Надежда

Мысли увели меня так далеко, что, очнувшись, я не сразу поняла, на какой улице нахожусь.

Вижу: из ворот ближайшего дома вышел высокий, нескладный, худой парень с бутылью самогона, с миской огурцов и хлеба и радостно сообщил ребятам о рождении дочери. Ребята с удовольствием вытащили из карманов стаканы, которые всегда были при них. Я знала Петра. Он ремонтировал технику на току и всегда был молчаливым, спокойным, безотказным, преисполненным степенности и сдержанности. У него было продолговатое загорелое лицо, покатые, сутулые плечи, тощие ноги в широченных, обвислых брюках, с вечно набитыми всякой всячиной выпуклыми, мешкообразными карманами. Он производил впечатление стеснительного, неловкого, не совсем уверенного человека. Но я его уважала за трудолюбие и решила немного задержаться в компании, только отошла в сторонку.

Ребята сели на землю, причмокивая, осушили по стакану самогона, закусили куском хлеба с огурцом по кругу, потом выцедили и допили остаток и продолжили хвалиться своими «победами». Лицо Петра почему-то стало покрываться пятнами. Глаза сузились. Руки беспокойно задвигались. Казалось: он не понимал, что должен делать. В нем скакали, метались и не могли вырваться наружу новые, неведомые до сегодняшнего дня мысли. Он виновато, нерешительно, страдальчески переминался с ноги на ногу. Сумятица в голове подавляла его.

Вдруг он треснул себя по макушке, вскочил, с остервенением выдернул из плетня кол и кинулся на ребят. Они бросились врассыпную и от неожиданности разметались по земле. Потом, придя в себя, с увесистым дрекольем кинулись усмирять освирепевшего друга. Но не тут-то было. С диким выражением лица Петр крутил кол вокруг себя, не подпуская ребят. Друзья не понимали причины дикой вспышки. Наконец, из широко раскрытого рта Петра вырвалось хриплое:

– Так и мою дочку какой-нибудь гад… вот так же?!

Тут теща Петра выскочила, заголосила, запричитала. Отпихивает его, оттаскивает за подол затасканной рубахи. Но он еще злее и жестче замахал колом. Димке досталось по руке, Леониду – по спине. Сцена драки была напряженная, пугающая. Поняв, что с очумелым Петром не справиться, ребята разбежались в разные стороны. Когда они вылезли из-за плетней, я победно оглядела их.

– Вы скоты, сменившие шкуру на кожу, сохранившие только облик людей. Пока по мозгам не ударят, не понимаете самых простых вещей: доброты, порядочности, уважения. Даже о мужском достоинстве у вас превратное мнение. Все переиначили, с ног на голову перевернули! Вам удобно выглядеть такими? С дурака меньше спросу – ваша любимая поговорка, – негодуя, кричала я.

Больше ни минуты не хотелось оставаться в их обществе! Я побежала домой, вспомнив, что потеряла чувство времени. Дмитрий догнал и предложил проводить. Я не согласилась. Бегу, а сама лихорадочно думаю: «Угораздило меня попасть в их компанию! Мне одного вечера хватило, чтобы понять, что эти ребята не могут быть моими друзьями. Быстро закрыла брешь в моих представлениях о них. Отвращение к ним испытываю. Почему же Дмитрий с ними? Почему безучастно наблюдал нашу перепалку, почему не поддержал меня? От него я не услышала ни малейшей грубости, а все равно возникло полное отчуждение. Ему льстит, что к нему, самому молодому, ребята относятся с уважением, считают вожаком? Он козырь среди них? Ему даже не приходится прикладывать для этого усилий. Разве он не понимает, что с ними деградирует? Значит, он глупый?»

Пришла домой на пять минут позже обещанного. Торопливо, с ожиданием катастрофы нырнула в открытую калитку. Более всего меня приводили в отчаяние непредсказуемость действий матери, неожиданность наказаний за мизерные, по большей части совсем пустячные прегрешения. Разве я сегодня совершила сколько-нибудь серьезный проступок? В небольшом опоздании я не вижу ничего предосудительного. Распекать будет? Нервы мотать и себе, и мне? Этого боюсь больше всего. Стою перед дверью как истукан. С растерзанным, испуганным сердцем покорно ожидаю своей участи. Недаром говорят, что сердце видит глубже, чем глаза?

Молюсь: «Сейчас только на Твое доброе посредничество надеюсь, Боженька. К Тебе нельзя соваться по пустякам? Так некому больше заступиться». Безуспешно пытаюсь думать о постороннем, чтобы прогнать глупые, навязчивые мысли. Неприятное волнение, предчувствие чрезмерного незаслуженного наказания гневом разрывает грудь и приумножает раздражение. В такие минуты я представляю мать жестоким тираном.

Идет. Открывает дверь. Я инстинктивно попятилась. Знаком требует повиновения. Молча неодобрительно смотрит на меня. Взгляд сулит плохое начало. Хватает за воротник пальто и так встряхивает, что пуговицы сыплются на пол. Потом бьет по лицу наотмашь спокойно, решительно, неумолимо, твердо. Она уверена в своей правоте.

Виновата. Надо было без пяти минут прийти. Господи! Отчего она видит во всем только плохое? Жаль ее…

– Опять с Димкой шаталась? Дня не хватило? Не сгорела еще со стыда? – зашипела мать.

– Не шаталась. Со станции шли вместе, всей компанией, – вяло возражаю я.

Она не удовлетворена ответом и привычно кричит:

– Сделай одолжение, не груби!

– Ваша школа, – уныло бормочу я.

– Всему есть мера. Соблюдай дистанцию!

– Куда уж больше, – тоскливо вздыхаю я и иду спать.

Лицо горит, душа болит, но чувство вины и жалость к матери сглаживают неприятные ощущения и размывают горький осадок от унизительного оскорбительного наказания.

Перемолов в памяти события дня, успокоилась. Душа остыла от пожара. Осталась лишь легкая грусть о том, что человеческий мир сложен и не совершенен. Меня всецело поглотили впечатления вечера, проведенного с друзьями Дмитрия. В моем взволнованном уме теснились новые мысли, доселе неведомые суждения. В разговорах и событиях этого вечера содержалось много пищи для размышлений.

И почему некоторые люди так бездарно проживают жизнь? Лень виновата? Димкины дружки – второгодники, которые бросили школу кто в четвертом, кто в пятом классе. Тогда откуда в них самоуверенность, манера обо всем говорить бездоказательно, вроде того, что если я так считаю, значит так и должно быть! Эталоны доморощенные! И что я за человек? Одна на селе непутевая компания, и я обязательно в нее попала! Нездоровое любопытство причиной? Глупость?

Почему-то вспомнилась встреча в городском парке. Шли пожилые супруги. Мужчина улыбнулся. Женщина ласково спросила:

– Вспомнил что-нибудь приятное?

– Радуюсь избытку хорошего настроения, которое еще не успели испортить, – криво усмехнулся мужчина.

– Я привыкла философски относиться к нашей жизни и, хотя у меня мелькнула мысль, что в данном случае ты имеешь в виду меня, я не стану заводиться. Себе дороже выйдет…

Весь их дальнейший разговор состоял из его нападок и ее защиты. Как ни старалась женщина мягко и тактично доказать свою правоту по многим вопросам, у нее ничего не получилось. В ответ она получала только издевки и насмешки. А ему нравилась их беседа. Он говорил ахинею и чувствовал свое превосходство.

– Мы ведем беседу на разных языках. Скоро совсем отучишь меня разговаривать с тобой, – тяжело вздохнула женщина. И добавила скорбно: – Погуляли на природе!..

Я сравнила беседу той пары и свои разговоры с Димой и ужаснулась их сходству. «Бежать от него и подальше», – твердо и бесповоротно решила я.

В открытую форточку донеслось разухабистое: «Цыпленок жареный, цыпленок пареный…» Дмитрий с компанией горланил песни. «А мне нужны звезды», – думала я с легкой грустью, которая часто возникает от неопределенности и невозможности предугадать хороший исход будущего, но которая всегда смягчается надеждой, так свойственной юности.

«Жаль будет, если, в конце концов, Димка не сможет измениться к лучшему и не достигнет своей мечты… Устала я от взрослых мыслей. Кто бы знал, как хочется почитать сказки!» – думала я, засыпая.

ОДА

Люблю свою математичку! Маленькая, худощавая, сутулая. Острые локти все время в движении. Редкие черные с проседью волосы плотно облегают крупную голову и заканчиваются малюсеньким пучком, заколотым шпилькой, которая всегда весело торчит на затылке. Глаза серые, глубоко запавшие. Лоб высокий с волнами морщин. Приплюснутый короткий нос почти не заметен на лице. Губы тонкие. Моментальная съемка не в ее пользу.

Но вы посмотрите на Юлию Николаевну, когда она объясняет урок! Не говорит, – священнодействует! Это же «чудо в перьях!», как она сама же и шутит. Глаза сияют как звездочки из темноты. Юркое, подвижное лицо излучает тепло и свет. На бледных щеках появляется красноватый румянец, лицо меняет выражение тысячу раз в минуту. Оно бывает сердитым, веселым, счастливым, восторженным, но злым – никогда! Очаровательная женщина!

Меня поражает стремительная подвижность ее мыслей и отточенная ясность языка, выражающего тончайшие оттенки чувств, пылающий накал страсти и затаенные смешливые искорки в глазах. Юлия Николаевна с упоением рассказывает о любой теореме, бросается массой научных терминов типа: тривиальный, примитивный, квази, с наслаждением смакует изящные математические преобразования, указывает на тешущую душу чарующую очевидность и совершенство доказательств. И тут же просто, по-житейски, по-домашнему обращается к любому школьнику. Кажется, что между нею и нами нет дистанции. Но мы одновременно близки к ней и бесконечно удалены, отгорожены ее знаниями.

Замечательно то, что она позволяет нам вольности в словах, если за этим следует умный, правильный ответ на вопрос. Ребят, всерьез интересующихся предметом, она может только чуточку пожурить с легкой хрустальной, совсем не обидной иронией. Но вольность лодыря при ней звучит непозволительной грубостью. Если нашаливший не понимает свой проступок, весь класс длительной, молчаливой паузой разъясняет это зарвавшемуся ученику.

Юлия Николаевна не удостаивает бестактного своим замечанием, тем более криком. Каждый знает, что ее снисходительная улыбка горше неприкрытой суровости. А спорившему по делу толковому ученику она может простить минутную несдержанность, даже резкость. Только шутливо, остерегающе погрозит пальцем и весело вскрикнет что-либо наподобие: «Сто лет в обед твоему обещанию! Суворова на тебя нет!» Или: «Будем учиться правильно и хорошо мыслить – вот основной принцип морали». Она удивительно доброжелательна!

В любой ситуации она не теряется и чаще всего находит шутливый выход из неловкого положения. Мы восхищаемся ее чувством юмора и при удобном случае сами пытаемся ее чуть-чуть подколоть. Она нам отвечает тем же. Один раз в ответ на грубую шутку ученика по лицу ее прошла серая тень, и она, охлаждая невоздержанного «юмориста», сказала грустную непонятную фразу: «Трагическая роль шута глубинна и преисполнена высокой ответственности».

Как-то услышала от нее на перемене анекдот: «Математика попросили:

– Пойди на кухню и поставь чайник на огонь.

Вернулся. Не поставил. Его спрашивают:

– Почему?

Получили ответ:

– Зашел, посмотрел, задача имеет решение. Ушел».

Не всегда нам сразу доходит смысл ее шуток и прибауток, но тем они ценнее для нас. Мы учимся их понимать.

Помню, когда я была еще в пятом классе, встретив меня на станции, Юлия Николаевна попросила:

– Передай маме вот эту сумку, книжку и еще спасибо.

– А спасибо донесу? – пошутила я.

– Поднатужься, – подыграла она мне.

Мне было приятно. Люблю, когда взрослые понимают наш юмор. У Юлии Николаевны внутри камертон, настроенный на малейшую, даже пустячную шутку. Она, как восторженный ребенок, подпрыгивает от радости, услышав от ребят что-нибудь «юморное». Я сказала ей об этом, а она ответила: «Сына за шутки обожаю. Иной раз прихожу с работы измочаленная. В такие минуты хочется свалиться на кровать и никого не видеть, не слышать. А он подойдет, миленькую шуточку отпустит, раздражение и усталость сразу пропадают. Откуда и силы появляются на «великие» домашние дела?»

– А сколько сыну лет?

– Сашку? Девять. Поздний он у меня, – улыбнулась учительница. – А дочь другая. Трудно ей без юмора в нашей непростой жизни…

У меня с раннего детства тормоза слабоваты. Случается зарываться. Знаю за собой такое. Вот раз сижу на уроке, а Юлия Николаевна чертит на доске от руки равнобедренный треугольник. Я ей с места:

– Какой же он равнобедренный? Одна сторона на десять сантиметров больше другой.

Юлия Николаевна так и застыла со вскинутой рукой, потом волчком закрутилась на месте, повернулась ко мне и говорит:

– Ну, смотри, если хоть на два сантиметра ошиблась, задам перцу! Иди, измеряй!

Смущенная своей выходкой, выхожу к доске и с деланной веселостью прикладываю линейку к чертежу. Девять сантиметров. Ура! Обошлось! Юлия Николаевна смеется:

– На этот раз повезло. Садись. Не удалось мне тебе шею намылить! Ох, вздую как-нибудь!

– Думаю: у вас еще будет такая возможность, – улыбаюсь я в ответ. – Может, все-таки остаться у доски?

– Нет, сегодня я тебе не приготовила задачку. Иди поерзай на парте, только другим не очень мешай.

– Ладно, – успокоившись, миролюбиво соглашаюсь я.

А она добавляет с сожалением и улыбкой:

– Надо же, а ведь был глаз-ватерпас!

Один раз я разбаловалась так, что переступила границу дозволенного, забыла, что «умный человек осторожен и в словах, и в делах». Случилось такое потому, что в школу пришел мой знакомый со станции. Я отвлеклась от урока, а на перемене получила от Юлии Николаевны «между глаз» – взрослую шуточку в свой адрес. Впервые взорвалась и нагрубила.

– Неужели простишь математичке «укол»? – спросила Валька Панчукова с ехидной улыбкой, которую ей не удалось спрятать за мнимой заботой.

– Ей прощу! – отрезала я грубо, не желая впускать в мир своих чувств одноклассницу, которой хотелось поймать меня на моей излишней бесхитростности и вспыльчивости.

Я не считала себя достойной реплики учительницы, но понимала, что не имела права так реагировать. Следующий урок прошел бездарно, бестолково, а на перемене я пошла извиняться. Разревелась, потому что очень любила учительницу. Чувствовать себя виноватой перед ней было выше моих сил.

– В любом обществе существует система ценностей. Каждый черпает из нее только то, что ему созвучно. Страшно подумать, что было бы с людьми, если эту систему перевернуть вверх ногами! Я рада, что ты смогла подойти. Поведение, наверное, самый сложный для тебя предмет потому, что нет другого учебника, кроме жизни. А она таинственна, неясно очерчена, весьма не предсказуема и каверзна. Знаешь, молчание, достойно выдержанная пауза могут сильнее обидеть, задеть, научить (умного, конечно), чем длинная грозная бестолковая речь, – мягко произнесла Юлия Николаевна, дружелюбно положив мне на плечо свою маленькую сильную жилистую руку. – Воспитанность – внешний атрибут. Главное, чтобы к ней прилагались ум и совесть.

Я ценила ее наставления, потому что она знала истинную цену людям, безошибочно определяла их характеры, опытным зорким глазом выбирая в них главное.

Когда мы обе успокоились, я спросила учительницу:

– Вы в детстве шустрой были?

Мелкие морщинки у глаз ее всколыхнулись, потом она сделалась задумчивой и далекой.

– Всегда огнем горела. Жаль, что поубавилось силенок, потеряла былой заряд, хватка уже не та. Возраст. Понимаешь? …Помню, еще до школы, нашкодим с дружками, я домой прибегу, гляну на икону Николы Чудотворца и замру. Он на меня осуждающе так глядит! Я сотворю крестное знамение и за печку, и под кровать прячусь, а он все равно видит и сердится. Ох, и боялась я его, пуще маменьки!..

А со школой у меня поначалу неувязка вышла. Сестренка училась читать, а я у бабушки на коленях сидела и буквы запоминала зеркально перевернутыми. Пришлось переучиваться. А еще щупленькой была и ростом маленькой к тому же, в ряду последняя стояла. Досаждал мне одноклассник Леша Кащеев, крупный красивый мальчик. Обижал, проходу не давал. Перестала я в школу ходить. Гуляла, на санках с горки каталась, пока другие учились. А маму попросила, чтобы она у врача взяла справку, будто нельзя мне пока в школу ходить. Додумалась же до такого! Никакие уговоры не помогали отправить меня в класс. Пошли в поликлинику. Доктор написала в справке, что надо идти в школу, но я все равно всю зиму дома просидела. Мать не лупцевала, не жучила меня, только осторожно, издалека «подъезжала» с разговорами о школе. А весной учительница весь класс привела ко мне домой и очень ласково упрашивала вернуться. И все ученики обещали дружить со мной. Я поверила и продолжила учебу…

Потом тетя меня воспитывала. Она в горисполкоме уборщицей работала. Великой души человек! Интеллигент до мозга костей, хоть и неграмотная. Отец ее замерз в поле, в стогу сена. Мать угорела. С семи недель отроду тетя одна-одинешенька осталась. Чужие люди ее растили. Она была золотушным ребенком, слабым. В тринадцать лет приписала себе годик и на торфоразработки пошла работать. Надорвалась. Детей своих не имела. Мне и моей двоюродной сестре Любе жизнь посвятила. У меня светлые годы были с тетей. В техникуме я тогда училась…

– Юлия Николаевна! Как это можно быть неграмотной и в то же время интеллигентной? В моем понимании интеллигентный человек должен быть, прежде всего, образованным и культурным.

– Я говорю об интеллигентности вне зависимости от образования и занимаемой должности, об интеллигентности души человека – культурного достояния народа. Желание понять другого есть один из важнейших признаков интеллигентности в высочайшем смысле этого слова. Еще взаимный интерес должен присутствовать, терпимость, скромность, уважение; позволение иметь свое мнение, то есть признавать свободу думать иначе, быть непохожим на других. Интеллигентный человек не может заниматься самообманом, ему присущи сомнение, доброта (но с мечом), высокая духовность, сознательность, требовательность к себе, чувство независимости. Он гуманист. Еще А.С. Пушкин говорил: «Чтить самого себя». «Без собственного достоинства отдельных людей не могут существовать ни демократия, ни культура». Величие человека – в его самоуважении. Образованность стоит на втором месте после этих качеств. Для образования нужны книги и свободное время, а интеллигента создает живое общение. Оно является главным условием соответствующего воспитания личности.

Истинно интеллигентных людей, как и одаренных, мало. В силу своей деликатности они часто становятся жертвами диктаторских режимов. И в обыденной жизни им нелегко. Беречь их надо. Они аккумулируют национальную культуру, науку, традиции и передают следующим поколениям. Их гибель равна уничтожению библиотек и является трагедией для любой страны. Искоренение интеллигенции равносильно преступлению против всего населения, потому что она является носителем и накопителем жизненно важных черт. Многие цари в первую очередь уничтожали интеллигенцию, чтобы было легче поработить народ.

Интеллигентный человек не поставит свое имя под научной статьей, которую не писал. А бюрократ может. Твоя бабушка, будучи тяжело больной, не капризничает, не злобствует, думает о тех, кто рядом, не хочет их слишком затруднять, а моя соседка измывается над дочерьми, унижает их и считает такое поведение нормальным. А разве редко ты слышишь: «Очки на нос повесил! Умника из себя строит! Гляньте на него: шляпу надел!» Небрежение опасно.

Интеллигентность – это та крепость, которую взять труднее, чем одолеть физическую силу. Людям с высоким полетом души, с высочайшей внутренней интеллигентностью присущ героизм. Им есть на что опереться: на любовь к родине, религию, веру в идею. Они могут вынести то, что, казалось, вынести нельзя. Как правило, это люди в определенной степени независимые…

Ой! Увлеклась я, нить разговора упустила, – улыбнулась Юлия Николаевна. – Ах, да, о своей юности рассказывала. Тетушка моя, где могла, подрабатывала, помидоры выращивала на малюсеньком участке, чтобы нас подкормить, потому что по ее собственному признанию, очень хорошо помнила болезненно мучительный голод своего детства… Будто теперь вижу, как принесла она нам по кусочку нототении, палтуса, хека и праздник устроила. Потом еще купила, а мы уже охотку сбили и не так радовались. Часто ее вспоминаю… беспрестанно. Главное мое удовольствие в жизни состояло в том, чтобы читать книжки. Она приучила.

Тетина благодарность благодетельной судьбе за крохи помощи, доброта, бескорыстное нежное участие к совершенно чужим окружавшим нас людям, искренняя жалость ко всем страдающим производили на меня сильное впечатление, тем более что она сама часто находилась в отчаянном положении. Такие сердца встречаются не так часто, как хотелось бы…

Многое почти совершенно изгладилось из моей памяти. Но один, казалось бы, совсем пустяковый случай помню очень четко. Подружка Валя у меня была. Очень хорошая, верная. Мы никогда не ссорились. Круг интересов у нас был широкий. Еще страстишку маленькую имели: акробатический кружок. Мы были худенькие, легкие, подвижные. Подружка очень успешно занималась, была пластичной, гуттаперчивой. Еще в музее зарядку делали. Бегали. Все в радость было.

Помню: осень стояла холодная, мерзкая. В тот день было особенно ветрено. Но мы не желали никаких поблажек телу. Отыскали в кладовке старые тетины вещи. Я старое, линялое пальтишко натянула. Валя тоже себе что-то подобрала. Отзанимались без энтузиазма. Идем домой. Вид у нас ужасный: ссутулились, пальто мятые. Сгорбленные фигурки ветер качает. Рабочие идут со смены. Им лет по двадцать пять. Слышим: «Молоденькие, а уже пьяные…» Оглянулись, поняли, что про нас говорят. И будто пришибло обоих на месте. Страшно подействовали их слова. Стыдно стало своей бедности. По пятнадцать лет нам тогда было. Перестали мы бегать… Извини, тороплюсь я, юбилей сегодня у Анны Васильевны. Стишки ей на прошлой перемене накропала.

Я и раньше слышала, что Юлия Николаевна – незаменимый человек при устройстве всяких спектаклей и празднеств, но про литературные способности не знала.

– Вы еще и стихи пишите? – изумилась я.

– Да не стихи, простенькие рифмованные послания. Главное, что они от сердца. Логический ум не бывает помехой в стихосложении.

– Прочтите, пожалуйста, очень прошу, – взмолилась я.

– Ну что с тобой поделаешь, неугомонная, ведь не отстанешь, все равно у Анны Васильевны выпросишь, я тебя знаю, – улыбнулась Юлия Николаевна и подала листок, исписанный крупным, размашистым, но ровным почерком.

Я впилась глазами в красивые строчки:

Пусть близкие не причинят Вам зла.

Здоровье Ваше не убудет.

Желаю счастья мира и тепла,

– Того желаю я всем людям.

Подснежник пусть порадует Ваш глаз,

Речушка встретит ласковой волною,

Пусть сам Господь не позабудет Вас

И дом не станет долгостроем.

И пусть сады морозы пощадят:

В них расцветут весною розы.

И пусть, как прежде, белые стоят

Почти под каждою березой.

Пусть жизнь подбросит Вам кураж

И в мире будет меньше горя.

Пусть не обманет вновь мираж

И теплой явью станет море.

Пусть дом Ваш станет полной чашей,

Друзья хорошие придут.

И радость будет долей Вашей,

А денег куры не клюют.

– Здорово! – выдохнула я. – Как вы сочиняете?

– Мгновенно. Сначала озарение приходит, потом начинаются поиски слова. Все делается быстро, когда знаешь, что ищешь. Коллеги принимают поздравления с восхищением, с детской радостью, благодарностью, без чванства. У нас хороший коллектив.

Добрая грустная улыбка освещала лицо моей любимой учительницы. Я любовалась ею…

На уроках математики Юлия Николаевна постоянно устраивает соревнования. В них она поощряет и развивает «ненасытное любопытство к знаниям». Объяснив материал, Юлия Николаевна начинает работать с классом, чтобы закрепить тему, а нам, шестерым отличникам, дает персональные задания и говорит: «Как решите, живо руку вверх, чтобы получить домашние номера, а если и с ними справитесь, то возьмете те, что с двумя звездочками. Ценю необыкновенно изящные проявления математической мысли».

Конечно, первой поднять руку и получить сложное задание – престижно. Его можно не успеть выполнить в классе и закончить дома, но главное – заслужить! Честно говоря, на математике я пишу коряво, зато очень быстро и за счет этого выигрываю время. Моя подруга Валя Кискина никак не может перебороть себя, чтобы писать некрасиво. Я ее уговариваю, потому что стыжусь вести соревнование в неравных условиях. Остальные тоже пишут кое-как. Юлия Николаевна на помарки не обращает внимания. Зато во время урока, отвлекаясь от доски, находит время нас подбодрить, подзадорить: «Быстрее соображайте, не формулу мечты изобретаете!»

А как она радуется каждому удачному или оригинальному решению, буквально летает по классу и восторженно вскрикивает:

– Ну, чертенок, ну, порадовал. Какая прелесть! Заметил, какой сложный острый вариант, насыщенный необыкновенными возможностями! Вижу, корпел над хитрой задачкой с удовольствием. Ребята, запишите объяснение себе в тетрадки и разберите по косточкам. Зачастую прозрачность и легкость мысли одерживает верх над мятежной фантазией. Но обратите внимание, какое великолепное воображение проявилось в этой задаче! Отчасти воображение дано человеку, для того чтобы компенсировать в самом себе то, что он представляет собой на самом деле, то бишь для приукрашивания. Но нас на уроке интересует другой аспект этого многозначного слова, применительно к науке, в частности, к математике.