Надежда

Бегу домой через школьный парк. Согретые теплым майским ветерком от восторга пробуждения резвятся березки. Радостно трепещут их еле заметные листочки. Потупили очи осинки, нарядом весенним смутясь. На дубах еще не проснулись почки, а ярко-зеленый мох уже стекает по мощным стволам. Весна поет всем мелодию счастья!

– А вы помните, как вступали в пионеры? – спросила я вечером у матери.

– Конечно. Зимой нас принимали, перед Новым годом. Шарф я всегда спереди завязывала, а тут галстук поверх пальто выпустила. Радостно мне было, гордость распирала. Хотела, чтобы все видели, что я уже пионерка.

Не стесняюсь похвалиться. Пионеркой я была очень хорошей. Эти годы были освещены восторженным восприятием всего происходящего. И что бы мне ни поручали делать, как бы мне трудно ни было, я все выполняла с удовольствием, потому что знала – каждый день своими делами доказываю себе и всем вокруг, что достойна звания пионера, приношу пользу классу, школе, родине.

РОДИНА Н.С. ХРУЩЕВА

Я с большим интересом слушала разговор родителей о предстоящей поездке на родину главы нашего государства Никиты Сергеевича Хрущева. И, конечно, тут же попросила взять меня с собой. Еле уговорила.

На грузовой машине шофер поперек кузова прикрепил доски с крючками – лавочки. Учителя сели у бортов, а школьники в середине. Раннее прохладное утро встретило нас платиновым маревом, сливочными и бледно-розовыми медленно скользящими облаками, холодным ртутным блеском речушек, раскрывающимися и последовательно захлопывающимися веерами зеленых рядов и серых междурядий посадок. Притушенный свет, приглушенные краски. Прелесть!

Одна череда одиноких деревьев сменяет другую. Проплывают малонаселенные линялые деревеньки с подозрительно выглядывающими из-за покрытых черными шрамами стволов берез подслеповатыми, приземистыми хатками. К ним прижимаются ветхие сараи. Кучки домов окружает бледный серо-зеленный осинник или блеклый дымчатый терновник. Неподалеку пасутся простодушные, безразличные, вялые коровы. Птицы спросонок неспешно пробуют голоса.

Сначала солнце выткало отдельные золотистые дорожки лучей, а потом они все вокруг насытили теплом и светом. А еще рассекретили загадочные очертания далеких строений, обрисовали аллею стройных тополей, будто причесанных редким гребешком, и ощетинившийся островерхими соснами берег еле приметной речушки; развернули пушистые складки празднично позолоченных белых облаков. Едем долго, пересчитывая колдобины и рытвины. Дорога то глубоко окунается в тенистые провалы холмов, то зигзагами петляет между веселыми ярко-зелеными полями. Уже млеет и плавится знойный безветренный полдень. От слепящего солнца синь неба тает, бледнеет и стекает за горизонт редкими серыми облаками.

Остановились на отдых, нырнули под крылья тенистой тополиной рощи. Чтобы размять онемевшие спины, обедали стоя. Добрались до асфальта. Теперь наш грузовик не скачет, а летит, мягко шурша шинами, и я могу с удовольствием разглядывать бегущие навстречу строения и леса.

Люблю позднюю весну за десятки оттенков зеленого, розового, бежевого, золотистого, за буйные водопады разнообразных нежных соцветий!

Яркая зелень черноземных полей сменилась редкотравьем песчаных откосов, засаженных хилым сосняком с сухими короткими рогатыми останками веток на стволах – удобными естественными лесенками для мелкой живности. Крутые светло-желтые и белесые обвалы песка с тонким темным слоем перегнившей хвои напоминают срезы белого хлеба с поджаристой корочкой, какой печет наша бабушка, а иногда – слоеные пирожные. В них, как соты, гнезда птиц, и еще дыбятся оголенные корни мощных сосен. «Весна, а вид достаточно унылый», – подумалось мне.

А вот и река. В берега не вошла. Где посуше – пышные купы различных деревьев и кустов, а в низинах погибшие от избытка влаги березы. Их голые белесые ветви навеяли мне слова из песни о нашей доблестной конной армии времен Гражданской войны: «…Тлеют белые кости. Над костями шумят ветерки…» Взгрустнулось чужой болью глубинно, безотчетно.

Теперь меня поразили поля по обе стороны дороги. Ни одной травинки! Злаковые культуры у нас никогда не пропалывают, и, естественно, трава встречается часто. Да и огрехов полно. Как же в этом колхозе пшеницу пропалывают?! Междурядья ведь узкие? Поле кукурузы как картинка. Влажные ровные ряды, будто по линейке расчерчены.

Вскоре подъехали к знаменитой деревне Калиновка. «Ха! Смотрите, у них коровы по асфальту ходят! И дома яркие как игрушечные, четко вычерченные, будто высеченные из мрамора», – недоуменно вскрикиваю я. Оказывается, они кирпичные, как городские.

Подошли к первому и попросили хозяйку посмотреть планировку. Из коридорчика выглянула старушка с тазом. Она с трудом протиснулась в узкую дверь.

– Почему у вас все дома одинаковые? – спросила ее моя мать.

– По одному проекту строили, чтобы никому не обидно было.

– А кто план дома придумал?

– Мы давали предложения, а в Москве в институте утверждали.

– Видать, городские специалисты командовали чертежами. Деревенскому человеку мала такая кладовая. Здесь больше четырех мешков зерна не поместится, а в наших – хоть десять рядом ставь. Комбикорм, где храните? Спальня на двоих детей рассчитана? А если у вас четверо будет? Не комнаты, а клетки для мышей, – удивляюсь я.

Хозяйка неодобрительно и как-то испуганно взглянула на меня, болтливую, и принялась расхваливать свое жилье. Я заметила, что остальным «туристам» тоже не понравился малогабаритный дом и крошечный сарайчик, но они не стали обижать хозяйку. Да и я умолкла, а потом захотела порадовать добрую женщину:

– Поля у вас, как яички пасхальные, чудо какие красивые и чистые!

Женщина улыбнулась:

– У нас есть, чем гордиться. Мы живем на родине Никиты Сергеевича, нам нельзя иначе.

– На них вся страна равняется. Им нельзя филонить, как нашим колхозникам, – засмеялся наш старшеклассник.

– Зачем критику наводила? – зашипела на меня мать, когда мы отошли в сторону.

– Я думала, что для своих селян он построит огромные сказочные дома, – разочарованно ответила я.

– Нельзя своим сказочные, а другим – ничего. Надо хоть маленькие дома, но всем, – объяснила мать.

– Надеюсь, наши внуки в хоромах будут жить, – не то в шутку, не то всерьез сказала учительница биологии.

– А как у вас с техникой? – спросил мой отец молодого механика.

– Хватает. С этим проблем нет, – заверил тот.

– А люди? Если пьет тракторист, что вы делаете? – поинтересовалась пионервожатая.

– Пьяниц не держим. Или работай, или вон из колхоза.

– Здорово!

– А кто их перевоспитывает? – задала вопрос председатель совета дружины Алла.

Председатель колхоза сначала растерялся, а потом ответил:

– Они в другие колхозы уходят.

Машина тронулась в обратный путь. Ехали молча. Видно, каждый по-своему обдумывал свою жизнь и жизнь в знаменитой деревне.

Над нами высилась туманно-голубая бездна весеннего неба.

РЕБУСЫ ЖИЗНИ

Иду из школы. Голопузая малышня бегает стайками, размахивая букетами сердито жужжащих, привязанных на длинных нитках майских жуков, безрезультатно пытающихся вырваться на свободу. (Жуков этой весной видимо-невидимо!) Солнце сияет! В воздухе запахи цветов! Жаль, что аромат сирени слишком сильный. Я не люблю его. Причина в том, что доносится он с кладбища, которое находится неподалеку от школы. Глупые ассоциации, но ничего с собой не могу поделать.

Все экзамены за четвертый класс сдала на пять. Правда на диктанте история небольшая вышла. Анна Васильевна читала предложения, а мы записывали. И вдруг слышу: «Характер местности…»

«Характер бывает у людей, а не у природы», – недовольно забурчала я, и посмотрела на членов комиссии, которые сидели вдоль стен класса. Одна женщина удивленно и осуждающе покачала головой. Я заволновалась и не успела записать странное предложение. Хорошо, что сообразила оставить для него пустую строчку. Больше не отвлекалась на содержание. А в конце урока подняла руку и попросила продиктовать мне пропущенные слова.

На экзаменах у нас присутствовали учителя начальных классов со всего района, но мы хорошо справились с заданием. Может, потому, что не очень волновались? Позже родители объяснили мне, что сдавать экзамены при комиссии – ответственное дело. Значит, я чуть не опозорилась сама, а главное, могла подвести родителей и Анну Васильевну!

Пришла из школы домой, а мать и бабушка суетятся на кухне. То и дело слышу:

– Матушка любит, матушка привыкла…

«Про чью матушку говорят?» – недоумеваю я. Не выдержала, спросила.

– Ох, как бы нечаянно при Марусе не брякнуть! Она – моя подруга детства. А замуж вышла за Ивана по кличке «Батюшка» и стала «Матушкой». Лет до семи Ваня, как и многие другие ребятишки, бегал в длинной до пят рубахе. А прозвали попом его одного. Прилипло к нему шутливое прозвище на всю жизнь. Сегодня они приезжают к нам с сыном Володей и дочкой Лизой, – торопливо объяснила мне мать. – Торопись, у нас хлопот полон рот.

– А сколько у них всего детей?

– Десять.

– Ого! Они их не путают?

– Нет, конечно. Как-то спросила подругу: «Где ты их спать укладываешь?». «Укладываю? – удивилась она. – Кто на лежанке, кто в коридоре фуфайку на пол бросит и спит. Не грудные ведь». Спокойная она на удивление.

– А дети образование получили? – продолжала я расспросы.

– У всех семь классов и разные техникумы.

– В институты не захотели?

– Маруся говорит: «Если увидят необходимость, сами выучатся».

– Как же они кормят такую ораву?

– Огородом в основном. Иван очень заботливый. Когда Маруся детьми ходила, он ей самой лучший кусок подкладывал, работу тяжелую не позволял делать, удовольствия всякие устраивал. Говорил, что здоровье ребенка до рождения закладывается. Слава богу, все дети здоровые, трудолюбивые, родителей уважают.

После обеда приехали гости. Ели, пили, смеялись. А когда я стелила им на полу постели, то увидела, как дядя Ваня снимает с ног протезы. Жутковатая картина. Культи красные, растертые. Дядя сильно кривился, расстегивая ремни, а увидев мой испуганный взгляд, сказал странную фразу: «Твой вот так же…» И замолк, не то горько усмехаясь, не то ухмыляясь. Я растеряно заморгала и ушла на кухню. Закололо в сердце. «О ком говорил дядя Ваня? Твой – кто? Отец? Но он же погиб на войне. Тогда кто? Странные взрослые, ничего не объясняют, загадками говорят. Почему держат меня в полном неведении?» – думала я, панически содрогаясь. А в прошлый выходной один родственник из города обнял меня за плечи и говорит: «Ты наша, не в их породу». Чья наша? Что он хотел этим сказать? Я в тот день читала ужасный рассказ о том, как мужчина, будучи пьяным до беспамятства, изнасиловал свою дочь. И вдруг в моей голове мелькнула дикая мысль: «Я в их породу потому, что кто-то из них изнасиловал мою мать?! Может, поэтому меня не любит новый отец? Насиловать, значит бить, мучить, но почему от этого бывают дети?» Ночью не могла уснуть. Все пыталась сопоставить факты. Сумятица началась в голове. Я беспомощно, как котенок, барахталась в самой же построенных противоречивых нагромождениях, пытаясь увязать свои собственные взаимоуничтожающие рассуждения. Но концы с концами не могла свести. Это раздражало и злило. Вспомнила, как один раз вывязывала крючком красивый узор по краю платочка, а мать рядом сидела и вдруг сказала:

– У меня подруга есть. Ее любимый человек с войны вернулся без ног. Она была молодая, красивая и не захотела с калекой жизнь связывать.

А я ей тогда жестко ответила:

– Дрянь. Он и за ее счастье воевал!

Мать с бабушкой переглянулись. Что-то произошло в моей семье. Мать сразу вышла из комнаты, хотя мне показалось, что она начинала долгий разговор. Бабушка опустила глаза к полу, а отец ехидно хмыкнул, и выражение его лица сделалось неприятным, но очень довольным. Будто он был рад, что услышал грубость в адрес подруги матери. Почему он так зло радовался? Я сообразила, что высказала свое мнение не к месту, и ушла во двор. Настроение испортилось. Я не понимала своей ошибки и не знала, зачем мать рассказала о подруге. А теперь, после слов дяди Вани, совсем запуталась. Ночью прокручивала в голове разные варианты, моя фантазия рисовала жуткие, дикие истории. Я злилась на себя и пыталась отыскать что-то хорошее во всей известной мне информации, но не находила. Я – иждивенка. За что мне такое? Может, во втором детдоме я тоже училась бы отлично? А вдруг там мне встретилась бы такая же учительница, как Наталья Григорьевна, и я осталась бы троечницей на всю жизнь? А здесь из меня сделали отличницу, нормального человека. Только ведь тяжело, когда каждый день чувствуешь себя лишней, чужой, с гадким, непонятным прошлым. Может, новые родители придумали мне сказку об их гибели, чтобы мне было легче, а теперь вылезают факты, которые морочат мне голову? Соседи все время словечки подкидывают непонятные, жалостливые взгляды бросают, замолкают, когда я подхожу к колодцу. Очень мне портят жизнь недомолвки. Постоянно чувствую какую-то тайну во взаимоотношениях между взрослыми. Ведь скрывают обычно только плохое! Значит, со мною связано что-то неприятное? А при чем здесь я? И отец не хочет удочерять. Во всей школе у меня одной разные фамилии с родителями. Эх, «жизня моя поломатая»!

Не прошло бесследно пребывание гостей, и их внезапное вторжение в мое детство. Взбаламутили они мне и без того не очень веселую жизнь.

Сон смежит веки, но и во сне меня преследуют те же мысли.

ЦЫПУЛЬКА

Бабушка вынесла ведро с едой для кур и что-то замешкалась, спускаясь по ступенькам старого, рыхлого крыльца. Великолепный огненно-рыжий с изумрудным хвостом петух, считавший себя хозяином двора, тут же подскочил к бабушке, подпрыгнул и клюнул ее в руку.

– Ах, негодник, терпения у тебя нет! Хозяйку-кормилицу бьешь? – возмутилась бабушка.

Курей созывать не пришлось, они выскакивали из всех углов двора, перепрыгивали через плетень, шумно помогая себе крыльями. Цыплята ныряли у кур между ног, пытаясь пробраться к теплой картошке. Некоторые взрослые птицы отталкивали их. Мама-наседка оберегала самых маленьких цыплят и давала сдачи неуживчивым подругам. Важный петух, шаркая ногой и кланяясь, приглашал свое большое семейство к трапезе. Сам клевал, не торопясь, с достоинством. Не в меру суетливых подруг щипал за вихры и крылья. Его слушались. Он гордо поднимал голову, зорко оглядывал двор на предмет чужаков и всем своим видом говорил: «Вот я какой!»

Наевшись, куры тяжело направлялись к воде. Цыплята бросались от них врассыпную. Многим с разбегу не удавалось перескочить тазик, и они оказывались по колено в воде. Купанье не нравилось малышам. Они толкались, вскакивали друг другу на спину, стремясь поскорее выбраться на сухое место.

Бабушка пересчитала птичье хозяйство и убедилась, что ее любимицы опять нет. Она будто с ума сошла этим летом. По двору уже бегали разновозрастные цыплята от двух наседок, а ей вдруг вздумалось садиться на яйца. «Опомнилась, дуреха, ты бы еще в октябре угнездилась», – бормотала бабушка, выгоняя квохтунью из кошули.

Но на следующий день неугомонная курица опять тихонько пробиралась на гнездо и садилась на единственное яйцо – поклад. Мы всегда оставляли его в кошелке, потому что куры не любят сидеть в пустом гнезде, и уходят нестись к соседям.

На этот раз бабушка рассердилась, вытащила упрямую Пеструшку из гнезда, окунула в бочку с водой и постегала по оголившемуся животу пучком мелколистой крапивы-жгучки. Я вздрагивала от каждого шлепка, по рукам пробегала холодная дрожь.

– Не надо, бабушка, – упрашивала я, отворачиваясь, чтобы не видеть экзекуции. – Надо, детка. Иначе она испоганит все яйца. Так и будет сидеть то на одних, то на других. Крапива – верное средство.

Пеструшка, отряхнулась, сердито заквохтала и как-то боком-боком удалилась от бабушки. Подлетел Петя и дважды клюнул бабушку в руку. Та охнула, как-то по-детски сморщилась и принялась отсасывать грязь из ранки.

«Умник! Хозяина из себя строишь? Вот зарежу тебя осенью, будешь знать! И соседка жаловалась, что хозяйничаешь у них! Как ты в их двор, так родной петух на улицу! Куда это годится? Не по-соседски, охальник ты этакий», – ворчала бабушка.

И все же перехитрила наседка бабушку – нашла себе гнездо на чердаке сарая. Бабушка редко туда заглядывала. Ей, полной, с больными ногами, трудно взбираться по шаткой с высокими проемами лестнице. А обнаружила квочку Дашенька, городская родственница, которая приехал к нам на лето.

– Посмотрите, как смешно скачет курочка по лестнице! Запрыгнуть сил не хватает, так она перелетает со ступеньки на ступеньку, – смеялась Даша.

– И чего ее туда понесло? – удивилась бабушка, но занятая более важными делами не придала значения замечанию двоюродной внучатой племянницы.

А любопытная Даша пробралась на чердак и осторожно заглянула в приоткрытую дверцу. На уровне ее лица у самой двери распласталась Пеструшка. Она сидела тихо, и только черненькие моргающие глаза выдавали ее беспокойство. Даша протянула руку, чтобы погладить наседку. Курица еще плотнее вжалась в сено и замерла. Когда рука девочки проникла в гнездо, чтобы выяснить, сколько яиц «оседлала» нахалка, Пеструшка не выдержала, долбанула Дашу в руку и грозно подняла голову, готовая сразиться с противником. Испугавшись, что ретивая мамаша клюнет ее в глаз, Дашенька мигом соскочила вниз. «Ни кому не расскажу про наседку, а цыплят сама буду выращивать. До первого сентября еще много времени», – решила Даша.

Теперь каждое утро девочка начинала с «проведывания» своей подопечной. Дни бежали, а Пеструшка все сидела и сидела на яйцах. Спускалась только поесть да попить. А Дашенька в это время залезала на чердак и разглядывала яйца. Их было три. И ничем они не были примечательны.

И вот настал день, когда наседка заволновалась. Она то вскакивала, то опять садилась на гнездо. Дашенька сидела на верхней ступеньке лестницы, и, затаив дыхание, ожидала чуда. Вдруг Пеструшка опять вскочила и затрясла крыльями. Потом затихла, повернула голову к гнезду и наклонила ее, будто прислушивается. Одно из яиц шевельнулось. Послышалось легкое шуршание, и маленькая головка высунулась откуда-то снизу из-под яйца. Курица осторожно ударила клювом по скорлупе. Она разломилась пополам, и желтенький, мокрый цыпленок бойко выкарабкался наружу. Дашенька мгновенно схватила его и спряталась за дверцу чердака. Наседка забухтела не то удивленно, не то выражая недовольство и зашаркала ногами по соломе. Через некоторое время она снова села в гнездо и затихла.

Дашенька вбежала на кухню и закричала:

– У меня теперь свой цыпленок!

– Боже мой, откуда? – всплеснула руками бабушка.

Пришлось Даше сознаться во всем.

– Поздних цыплят трудно растить. Когда похолодает, придется в хате держать, – не разделяя радости внучки, уже спокойно сказала бабушка. – Ты поменьше с ним возись, иначе наседка может бросить остальных маленьких. А без матери они пропадут. Если только ты не станешь наседкой, – пошутила бабушка. – А где же остальные? – вдруг опомнилась она.

Но так уж получилось, что оставшиеся два яйца оказались «болтышами». Пеструшка была хорошей матерью и не бросила единственного малыша. Она ревниво оберегала его от Даши. Но перебороть ее не смогла и смирилась, только сердито квохтала и не отходила от второй «мамаши», когда та брала «сыночка» на руки. Даша назвала петушка Цыпулькой и все свободное время отдавала ему. Сначала пушисто-желтый цыпленочек отзывался на зов родной и приемной матери. Но когда ему исполнилось десять дней, он на зов обеих мам побежал к Даше. Она была рада до слез. А когда Цыпульке исполнилось две недели, Пеструшка, очевидно не выдержав конкуренции, оставила сыночка на попечение Даши. И теперь, куда бы ни шла Дашенька, малыш следовал за нею.

А вскоре произошел случай, который потряс Дашеньку и заставил взрослых всерьез задуматься о животных и их способностях.

Как-то купалась Даша в пруду, что находится в конце нашей улицы, а цыпленок гулял по берегу. Тут же с торжественной важностью ходили гуси, вперевалочку бродили утки. Один отставший от семьи утенок выскочил из воды, встряхнулся и по-ребячески быстро поковылял к мамаше в кусты. Другой, наоборот, неожиданно дал стрекача от степенного семейства. Даша остановилась там, где ей по колено и в шутку позвала своего петушка. Он заволновался, забегал, громко запищал. Даша продолжала настойчиво звать цыпленка. Он осторожно вошел в воду, замочил лапки и испуганно отскочил назад. Даша кричала все громче и призывнее. Вдруг Цыпулечка звонко, тревожно запищал, бросился в воду и поплыл, судорожно хлопая начавшими оперяться маленькими крылышками. Головку он так вытянул вперед, что шейка казалась тонкой веревочкой. Намокший пушок торчал на ней отдельными пучками-сосульками. Он спешил на призыв Даши о помощи, он хотел спасти своего лучшего друга! В барахтанье цыпленка было столько решимости, а в неловких движениях столько смешного и жалкого, что Даша выхватила мокрый испуганный, измученный комочек из воды, с необыкновенной любовью прижала к груди и стала целовать дрожащего от страха и холода мужественного верного друга. В глазах ее были слезы, в душе буря восторга и нежности. Взрослые, сидевшие тут же на берегу, прекратили разговоры, притихли, удивленные и восхищенные геройством цыпленка.

«Я слышала о верных собаках, об умных и преданных лошадях, я даже маленькой сама видела, как утята, оставшись без матери, ровной цепочкой ходили за четырехлетним мальчиком, сыном хозяйки. Но чтобы цыпленок бросился в воду?! Если бы не видела сама, – ни за что не поверила бы», – говорила я бабушке, потрясенная случившимся.

ДЕТСКИЙ ДОМ

Колодец – культурный центр улицы. Он расположен напротив нашего палисадника. И когда я вожусь во дворе, иногда слышу громкие разговоры женщин. Вот и сейчас мою я ноги в тазике, перед тем как идти на станцию, и слышу:

– Не понимает он меня, злится… – жалуется одна.

– За чужой щекой зуб не болит, – сочувствующе говорит моя бабушка.

– Представляете, послала дочку в сельпо за макаронами, так Петровна черных, заплесневевших ей насыпала. Думает, если ребенок, так можно!

– С ней и взрослый не сладит, – заметила молодая невестка Никитиных.

– Ну, уж кто Петровну обманет, тот и трех дней не проживет, – смеется моя бабушка.

– В прошлом году закончила курсы Аллочка Башметьева с Никипеловки, и пристроил ее отец в сельмаг, так съела ее Петровна. Каждый месяц недостачи выставляла. Отец трижды заплатил, а потом и говорит: «Иди, дочка, на швею учиться. Сама за себя отвечать будешь…»

Выглянула я из-за плетня и обратилась к бабушке:

– Натаскать воды?

– Иди на станцию. Мне пока одного ведра хватит.

Сегодня на станцию пошла другой дорогой, через парк. В тени не так жарко. «Листья на деревьях темно-зеленые, значит, лето пришло. Солнце ярче – горизонт шире», – думала я, разглядывая аллею. Вижу странную картину: на двух длинных лавочках неподвижно сидят маленькие дети, на мой взгляд, от двух до пяти лет. Остановилась. Личики у малышей скучные, безразличные. Даже глаза неподвижные. Сидят, нахохлившись, как воробьи после дождя. Чистые, умытые, но не живые. Неподалеку воспитательница возится с обыкновенным мальчиком лет четырех: играет с ним в прятки, смеется, что-то рассказывает ему. Я невольно сравнила его с теми, что на скамейках, и в груди возник неприятный холодок. Не смогла преодолеть охватившее беспокойство и пристала с разговором к воспитательнице:

– Внук?

– Да, от дочки.

– Почему эти такие?..

– Неполноценные, – откликнулась словоохотливая женщина, – брошенные родителями. Вот у этой в четыре года было всего семнадцать килограммов весу. Откормили. Ходит уже. А этому три года, а он ни одного слова не говорит. И эти заторможены в развитии. «Детдомовские», – догадалась я. Откуда их столько? Со всей области собрали? – думала я, заглядывая в глаза каждому малышу.

– А вы им сказку почитайте. Им же скучно сидеть.

– Не поймут. Они же пропащие.

Я сорвала травинку и провела ею по ладошке грустной черноглазой девочки. Она не шевельнулась, только рука чуть дернулась и замерла. Тогда я растерла лист тополя и дала ей понюхать. Девочка с непонятным выражением личика посмотрела на меня и опять замерла. Я сняла ее со скамейки и повела за руку по дорожке. Малышка шла неуверенно, мягкая теплая ручка вяло лежала в моей.

– Посади ребенка обратно! Эдак они разбредутся по всему парку. Кто мне назад перетаскивать их будет? Ты, что ли?

– Мне скучно, я поиграю с нею и сама на лавочку посажу, честное слово. Разрешите, пожалуйста! – попросила я.

– Около лавки играй, – все еще сердясь, добавила женщина.

Я нарвала лютиков, незабудок, ромашек, посадила девочку на колени и стала рассказывать ей про цветы, траву, небо. Девочка молча прижалась к моему плечу. Я обняла ее и тоже замолчала, вспоминая про свою детдомовскую подружку Валю, у которой в семь лет никак не получалось правильно сложить два плюс три.