Надежда

– Бабушка объясняла, что любовь бывает крепкой, если в семье существует уважение и каждый оценивает своего ближнего выше, чем себя, или, по крайней мере, на равных, учила меня ставить вопросы вроде: «Во имя любви, но к кому?» Знаешь выражение: «Бьет – значит любит»? Не женщину мужчина любит, когда издевается над ней, а себя, свою обиду тешит. Если бы любил, то берег бы, жалел, защищал. Такое непонимание опошляет настоящую любовь и самое дорогое делает дешевым.

От серьезных мыслей я загрустила:

– Знаешь, Лена, меня иногда называют наивной. Ну и что из того? Это внутри меня, мое восприятие жизни: желание и стремление видеть в людях только хорошее. Устаю видеть мир через призму горестей и обид. Я всегда сомневаюсь, когда слышу о человеке плохое, сразу думаю, что виновата мнительность говоривших, что они ошибаются. Может, таким образом я сохраняю себя, оберегаю от переизбытка грустного, неприятного, чтобы не обозлиться? Мне всегда не хватает красивого, яркого, радостного, и я сочиняю такой мир вокруг себя. Для меня важно самой жить в гармонии со своей совестью и поступками. Я взрослею и чувствую, как уходит непосредственный, добрый взгляд на мир. Жаль.

– А у меня и сызмальства не было доброго, – вспыхнула Лена.

– Но розовые мечты ведь были?

– Они, наверное, всегда останутся со мной. Я до сих пор очень хочу увидеть маму, – опустив глаза, тоскливо сказала Лена.

Меня тронула безутешная искренность ее слов.

– А я – нет. За последние годы столько передумано, пережито. Мне четырнадцать. Теперь эти люди – мои родители, те, кто воспитывал. Им я благодарна больше, чем родные дети. Вдвойне. Я часто обижаюсь на них, но все равно понимаю: благодарна, – объяснила я Лене свою категоричность. – Знаешь, меня всегда спасала любовь. Раньше к бабушке Мавре, Витьку, друзьям, теперь к бабушке Ане, брату и опять-таки к Витьку. Недаром говорят: когда мы любим, мы богаче. Ты тоже счастливая, тебе уже два мальчика в любви объяснялись! А мне только один Димка, но мне не нужна его любовь.

– Любовь моих друзей только укрепляла нашу дружбу, а других чувств во мне не вызывала, – объяснила Лена. – Знаешь, я где-то прочитала, что дружба – великое дополнение к любви, но между мужчинами и женщинами она возможна до тех пор, пока они идут параллельно. Как только их интересы пересекаются, на дружбе надо ставить крест. Раньше у меня в детдоме был друг Сергей. Он мне очень нравился, но я скрывала свои чувства. Сережа помогал мне, во всем советовался со мною. Я так была счастлива, когда его любила! Мне казалось, что моя любовь способна вынести все на свете. Однажды в лагере он влюбился в новенькую и с таким жаром рассказывал о ней, что не замечал, какую боль доставляет мне. Я долго переживала, а потом решила перебороть свою любовь к Сергею, забыть его. А он все мечтал, витал в облаках. Через полгода счастье Сережи лопнуло как мыльный пузырь, и он вдруг воспылал любовью ко мне, но мое чувство уже угасло. С тех пор я решила, что любить – только себя губить. Ни к чему мне такая кручина! Других бед хватает в моей горемычной судьбе!

– Ты же была счастлива, когда любила Сережу! – не поверила я.

– Только до тех пор, пока он не влюбился в другую. А в моем Саше мне нравится мужественная доброта. И ум у него живой, обаятельный, независимый и скептический. Редкий, стоящий парень. Он – мой светлый, праздничный друг.

– Я не переживаю насчет любви. Когда-нибудь встречу свое счастье, – уверенно сказала я. – Сейчас нам хорошего парня легко заполучить, да трудно удержать. Юные мы еще и глупые. Так бабушка говорила.

– Ой! Представляешь! Вчера к нам приезжала бывшая выпускница, – вдруг радостно вспомнила Лена. – С мужем, в фате! Расфуфыренная. Отродясь не видывала такой красавицы. Свадьба у нее! Весь детдом ее встречал и поздравлял. Все вокруг были такие счастливые! В кои веки счастье показалось… хоть и чужое. Это был самый яркий праздник в моей жизни…

Лена резко умолкла, будто сказала лишнее.

Мимо нас пробежали Катя с Лешей. За ними вихрем пронесся Вовка.

– Лен, пусть его в психушку заберут. Он забубенный и неуправляемый! Опять мяч зафитилил в окно! Только одну учительницу понимает, – кричит Катя.

– Значит, просто невоспитанный, раз учительница все же нашла к нему подход, – возражает Лена.

Вова продолжает «воевать» с Катей.

– Лена, гляди, какую баталию развели! Зашибут друг друга, разними их, они же тебя уважают и побаиваются, – прошу я.

– Еще бы! Я не из разряда пугливых. Как-никак спортсменка! Но санкцию на драку им не выдавала. Пусть сами разбираются. Самый выносливый на свете зверь – человек, особенно русский.

– Больно же смотреть, – переживаю я.

– Я тоже кошек не вешаю, но в адвокаты к ним не нанималась. Пойми: не всегда я буду рядом. Не нагнетай обстановку. Драка идет в пределах нормы, пока не вижу разгула анархии и вседозволенности. Вступлюсь, если ногами начнут «колошматить» друг друга. Может, стыдобушка в них сама проснется? Хотя вряд ли, в запале они. Бьюсь об заклад, Вовка норовит под глаз Катьке фингал наклеить. Не хило всыпает! Не удалось засветить! Знаешь, почему он курит? Пыжится выглядеть взрослым. А сам дурак дураком.

«Катя! Не давай себя разозлить, не лезь сама в драку, не подливай масла в огонь!» – тормозит Лена Катюшку.

– У тебя свой подход к воспитанию. Может, учителем станешь и, как говорилось в одной книжке про приключения, «наполнишь ветром надежды спущенные паруса» тоскующих, много испытавших детдомовских ребят.

– Польщена твоим комплиментом! Давай сразу директором! Моя стихия! – засмеялась Лена и добавила задумчиво: – На тебя нагрянула очередная вспышка оптимизма. У нас дикий диссонанс между желаниями и возможностями.

Я в уме отметила интересное сочетание влияния Лидии Ивановны и детдомовской среды на речь подруги, а вслух сказала азартно:

– Я всерьез! Ты обязательно добьешься! Ты же спуску не дашь плохим воспитателям. Устроишь ребятам почти настоящее детство. Я тоже сначала об этом мечтала, но теперь поняла: характера не хватит, категоричная очень и требовательная. Такой можно быть только по отношению к себе. К тому же у меня появилась и с необычайной силой овладела мечта о Московском университете.

– Ты все же, наверное, оптимист? – спросила Лена.

– Нет. В моей ситуации трудно быть оптимистом, но ныть всю жизнь не собираюсь. Знаешь, что мне Александра Андреевна сказала? «Когда ты уедешь из дому, и будешь учиться или работать самостоятельно, никому дела не будет, чья ты, какое у твоих родителей прошлое? Всех будет интересовать, какая ты сама, что ты можешь и хочешь? И тогда детские комплексы и беды уйдут на второй план или совсем пропадут. Проблемы и заботы взрослой жизни полностью захватят тебя, и ты станешь совсем другим человеком. Это только в школе смотрят на ученика с точки зрения поведения его родителей». Давай условимся: будем стараться не скулить!

– Как ты понимаешь смысл слова «судьба»? – неожиданно спросила меня Лена.

– Как сказала бы Ольга Денисовна, моя учительница физики, «это точка «О», в которой сходятся оси моей системы координат. Не мною она поставлена, – родителями». Но из точки отсчета «А» начинается моя сознательная жизнь, где я сама решаю, какова моя дальнейшая линия жизни. Если что-то будет мне мешать, линия может немного отклониться в сторону, но основное направление я обязана держать, раз хочу стать достойным человеком.

– Значит это твой «трактат» о законе всемирного тяготения между людьми я читала? Мне его ребята из вашей школы приносили.

– Я его в шутку на уроке географии сочинила. Но сейчас я говорю о самом важном – о будущем.

– Ты хочешь сказать, что «пьяная» судьба родителей Вовы Петрова не повлияет на его жизнь?

– Если у него, как у родителей, от рождения слабый характер, это совсем не значит, что он пойдет по их «дорожке». Просто ему потребуется больше сил, чем другим, на то, чтобы остаться человеком. Я это точно знаю. У нас есть родственник, который раньше был пьяницей. После женитьбы уже много лет держит себя в руках. Жена помогает.

– Вова не захочет стараться. Он будет плыть по течению и пропадет. Воля у него сильно отстает в росте. У меня, между прочим, тоже, – усмехнулась Лена.

– Раз понимаешь, значит наверстаешь. Бабушка говорила, что с себя надо начинать, со своей головы и своего сердца. Мне, например, безразлично какими были мои первые родители. Я думаю, что главное – поставить перед собой цель и не отступать. Тогда преодолею любые трудности своего характера и сложные жизненные проблемы. Все в жизни не может устроиться само собой. Успеха надо добиваться. А еще, мне кажется, надо всегда помнить: я – хороший человек! И стараться быть хорошим. Ты думаешь, мне всегда хочется учить уроки? Ох, как иногда почитать и погулять охота! Преодолеваю себя. Терплю. Это похоже на игру, где я всегда выигрываю. Когда привыкаешь хорошо учиться, появляется интерес к урокам, желание написать красивое сочинение, быстро решить сложную задачу, узнать что-то такое, о чем не читали твои друзья.

– А как ты думаешь, что лучше для наших ребят: знать или не знать о плохих родителях? – спросила Лена таким тоном, словно этот вопрос ее вовсе не касался.

– По мне – лучше потемки, спасительное неведение. Знай я своих родителей, еще неизвестно, как бы я вела себя с этими. Наверное, всем нам было бы много трудней. Между тем, несмотря на многочисленные трения, я ценю их. Конечно, каждый хочет определенности, чтобы представлять, как жить дальше, чего бояться, на что надеяться. Даже в мелочах неизвестность тяжела. Вот объяснят малышу, что зуб удалять не очень страшно, – и ему уже легче идти на «экзекуцию». А вообще-то, чего философствовать? Чего врать себе? Всем нам нужна хорошая сказка! – с болью в сердце резко завершила я долгие рассуждения.

– За семь лет жизни с родителями Вовка столько гадкого узнал, что другому на всю жизнь хватило бы. Тяжелый груз недетских проблем раздавил его голову, смял мозги. Он до сих пор как зверек, не знаешь, что может выкинуть в следующий момент. И девчонок постоянно домогается, как дурак. Противно смотреть. Я на речке от него еле отбилась. Представляешь, пригрозил мне, чтоб неудовольствие не изображала и помалкивала в тряпочку. Зараза! Шалопутный, с мозгами набекрень! Вечно свербит у него в некотором месте. И все же, наверное, его любила мама, а я свою никогда не видела, только в приятных снах, – тихо сказала Лена, запрокинула голову к верхушкам деревьев и продолжила тоскливо: – Это жгучая тайна. Солонее боли не бывает.

Видно, Лена где-то услышала эту горькую фразу и запомнила, потому что нашлось ей место в изболевшемся сердечке.

– По мне, лучше начинать жизнь с «чистого листа». Переделывать всегда трудней, – сказала я уверенно. – Я об этом даже своим подшефным ребятам на занятиях по лепке говорю. У тебя есть надежда, что мама была хорошая, а у Вовы – нет. Ему хуже, – добавила я.

– Он говорил, что все равно любит ее, – бесцветным голосом произнесла Лена.

– Кого-то надо любить, – тихим эхом откликнулась я. – А почему Вовка только про мать говорит? У него же есть отец.

– Он не приходит к нему. Я никогда ничьих отцов в детдоме не видела.

– Почему?

– Не знаю.

– Странное, грустное наблюдение. Спрошу у Александры Андреевны, в чем тут причина.

– К нам бы твою учительницу!

– Александра Андреевна говорила, что не хватит у нее душевной щедрости на классы, где всем детям постоянно требуется специальный подход. Не по силам ей. Особенные люди должны работать в детдомах, такие как Лидия Ивановна. А у нас Александра Андреевна получает удовлетворение от работы. Представляешь, она сказала, что если не будет чувствовать отдачи от воспитания учеников, то может даже заболеть!

– Воспитывать можно по-разному, – передернула плечами Лена, видно, вспомнив что-то нехорошее.

Потом вздохнула:

– С нами очень сложно.

– Это уж точно! Трудно к нам находить подход даже в мелочах. Мы все такие разные! Я как-то зачиталась, а куры грядку лука разгребли. Мать полтора часа нотацию читала. Лекции у нее длинные и нудные, как зимняя февральская дорога. Я не услышала ничего нового, открыто поглядывала на ходики и тяжело вздыхала о потерянном времени. Ее монологи для меня как постоянно включенное радио, которого уже не замечаешь. Я реагирую только на фразу «а что люди скажут?», потому что она меня бесит. Я знала, что мать права насчет чувства ответственности, понимала бесполезность «лекции», но терпела. «Может, ей надо выговориться», – думала я тогда. Не сумела она ко мне ключик подобрать. В этом и ее, и моя беда. А бабушка дала мне в руки лопату и сказала: «Пересей лук, пожалуйста». И все!! Понимаешь?

– Любишь бабушку?

– Еще бы! Как бы я без нее жила?! От бабушки во мне все доброе, хотя ей самой судьба отказала в счастье. От нее во мне толстовство: всех понять, примирить, простить. Она сказала мне как-то: «Твое всепрощенчество помогает не только тем, кого ты прощаешь, но прежде всего тебе». Вот пойду работать и первым делом куплю ей мягкие теплые бурки на замках. Ноги у нее больные, тяжело ей в солдатских ботинках ходить. В прошлом году я работала в колхозе, но нам заплатили зерном, денег совсем мало дали. Я их матери все до копейки отдала.

– Какие отношения у тебя с братом?

– Хорошие. Мы никогда не ссоримся. Спорить случается. Не выдаем друг друга, выручаем. Работу по дому часто вместе делаем. Правда, он имеет больше свободного времени, к друзьям часто ходит, но я не обижаюсь. Не он командует парадом. Раньше бабушка говорила привычную, набившую мне оскомину фразу: «Он маленький». И я ему во многом безропотно уступала. Теперь он подрос и понимает ситуацию в доме, но не пользуется ею, потому что добрый и порядочный. Он внешне очень спокойный, а душа у него чувствительная и нежная.

– Легко жить, не задумываясь над тем, что хорошо, а что плохо. Твой брат, наверное, быстро и охотно забывает обиды, нанесенные родителями. Думаю, он не зацикливается на них, как мы, – хмыкнула Лена и тут же поинтересовалась: «Домашние дети обсуждают друг с другом поведение родителей?»

– Редко. Как правило, не распространяются. Говорят вроде того: «…А мои сегодня поругались. …От моей дождешься! Если только тумака! …Мамка сегодня гостей проводила. Даже вздохнула от радости. Устала. …А мои годовщину свадьбы отмечали....» Я тоже о своей семье с домашними детьми не делюсь. Много тому причин. Одна из них та, что я не хочу, чтобы мои беды гнетом ложились на чью-то душу. Моя боль, мне ее и нести. Вторая: могут не понять и начнут сплетничать. Не терплю, когда перемалывают косточки чужой беде безразличные или зловредные люди, – ответила я без промедления. И добавила: – У меня с тобой время пролетело минутой, а со стороны, допустим кому-то из домашних, наш разговор может показаться занудным нытьем.

Наговорившись и отогревшись в атмосфере чуткости и взаимопонимания, мы, незаметно для себя замолчали и задумались каждый о своем.

Я хотела поддержать сходившую на нет беседу, как, к крайнему моему неудовольствию, Лена вдруг грубо, но по-дружески, толкнула меня кулаком под ребро и спросила:

– Почему ты хочешь учиться в университете?

– Мне одинаково легко заниматься и физической и умственной работой, но я чувствую, что могу понять много больше, чем дает школа. Мне интересней познавать во всем новое, раздражает примитивное, однообразное. Физическую нагрузку для себя я представляю только в качестве отдыха после умственной, – ответила я не задумываясь, потому что этот вопрос за последние два года многократно тревожил меня, заставляя размышлять, анализировать.

– Послушай, давай не терять друг друга из виду? Построим свою жизнь так, чтобы наши дети не страдали, как мы. Встретимся через двадцать лет и убедимся, что все, что зависело от нас, мы сделали! Мечты должны сбываться! Главное – не изменять себе. Старания не могут быть напрасными. Пусть нашей путеводной звездой всегда будет Надежда!

– Согласна, – обрадовалась я, потирая ушибленный бок.

– Пусть это будет нашей главной клятвой! – тихо сказала Лена.

Лицо ее на мгновенье осветило мечтательное вдохновение. Глаза засияли. В эту секунду она была очень красивая и счастливая.

А я вдруг подумала: «Меня с Леной роднит боль, а с Лилей – радость». Мне захотелось поскорее увидеть свою спокойную, мягкую, добрую подружку. Я так устала от своих и Лениных проблем!

Широкий луч солнца огненной рекой скользил по краю горизонта, унося с собой тревоги дня. Над нами приветливо шуршали березы. Вокруг галдели малыши. Глядя на них, я почему-то успокаивалась.

РИТА

Иду со станции от сестры, песни то насвистываю, то беспечно напеваю себе под нос, солнцу радуюсь. Рассматриваю облака, неторопливо проплывающие по утреннему небу караванами белых верблюдов. Аллея густая, зеленая. Тень от нее прохладная, приятная. Цветы на неизвестных мне кустах как хлопья неожиданного майского снега. Пчелы жужжат над ними.

Задумалась о будущем. Все школьные предметы мне интересны и легки. Какому из них предпочтение отдать? Допустим, биологии. В школе она простейшая. Но в институте, наверное, изучают ее глубинные тайны. Значит, много еще открытий ждет студентов? Только что-то не хочется мне изучать колоски и букашек. Знать бы, какие глобальные вопросы волнуют ученых, какие великие проблемы стоят перед ними! Мне кажется, с моим упорством я могла бы многого достичь. Если, конечно, мне не будут мешать, палки в колеса ставить. Так Мария Николаевна сказала. А зачем кому-то мне вредить? Не понимаю. Я же добрые дела собираюсь делать.

География интересна великими путешествиями. Только друг моей знакомой студентки как-то жаловался: «Мечтал, грезил! А после распределения загнали меня под Курск и уже второй год бесперспективно глину копаю». Учился отлично, а романтичной работы не нашел. Почему? Какая специальность беспроигрышная, всегда интересная? Может, физика? Ее триумф наблюдает весь мир!..

Неожиданно меня привлек подозрительный шум и сдавленный стон со стороны болота, того, что возле маслозавода. Прислушалась. Почудился хриплый крик, и опять наступила тишина. Только ветер слегка шуршит верхушками деревьев да гладит и ласкает камыши. Вижу в высокой траве недавно протоптанную тропинку и пугаюсь: «Там же опасная зона, трясина! Кого туда занесло?»

Из любопытства спустилась по свежим следам в низину. Вода захлюпала под ногами. Хотела вернуться, но странный звук раздался совсем близко. Осторожно раздвинула высокую траву. Взору открылась сухая, чуть приподнятая над землей кирпичная площадка. Остаток какого-то разрушенного строения. На ней, корчась от боли и злости, боролись двое. Я узнала хулигана со станции. Мальчишка уже оседлал девочку и, зажав ей рот, заламывал руку за спину. Лица обоих в ссадинах и царапинах.

Я рассердилась: «За девчонок взялся, пацанов ему мало!» Одним махом вспрыгнула на спину обидчику и со всей силы ребром ладони ударила его по руке выше запястья, чтобы отпустил бедняжку, потом столкнула с кирпичей и прижала лицом к земле. Теперь мы уже вдвоем насели на него: рубашку натянули на голову, чтобы он не узнал меня, одной брючиной связали сзади руки, другой – ноги. Девочка от волнения не могла выразить бурной радости за спасение и только устало улыбнулась.

– В аккурат за маслобойкой трясина! Чего тебя потянуло на болото? – спросила я, когда мы вышли на дорогу.

– Мне было грустно, а он пообещал показать настоящий родник. Мы соседями были. Я раньше здесь у бабушки жила. А ты смелая, – сказала девочка, немного успокоившись.

– Опыт был, – раздраженная нахлынувшим неприятным воспоминанием резко ответила я.

И все же поделилась.

– Однажды стояла на крыльце сельского клуба, подружку ждала, а Славка с Некипеловки подкрался сзади, обхватил меня и хотел поцеловать. Я отшвырнула его. Он все ступеньки спиной пересчитал. Не ожидал яростного отпора. Потом палка у меня откуда-то в руках оказалась. Ребята сначала хохотали над тем, как я учила уму-разуму опытного ловеласа, а когда увидели, что я в раж вошла, оттащили своего дружка.

– Почему ты так разошлась?

– Я не давала повода так вести со мной! Он оскорбил меня, унизил! Идиот! Видишь ли, он думал, что оказывает мне внимание. Осчастливил! Не нуждаюсь в подобном внимании всяких недоумков. Стегала я его за всех девушек, которым он жизнь испортил. Чаще надо таких на место ставить, чтобы меньше было разбитых судеб! А мать не разобралась, и мне здорово влетело. Посчитала, что я виновата уже тем, что подошла к сельскому клубу. Такая вот у меня жизнь, – грустно усмехнулась я.

– Меня Ритой зовут. Приходи сегодня вечером ко мне на улицу Речная, дом восемнадцать.

– Постараюсь, – ответила я, и мы расстались.

Дома я рассказала бабушке о происшествии. Она разволновалась.

– Конечно, надо проведать девочку. А мальчишка не утонет в болоте? – вдруг обеспокоилась она снова.

– Нет. Мы не очень туго связали. Развяжется. Нам надо было время выиграть, чтобы убежать, – обрадовала я бабушку.

Вечером Коля пошел встречать корову с луга, а я отправилась к Рите. Старый, с железной крышей дом нашла быстро. Постучала. Рита вышла, загнала собаку в будку, и мы уединились на сеновале. Теперь я разглядела ее как следует. Беленькая, худенькая, голубоглазая и очень грустная.

– Мама знает о том, что случилось с тобой? – спросила я.

– Нет. Сказала, что с яблони свалилась.

– Почему?

– На свете нет ничего более сложного, чем настоящая откровенность между детьми и родителями, потому что чувства ребенка намного глубже, искреннее, чем у взрослого. А моя семья совсем раскололась по корявым узорам многочисленных трещин обид и недомолвок. Мне не приходится надеяться на понимание. Мы не контачим, – сморщившись, вяло ответила Рита.

– С родной мамой?

– Понимаешь, до десяти лет я жила с бабушкой, если сказать точнее, с прабабушкой. А мама училась. Когда мне было четыре года, бабушке привезли полуторагодовалого двоюродного внучка, который в поезде подхватил дизентерию. Ночью меня сонную одели и отвезли к родителям. Утром я проснулась в другой семье. Я не понимала, как бабушка могла бросить меня одну?! Мне объяснили, что она скоро вернется из больницы, но для меня разлука казалась трагедией. Я чувствовала себя одинокой, покинутой, никому не нужной. Родители были для меня чужими людьми. Мать строга и неласкова. Отец морщился, когда я садилась на горшок рядом со столом, где он обедал. А я боялась оставаться в комнате, где нет взрослых.

Потом мама уехала в командировку, а я осталась с сердитым грубым отцом. Он нервничал по каждому пустяку. Я ему говорила: «Я же тебе все очень просто объясняю. Что же ты меня не понимаешь?» А он только кричал. Помню, как я шептала перед сном: «Бабушка, я хочу быть у тебя двадцать ночек, целых двадцать ночек». Не знаю, почему я называла эту цифру? Скорее всего, потому, что умела считать только до двадцати.

Однажды я попросила шоколадку. Отец купил. Но она не показалась мне такой вкусной, как в деревне. Потом я задумалась о том, почему у людей бывает разная речь: русская, английская, немецкая. Если бы все одинаково разговаривали, мама не уехала бы в командировку. И мне было бы хоть на одну совсем маленькую капельку легче.

Вечерами особенно страдала. Мне казалась, что без меня бабушка может умереть и я больше никогда ее не увижу. Я дрожала и скулила, как самый несчастный, брошенный щеночек. Ничего меня не радовало, не отвлекало от грустных мыслей. Я истосковалась по бабушке. Мне так были нужны ее успокоительные слова! А вскоре я заболела и стала молить Бога, чтобы бабушка пришла ко мне хотя бы на один день. Поверь в сказку: она приехала! И привезла с собой чахлый, невзрачный цветок. Листочки у него были маленькие, круглые, темно-зеленые, бархатные на ощупь. Бабушка попросила меня смотреть на него каждый день и вспоминать деревню.

И вдруг цветок выпустил сразу восемнадцать бутонов! Потом было еще большее чудо: одновременно появилось восемнадцать огромных розовых цветков, похожих на сказочные колокольчики. Стебельки у них были толстые, сочные, а цветки хрупкие, нежные. Когда солнце падало на них, они сияли, как хрустальные. А вечером цветы казались таинственными, добрыми и волшебными. Я смотрела на них и поправлялась.

У бабушки я никогда не болела, а тут прошло совсем немного времени, и я опять слегла. Родители спали в соседней комнате. Я боялась пошевелиться, вся заледенела, онемела от страха. Я думала: «Почувствуйте, что мне холодно и скверно. Проснитесь!» А они спали. Потом я беззвучно звала бабушку. Мне от нее ничего не надо было. Только бы она прикоснулась ко мне рукой и сказала: «Я с тобой, моя милая». Даже когда выздоровела, я каждый вечер молилась: «Бабушка, приходи ко мне хотя бы на одни ночки. Мне так плохо без тебя. Если бы мама стала такой же доброй, как ты!»

Это когда мы становимся старше, то учимся менять заботу родителей на конфеты и платья, а маленьким нам нужна только любовь. Мне и сейчас хочется ласкового доброго взгляда. Как ты думаешь, когда мы перестанем нуждаться в любви родителей? – спросила Рита.