Надежда

ОТ АВТОРА

В двенадцать лет я мечтала, что когда стану взрослой, обязательно напишу книгу о детдомовском детстве, а в ней покажу, что в три в восемь лет ребенок уже Человек, который все понимает, глубоко чувствует, остро переживает.

Еще напишу о том, что в детдоме некоторые дети помнили своих родителей и берегли крупинки «того», домашнего, детства как самое сокровенное, что у них было. Они лелеяли их, украшали, дополняли своей щедрой фантазией. Они жили в них.

А те, которым нечего было вспоминать, не на что опереться в своих мечтах, сохраняли свои души в придуманном, по-своему счастливом мире, где отсутствовала жестокость и не справедливость. Спасала этих детей только надежда попасть в семью, где их будут ЛЮБИТЬ.

Начиная работу над книгой, я ставила перед собой очень сложную задачу: попытаться написать так, чтобы было интересно и детям, и взрослым. Насколько удалось, скажут читатели.

Содержание книги не имеет привычной сюжетной канвы. События, когда-то тронувшие детскую душу, связывает воедино лишь временная цепочка. Такова моя манера изложения.

Почему пишу о детях?

Во-первых, это возраст формирования чувств и их яркого проявления. Дети не могут мыслить, как взрослые, но чувствуют острее, эмоциональнее. Они много думают, но не в состоянии описать многообразия своих переживаний. Они только осознают их и фиксируют в памяти. Функцию словесного оформления этих ощущений я взяла на себя. Поэтому не удивительно, что иногда я подбираю и использую «взрослые» слова для описания детских впечатлений, чтобы помочь юным читателям тоньше, четче и глубже проникнуть в то, что на самом деле чувствует ребенок; чтобы не столько понять героев книги, сколько оценить самого себя.

Во-вторых, пишу я потому, что очень хорошо помню свое детство, особенно раннее, причем не только события, но и размышления, диалоги со взрослыми и реакцию на них. Помню свою первую пронзительную, щемящую признательность за доброту взрослого, бесчисленные страхи; первое восхитительное наслаждение красотой природы; осознание слов: боль, любовь, Родина, надежда, верность…

Моя книга «репортаж изнутри себя». «Примеряя» свои воспоминания к современным детям, я корректировала их для того, чтобы взрослое осмысление событий не увело меня из плоскости мира детского восприятия действительности.

Наверное, современные школьники эрудированнее, в какой-то степени умнее, по-другому смотрят на жизнь. Но я уверена, что наши дети и внуки также чувствительны, ранимы, добры и входят в мир с широко распахнутыми глазами и сердцами.

Я не случайно выбрала формой повествования «воспоминания». В этом случае я имела возможность доступнее (с моей точки зрения) выражать и отстаивать основные идеи, не будучи стесненной определенными литературными условностями, не принуждая себя втискивать мысли в жесткие рамки строгих правил построения рассказов. В воспоминаниях я могла, не ограничивая себя, широко использовать различные способы изложения материала, как-то: письма к другу, беседы, путевые заметки; могла помещать зарисовки природы, отвлеченные рассуждения, новеллы из жизни людей, оставивших яркий след в моей жизни.

А мы такие зимы знали,

Вжились в такие холода,

Что даже не было печали,

Но только гордость и беда.

И в крепкой ледяной обиде,

Сухой пургой ослеплены,

Мы видели, уже не видя,

Глаза зеленые весны.

И. Эренбург

КНИГА ПЕРВАЯ -

СОЛНЫШКО МОЕ,

или

В БАРБАРИСОВЫХ ДЖУНГЛЯХ

Надежда – одна им отрада.

ПЕРВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Снится мне сон…

Высокий молодой блондин держит на руках маленького ребенка. Это я. Рядом с ним худенькая голубоглазая женщина. Оба светло улыбаются. Мы идем по дороге, а вокруг расстилаются поля, обрамленные деревьями. То ли от улыбок взрослых, то ли от солнечного света ранней осени я ощущаю нечто теплое, мягкое, ласковое. Это мой рай.

Проснулась. Лежу и думаю: «На самом ли деле это происходило со мной? Когда-то я видела на вокзале маленькую девочку на голубом велосипеде. А позже мне приснилось, будто сама каталась на трехколесном чуде. И очень, очень долго верила в это. Может, и родителей я себе придумала?

А вот это было со мной на самом деле.

Я первый раз в огромной белой комнате. Пожилая, полная добродушная женщина в коротком халате снимает штанишки с какого-то малыша. Посреди комнаты стоит большой серый ящик без крышки, а вокруг много-много детей. Я с любопытством их разглядываю. Дети разного возраста. Некоторые ползают на коленках. У одной девочки чулочек спустился. Посмотрела на свои ноги. Чулки тоже сползли. Осторожно подошла к ящику и пытаюсь заглянуть в него. Но он высокий. Уцепилась руками за край, подтянулась, и… брык – я уже на полу. Женщина наклонилась и достала мне куклу.

Помню розовое лицо куклы, ее гладкое тело, помню шершавый край ящика. Это моя самая ранняя память о детдоме.

БОЛЕЮ

Страшное дело – болеть. Не было мне тогда еще и трех лет. Чем заболела, – не знаю. Поместили меня в отдельную комнату. Здесь все ходили только в белых халатах. Запомнилось мучительное тягостное чувство жутко вялого состояния, когда нет сил пошевелиться, не то что ходить. Голова, как набитый мусором мешок, – только шелестит да скрипит внутри нее. Ноющая боль в висках. Трудно открывать глаза. А во рту гадко-гадко. Посадят меня на горшок в углу, к стенке прислонят, и я сижу, сижу. Стены ходуном ходят или плавают, а то вдруг проваливаются куда-то и становится темно. Особенно тяжко ночью. Этот противный горшок целыми сутками был мне вместо постели. Голова плохо держалась, и, когда удавалось поднять ее, я не успевала оглядеться вокруг, как она тут же сваливалась мне на грудь. Передо мной темно-зеленые стены, маленькая ночная керосиновая лампа на табуретке. Я знала, что где-то высоко есть окошко, но ощущала только свет от него. Часто заходила старушка в белом халате. Она все вздыхала и молилась. Как-то пришла высокая молодая женщина. Лица не успела рассмотреть. Она спросила, как я провела ночь. Старушка ответила: «Плохо. Может и выживет. Все в руках Божьих. Подождем». Я поняла, что речь идет обо мне. Но до сознания слова не дошли. Я их только запомнила.

Светло. Опять сижу в углу. Голова на коленях, руки висят так, что ладони достают до пола. Вдруг босая нога почувствовала какой-то мягкий предмет. Приоткрыла глаза и сразу узнала свою тряпичную дочку Машу. У нее плохо пришита ножка. Откуда она здесь? Пришла меня порадовать? Подняла ее, поцеловала, прижала к себе. Стало тепло и уютно. Мы долго молча разговариваем с ней. Нам хорошо. У меня меньше гудит голова.

Следующая ночь была самой жуткой. Вокруг летали какие-то птицы или животные. Они выглядели как большие тени и не очень-то меня волновали. А вот по полу ползали белые черви, которые беспрерывно шевелились, извивались, приближаясь ко мне. Дрожа от страха, напряглась из последних сил, чтобы убрать ноги от этой гадости, но те не слушались. Опять наплыла темнота.

Утро. Открыла глаза. Лежу на кровати. Старая няня сидит у постели, гладит меня по голове и говорит: «Слава Богу. Выжила». Зашла врач. Я узнала ее по уверенной походке и строгому голосу: «Кризис миновал. Сколько дней без сознания? Видно, наследственность хорошая. Глюкоза. Спецпитание». И ушла.

После болезни я долго ползала, училась ходить. А чья-то рыжая головка каждый день заглядывала ко мне в палату, строила рожицы и исчезала.

С этих пор я не могу есть лапшу.

ЛЮБИМАЯ ИГРА

Пока не окрепла, находилась в изоляторе. Лежала целыми днями одна. Скучно. В пустой комнате было одно развлечение – разглядывать картинки на стене. За мной ухаживала молоденькая веселая няня. Я спросила ее:

– Что это на стене?

– Плакаты. А на плакатах буквы.

– А что это – «буквы»?

– Значки, чтобы читать.

– А как читать значки?

– Вот смотри, это буква «а», с нее начинается слово «арбуз».

– А что такое арбуз?

– Он похож на гарбуз, только внутри красный и сладкий. Еще слово «абрикос» на «а» начинается.

– А что такое «абрикос»?

– Ну, это как слива, только вкуснее.

– Не понимаю…

– Придумала, как объяснить! На букву «а» начинается мое имя «Ася». Хочешь напишу тебе мое имя. Это буква «А», это «с», это буква «я».

– И я тоже буква «я»?

– Не говори глупости! Что ты больше всего любишь из еды?

– Чай.

– Хочешь, я сложу из букв слово «чай»? Вот «ч», вот «а», вот буква «й».

– Это так просто написать про мой любимый чай? А как написать про мою любимую няню Машу?

Ася написала.

– Я не знаю эти буквы. Их много новых?

– Много. Ты их когда-либо выучишь.

– Не хочу когда-либо. Хочу сейчас.

– Ладно, буду тебя учить. На дежурстве иногда скучно бывает.

С тех пор, как только я видела где-нибудь буквы, тут же старалась сложить из них слова. Эта игра приводила меня в восторг. Я радовалась каждому новому прочитанному слову. Даже есть стала лучше. Но учиться ползать и ходить мне не хотелось, потому что болели ноги. Ася придумала раскидывать по полу кусочки газет, и я ползла к ним, чтобы посмотреть картинки и прочитать слова из больших букв.

Чтение стало моим любимым занятием. Няни, врачи и больные помогали мне играть, когда я ходила по больнице. Мне нравилось внимание взрослых, и я с большим старанием училась, чтобы заслужить их похвалу и восхищение.

МОЙ ДРУГ ВИТЕК

Когда я наконец вышла во двор, то первым меня встретил тот самый мальчик, чья рыжая голова каждый день появлялась в дверях изолятора. Его волосы, торчавшие вверх, были не просто рыжие, а красно-рыжие. Все лицо покрыто крупными светло-коричневыми, цвета сухих листьев, пятнами. Остренький носик нахально задирался. Ярко-голубые глаза окружали длиннющие пушистые золотистые ресницы, которыми он беспрерывно хлопал. Мы смотрели друг на друга и молчали. Мальчик осторожно тронул меня за плечо, наклонился и, заглянув мне в глаза, улыбнулся. Я тоже чуточку улыбнулась. Потом он уверенно взял меня за руку и повел по дорожке. Он рассказал, что я долго болела и что мне не передавали конфету, которую он приносил. Оказывается, мы из одной группы.

С тех пор мы всегда сидели в столовой рядом. Он крепко держал мою руку, когда парами выходили на прогулку. Нас стали дразнить «жених и невеста». Но мы не обижались. А однажды в ответ на дразнилки Витек сказал с гордым видом:

– Это моя сестра. Спросите у тети Маши.

Теперь я думаю, что добрая няня тогда пожалела нас, самых слабеньких, и соединила крепкими узами родства.

Более преданного друга я не знала. Яркая головка появлялась передо мной и в минуты радости, и когда было трудно.

Витек – страшно беспокойный мальчишка. Он заводится с пол-оборота, и остановить его сложно даже мне. Только и слышно от воспитателей: «Не кипятись, Витя!» Как-то сама собой приклеилась к нему кличка «Светильник – Кипятильник». Витька воспитатели не любили. А кого они вообще любили? Особенно Валентина Серафимовна. Витек придумал называть ее ВЭЭС. Нам понравилось, так как все дети с трудом выговаривали ее полное имя.

Витек беспрерывно что-то придумывал, строил, ломал. Он был неукротим, как вихрь, хотя и очень тощий. Видно, тратил много сил, а наедать не успевал, поэтому часто болел, как и я.

УМЫВАНИЕ

Летнее утро. Желто-оранжевое солнце словно нехотя показывается из-за деревьев на горизонте. Мы никуда не спешим, и оно не торопится. Пока еще низкие бархатные лучи мягко касаются нас и, обволакивая, снимают утреннюю дрожь. Я гляжу на солнце и вижу янтарный ореол, окружающий стволы дальних деревьев. Облака над горизонтом перемежаются разноцветьем. Желтые и оранжевые полосы расслаиваются красноватыми бликами и разбавляются голубыми, отчего верхние края облаков бледные, а нижние огненно-красные, местами пурпурные. Тихо. Облака кажутся неподвижными. Но когда долго смотришь на них, то видишь, как плавно меняются их формы, перетекают друг в друга цветовые оттенки. Пурпурный исчезает, огненно-красный слабеет. Появляется ослепительно белый цвет. Не бело-голубой, искрящийся цвет льда или снега, а ярко-белый, огненно-белый, с легким налетом золотисто-желтого. Это горячий белый цвет. Летний.

Сегодня первый раз умываемся во дворе. Умывальник огромный. Просто бесконечный. Я знаю, он продолжается за телегой, за сараем… Но мне видна только часть его. Двор огорожен забором, сколоченным из обрезков досок разного цвета и размера. Доски прибиты сикось-накось. Я люблю их разглядывать, складывая в своем воображении причудливые дома, замки, дворцы.

Большие двойные ворота закрываются длинной тяжелой доской, просунутой в железные скобы. А маленькая калитка – с крючком-петелькой на самом верху, чтобы малыши не разбежались. Забор невысокий, и можно разглядеть за ним сад. Если смотрю в щель забора, то вижу яблони, груши, кусты. А когда отойду подальше, в глубь двора, то передо мной – сплошной зеленый ковер. Двор с трех сторон окружен садом, и только со стороны калитки видна дорога, расширяющаяся лугом. Вдали она заканчивается группой деревьев, из-за которых и выползает мое любимое красное солнышко.

Зацокали язычки умывальников. Малыши с любопытством толпятся около больших мальчиков. Вот один из них с достоинством, степенно берет кусок коричневого мыла, растирает его с водой и смело моет пеной лицо, шею, уши. Друзья обильно льют ему холодную воду из кружек не только на руки, но и на спину. Другие ребята тоже низко наклоняются, чтобы вода не залила трусы. Фыркая от удовольствия, они растираются майками и, не одеваясь, идут на завтрак.

Никто не любит умывальники. Они высокие, неудобные. Вода долго набирается в ладони, вот поэтому старшие используют большие тяжелые медные кружки. Солдатские, трофейные.

Я боюсь холодной воды и мыла, и все же решаюсь попробовать умыться по-настоящему. Взбираюсь на лавку около умывальника, долго намыливаю руки, собираюсь с духом и, наконец, быстро-быстро растираю пену по лицу, со страхом думая о щипании в глазах. Судорожными движениями на ощупь отыскиваю язычок умывальника…

Теперь у меня довольное и гордое лицо. Впервые в свои три года я преодолела страх. Мне показалось, что в эту минуту я стала чуточку старше.

ВЕЧЕРА

Люблю вечера после ужина, если с нами остается ночная няня Зоя. Мы обычно сидим в спальне на полу или на койках, если нет начальницы. Няня читает нам книжку про серого волка, лису и зайца. Я слушаю внимательно, но при этом у меня в голове проплывают свои фантазии. Вот семья волков. Не знаю, как они выглядят на самом деле, но я четко вижу их в виде черных треугольников, с острым углом впереди. Сначала идет большой папа-волк, за ним мама – поменьше, а потом совсем маленькие черные треугольники – дети. В сказке волк серый. Но мне кажется, что злой волк должен быть черным. Я вижу, как убегает от волка заяц. Он ушастый, круглый и прыгучий как мяч.

После чтения мы рассматриваем конфетные обертки, обрывки старых газет для того, чтобы запомнить буквы. Книгу нам не разрешают брать. Боже упаси! Ребята наперебой спорят, где какая буква. Няня, смеясь, поправляет их. Я ей помогаю. Кому это надоело, мастерят что-либо из бумаги, щепок и тряпок.

Темнеет. Няня зажигает керосиновую лампу. Ее неяркий трепещущий свет делает лица детей таинственными, незнакомыми. Освещенные части лиц стали красно-оранжевыми, неосвещенные – черными. Молодая няня в цветастом платье с длинными волосами, заплетенными «корзиночкой», представляется мне доброй феей. Теперь она читает стихи. Я их знаю наизусть, поэтому отвлекаюсь: наблюдаю на стенах интересную картину из жизни чудищ – великанов. Вот один великан поднялся. В том месте, где стена переходит в потолок, голова его вдруг из круглой превратилась в длинную, как кабачок. Великан махнул ручищей, и его ладонь переломилась и расширилась. Другие великаны беседуют, кивая смешными головами, или дерутся. Мне совсем не страшно. Это сказка, только без слов.

Няня встала. Тень за ее спиной – тоже. Тут я поняла, что сказку на стенах делают тени детей. Пламя лампы колебалось и подрагивало, отчего тени казались живыми. Подняла руку, выставив два пальца вверх. На стене закачался ушастый великан. Няня увидела моего «ушастика» и отправила вслед ему «лисичку». Ребятам очень понравилось игра, и они принялись «делать» разных зверей, которые наскакивали друг на друга, визжали на разные голоса. Няня попросила не «озвучивать кино», чтобы ей не влетело. Мы притихли. Чтобы окончательно угомонить нас перед сном, она проверила поделки ребят, потом повторила считалки, которые должны проговаривать те, у кого плохой сон, и отправила всех спать, по очереди трогая каждого за чубчик. Короткий чубчик в три пальца – мальчик, направо, длинный чубчик, в ладошку – девочка, налево. «Бай-бай, зайчики!»

НЯНИ БЕСЕДУЮТ

Мне скоро четыре. Я уже большая. Но все равно часто болею. Воспитательница повела всех на улицу, а меня оставила с няней. К ней присоединилась другая няня, и они весело защебетали. Я в это время возилась с лоскутами. На полу получался красивый узор! Игра не мешала мне внимательно прислушиваться к разговору взрослых. О чем они только не говорили! Восторгались кинофильмом «Тарзан»: «Какой мужчина, вот бы такого встретить!» Обсудили все слова и дела директрисы. Ох, и досталось же ей!

Вдруг няня посадила меня на подоконник и принялась рассматривать, будто в первый раз видит. Потом сказала со злобной ноткой в голосе: «И почему это подкидыши красивые, а нормальные дети не очень?!» Вторая ответила ей безразличным голосом: «Так они же от красивых мужчин. Кто же со страшным гулять станет? Ну, а потом бросают детей. Государство воспитает!» Я не знала точного смысла всех слов, но поняла, что такие матери поступают очень плохо, и что эти слова одновременно очень обидные и для мам и для детей. «Зачем няни говорят мне об этом? Хотят обидеть?»

Чтобы отвлечься от плохих мыслей, повернулась к замерзшему окну, оттаяла пальчиками кружочек и начала разглядывать детей, которые с удовольствием ковырялись в снегу. «Скорей бы выздороветь», – думала я, изучая красивые узоры на стеклах. Няни продолжали свою болтовню о плохих мамах. Видно таких россказней в их памяти накопилось много. А мне от этого становилось все грустней и грустней. Мне не хотелось, чтобы про моих папу и маму существовала такая же гадкая история. Они ни в чем не виноваты! Они хорошие! Мои родители, наверное, погибли на войне. Они герои. Я очень обрадовалась этой мысли. Мне сделалось спокойно-спокойно. Разговоры нянь стали мне безразличны. И теперь я с удовольствием разглядывала узоры на стекле. Вот эти листочки похожи на папоротник, который растет за нашим железным забором, а это – веточка березы, а здесь сказочные деревья из страны Снежной Королевы. Может Дед Мороз рисует для маленьких больных, чтобы им не так грустно было? Он ведь добрый. Нарисовал бы дед Мороз на наших серых голых стенах серебристую сказочную красоту! Такую же, как на стеклах. Вот было бы здорово!

ПРОГУЛКА

Ура! Сегодня прогулка на луг с тетей Машей! Она научит нас собирать разные травы для кухни. От радости мы визжим, закидываем ноги выше головы. Гвалт затеяли невообразимый. Тетя Маша, пожилая, очень спокойная женщина, неодобрительно смотрит на нас и говорит негромко, но как-то по-особому твердо:

– Не будете слушаться, – я не пойду с вами.

И оттого, что она сделала ударение на «я», большинство детей мгновенно замолчало и зацыкало на тех, у кого плохо работали «тормоза».

Идти недалеко. Тетя Маша показала нам, какие травы нужно рвать, объяснила как они называются и где применяются. Когда мы приносили ей свои находки, она принимала их, но требовала рассказать о растениях все, что запомнили. Одни дети рвали разные травы и подробно рассказывали, а другие собирали один вид травы и не заслуживали радостной похвалы. А как мне хотелось получить ее от тети Маши! И чтобы другие услышали: «О! Это редкий цветок! Как много ты нашла интересной травы!»

Пожурив лентяев и подбодрив тех, у кого просто не получилось как следует поработать, тетя Маша объявила:

– Отдых! Лягте-ка все на спинку и посмотрите на небо. Оно одно, но каждый в нем увидит свое.

Мы легли. Огромные белые облака перемещались по ярко-голубой глади неба, медленно изменяясь, превращаясь то в одних, то в других пушистых добрых сказочных существ. Они живые! Мне очень понравилась эта мысль, и я начала фантазировать: «Вот медведь и девочка сидят рядком, а вот прибежала собака, и медведь с испуга начал исчезать, а девочка…» Кто-то из ребят грубо толкнул меня под ребро. Пора возвращаться. Мы устали от беготни. Идем медленно. Куда только делась наша прыть?

Вдруг тетя Маша тихонько вскрикнула:

– Вова! Что же ты на жука наступил!

Мгновение – и все склонились над огромным насекомым.

– Это жук-олень, – объяснила тетя Маша.

Каждый по очереди брал жука себе на ладошку и осторожно прикасался к огромным рогам.

– А у мамы-жука рожки маленькие. Кто найдет ее, пусть покажет всем. Только не губите. Это же, как и человек, божья тварь, ей тоже жить хочется, – продолжила тетя Маша.

Жук привел нас в состояние трепетного восхищения. Мы внимательно осматривали все, что находилось под ногами и, забыв об усталости, ловили всяческую живность. Тетя Маша рассказывала о букашках все, что знала.

Сегодня я впервые обратила внимание на то, сколько маленьких существ живет вокруг.

В ЛЕСУ

После обеда, если стоит хорошая погода, мы ходим с воспитателями гулять в лес. Мы быстро забываем плохое и всегда надеемся, что следующий день будет лучше. Но узнав, что сегодня в лес нас поведет Валентина Серафимовна, сразу потускнели…

Идем по пыльной дороге. Воспитательница медленно бредет по обочине, погруженная в себя. Я с удовольствием запускаю ноги в теплую, пушистую, мягкую пыль. Она тонкая, чистая, без камешков и мусора, как мука у бабы Мавры на кухне. Только серая. Струйки пыли текут между растопыренными пальцами, приятно и нежно щекоча их. Другие ребята на дороге делают узоры из следов. При этом они приседают, смешно выворачивая ноги, чтобы следы пошли по кругу или звездочкой. В этот момент они похожи на неуклюжих ворон, которые часто сидят на куче отбросов за нашим забором.

Вдруг я обнаружила огромную мохнатую гусеницу с рогом на голове. Она оказалась толщиной аж в два моих пальца! Ее окраска поразительна! После серо-черных обжор, которых мы собирали в нашем саду на коре яблонь, эта – красавица! Ярко-оранжевые, коричневые, красные и бежевые кольца ее тела то сжимались, то расширялись. Движение гусеницы напомнило мне гармошку деда Панько, нашего конюха. Во время игры ее цветные складочки то раздвигались, показывая яркие полоски ткани, то смыкались, пряча их под черными уголками.

Ребята осторожно палочкой переворачивают мою гусеницу на спинку. Она сердится, извивается, показывая желтоватый голый животик, утыканный желтыми ножками в черных «ботиночках». Самые смелые мальчишки ощупывают длинный жесткий, не очень острый красный рог. Мы знали, что на яблонях плохие гусеницы, и уничтожали их, но не допускали мысли, что такая красивая может быть вредной, и поэтому положили ее назад, в траву.

Гусеница как бы послужила сигналом к поиску. Все забыли про узоры в пыли. Девочки теперь ловили и показывали друг другу необыкновенных бабочек. Потом отпускали их, памятуя слова тети Маши, что с крылышек нельзя стирать чешуйки, чтобы не погибла божья тварь. Мальчишек больше интересуют прыткие кузнечики. Они завороженно смотрят, как «выстреливают» из густой травы серые и зеленые «солдатики», расправляя в полете ноги, а иногда и крылышки. Самому шустрому, Витьку, удалось поймать такого большого зеленого кузнечика, что тот еле укладывался в его ладошке. Некоторые из детей даже в испуге отошли, увидев огромные страшные челюсти. (Позже мы узнали, что это была саранча.) А Витя смело водил пальцем по шершавой, в зазубринках, ноге кузнечика, совал ему в рот травинки, ощупывал жесткие, прозрачные, с серым узором крылья. В этот момент и вырвался кузнечик. Витек только громко вздохнул.

А меня удивляет красота цветов, их окраска и форма лепестков: топорик, веер, петушок, лев, метелка. У самой дороги я увидела молодую пушистую темно-зеленую сосну чуть выше меня ростом. Кончики ее веток странные: бледно-зеленые в светло-коричневых чешуйках. Сорвала маленькую шишку и растерла в ладонях. Руки стали влажные и клейкие. В нос ударил сильный приятный запах смолы. До чего же хорошо!