему-то часто в другом порядке расставляю, нежели принято. Может, потому что мое детство прошло на границе России с Украиной? Пришлось методично исправлять нарушения, – пожаловалась Лена.
– Напрасно. Такой способ письма характерен для тебя. Я обратила на него внимание, когда знакомилась с твоими книгами для детей.
– Надо же! – удивилась Лена выводу подруги. Они надолго затихли, потому что умели интересно и наполнено молчать, прекрасно понимая друг друга.