Надежда

«Зачем он ученикам говорит такое! Ведь его жена тоже в нашей школе работает! – рассердилась я и больше не обращалась к учителю. Права бабушка: «Он из тех, кто считает, что Бог создал женщину, чтобы обвинять ее в своих неудачах. Соблазн легкой жизни треплет его сладостное воображение. Если разменял любовь на зависть, теперь не исцелится». И почему меня стали нервировать его бледно-розовые десны, когда он показывает все тридцать два зуба? Раньше не замечала, – хмуро размышляла я. – Глупость какая-то в голове…»

И все же дети быстро забывают обиды. Когда Иван Стефанович снова давал задание написать на уроке стихи, заметку в газету или что-либо веселое, с юмором, мы каждый раз с удовольствием брались за дело. В классе стояла удивительная тишина. И только к концу урока, от желания поделиться своими «шедеврами», мы начинали шептаться и хихикать. Но все опять заканчивалось тем, что учитель собирал наши «труды» и забывал об их существовании. Даже прочитать не удосуживался! А о том, чтобы подробно ознакомиться, оценить, даже речи не шло. Мать как-то сказала отцу:

– Опять Иван Стефанович к уроку не успел подготовиться.

– А что ему готовиться? Учебник не прочитал? Не оправдал он наших надежд. Тоже мне выпускник университета! – скептически повела я плечами.

– Специалист он никакой. И человек поверхностный. Может, все от того, что не сумел найти себя, свое призвание? Знаешь, после войны в институты приходили мужчины с орденами, медалями, после госпиталей. Конечно, льготы у них были при поступлении, – объяснила мать.

«Улыбчивый Иван Стефанович, да безрадостный. Абсолютно невозможно заставить себя любить и уважать такого неинтересного учителя», – думала я с грустью.

А сегодня он спрашивал стихотворение Некрасова «На Волге». Поставил десять двоек тем, кто сидел, пригнувшись к партам, и больше никого к доске не вызвал. А мне так хотелось прочитать стихотворение вдохновенно, с болью! Чтобы в классе стояла звенящая тишина, и все почувствовали душу поэта так, как я ее понимаю. Того стоил великий стих! Но «литератор» безучастно смотрел на поднятые руки и на нетерпеливое ерзанье учеников.

Настоящий учитель любит предмет и, когда идет на урок, оставляет за порогом класса домашние проблемы, как наша Юлия Николаевна. Я поняла это, когда проводила в подшефном пятом классе вечер о Лобачевском. Только звонок с урока вывел меня из увлеченного состояния. Это у меня врожденное или от Юлии Николаевны? На этом же сборе я узнала, как трудно удерживать внимание класса, как важно ежеминутно быть интересной для ребят. Сколько усилий потребовал от меня этот знаменательный первый урок «педагогического мастерства»! Так пошутила Ольга Денисовна, когда давала характеристику сбору.

Нет, все-таки Иван Стефанович – случайный человек в школе.

ЗЕРКАЛО

Сегодняшнее послание адресую не тебе, Витек, а своему разумению-недоразумению. Для себя пишу.

Сидим с девчонками в пионерской комнате, стенгазету оформляем. А когда закончили, мне захотелось размяться. Потолкалась с Людой Росляковой плечо в плечо, потом Козарезову Валю в тиски зажала. Она пощады запросила. Я сразу потеряла к ней интерес. Тут две девчонки из параллельного класса зашли. А я уже остановиться не могу. Завелась. Обхватила их руками за талии, приподняла над полом и давай кружиться на месте. Помещение тесное. Они визжат от страха. А я же знаю, что не уроню, не ударю о стену, поэтому хохочу и все быстрее волчком кручусь.

Вдруг на одно мгновение увидела себя в большом зеркале, что висело над столом вожатой. И будто молния меня пронзила внезапно нахлынувшей неловкостью и растерянностью. Чуть не сгорела со стыда. Вижу разгоряченное, возбужденное лицо с хулиганским, но довольным выражением, азартные сумасбродные глаза, широко расставленные тощие ноги и растопыренные локти. Мужская, по-медвежьи грубая поза совсем не подходила мне. Я выглядела дико, противоестественно, неприятно. «Какая жутко несуразная!» – подумала я, смутившись, и остановилась.

Малиновым цветом окрасились лицо и шея. Я впервые увидела диссонанс между своей девичьей сущностью и ребячьим поведением и устыдилась его. Настроение мгновенно испортилось. Улучив момент, выскользнула из «пионерки». Иду, размышляю, грущу. Мне всегда нравилось быть шустрой. Но как некрасиво я выгляжу со стороны! Оказывается, сама из себя идиотку делаю. Прискорбно!

И поведение мое оставляет желать лучшего. С Колькой Корнеевым на перемене часто дерусь. Он приставучий, никак не могу его отвадить. Не буду же я визжать, как другие девчонки или убегать? Естественно, сдачи даю. А как Колька выглядит при этом? Я не обращала внимания. Александра Андреевна пыталась объяснить мне, что девочке не пристало вести себя слишком по-мальчишески, но я не видела ничего дурного в том, что люблю порезвиться, и пропускала ее замечания мимо ушей. Пацанам она могла «вмазать», что-либо типа: «У тебя сегодня приступ прогрессирующего полоумия?» А меня щадила. Я сама во всем виновата, нечего теперь в жилетку плакаться.

Почему мать никогда не говорила про то, что я чучелом себя выставляю? Только слышала от нее: «Не шляйся, не выкаблучивайся, прекрати выкрутасы, не устраивай бедлам, с тебя станет…» А Вера Николаевна? Держи карман шире! Не дождешься от нее полезного совета! Видела ее в гробу и в белых тапочках! Хотя нет. Белиберду несу, «пургу гоню» – как выражается Серега. Умом тронулась что ли? Зря на «Верусю» злость изливаю. Проехалась она как-то насчет моей моряцкой походки.

Анна Васильевна для меня непререкаемый авторитет. Неужели ждала, когда я, повзрослев, пойму сама? Непостижимо! Надо было объяснить мне, убедить. А если бы я сегодня не увидела себя в зеркале? Что тогда? Сердито зашмыгала носом. Слезы прозрачными каплями повисли на ресницах.

Допустим, идет по городу женщина в расстегнутой юбке или комбинация из-под платья торчит. Из автобуса с трудом выбралась. Кто-то должен ей потихоньку шепнуть и тем самым выручить из неловкой ситуации? Я всегда так делаю. А мне никто не сумел помочь. Обидно. Душевные силы на нуле. Когда не знала о себе противное, легче было. Чтобы не злиться, буду считать, что все они или не видели или не придавали значения своим наблюдениям, как и я раньше.

Немного успокоилась. На душе еще скребли кошки, но я уже замечала неисчерпаемый простор небес, выцветшие дали, странный переизбыток тишины вокруг, тяжелеющие тени и бледную медь заката. Иду через парк. Деревья передо мной послушно расступаются. Вздрагивают раздвинутые ветви, хлещут отброшенные. Загляделась на три сросшиеся, свитые в узел сосны, на косматые крылья огромного дуба. Вот уже различима хата…

Дома еще одно неожиданное событие ошарашило меня.

После школы быстро выполнила текущие задания, повторение материала оставила на потом и пошла в сарай «полечить» настроение. В углу осталось совсем немного распиленных чурбаков. Ну, думаю – вмиг расправлюсь с ними! Да не тут-то было! Все они оказались с сучками. Ох, и намаялась я! Сначала деревянные клинья вставляла в расщелины, потом металлическую распорку применила. Все равно не каждый пенек поддавался. Даже самым тяжелым топором не получалось раздолбить пни. Только кувалда выручала. Заглянула в сарай бабушка и попросила не пользоваться кувалдой, чтобы не расколоть топор.

Когда дело близилось к концу, ощутила боль внизу живота. Удивилась, но не придала значения такой мелочи. Вдруг чувствую: по ногам потекло что-то теплое и липкое. Бросила топор и думаю: «Перетрудилась, что ли? Как старуха, подмочила себя?» Расстегнула старые отцовские брюки, в которых обычно работаю во дворе, и в страхе замерла, увидев на одежде кровь. Первая мысль была: «Пупок развязался?» Так говорила мать, когда я поднимала что-то тяжелое – бревно ли, мешок с зерном или с цементом. Посмотрела: он в порядке. Что же случилось?

В панике замелькали глупые и бестолковые мысли: «Растянулись мышцы живота, как у отца при грыже? Но крови у него я не видела. Может, у меня болезнь какая-то появилась? Выживу ли?» Влетаю на кухню, а бабушки нет. Не с кем поделиться страхами. Входит мать, а у меня слезы градом, губы дрожат. Еле промолвила: «Мне белье сменить надо». На лице матери появилась улыбка. Я опешила, даже реветь перестала. «Наконец-то! Я уж волноваться стала. Ведь четырнадцать лет исполнилось. Не бойся. Это означает, что ты теперь взрослая. По три дня в месяц будешь немного болеть. Идем, я научу, как соблюдать правила гигиены. Дрова в такие дни не коли!» – заботливо сказала мать.

Я легла на кровать. В голове оставался туман. Я уже не думала о происшедшем со мной. Главное, что нет угрозы здоровью, а остальное – ерунда. Непонятное всегда пугает. Почему девчонки меня не просветили? Случай не представился? Думали, больше них знаю? Интересно, как мальчишки узнают, что стали взрослыми?

Ну и денек выдался! От работы я никогда не устаю, а от волнения вырубаюсь сразу. Даже не заметила, как уснула.

СТРАСТИ-МОРДАСТИ

Безмолвье ноября. Холодная осенняя заря. Наш класс на свекольном поле. Ночью мороз слегка прихватил землю. Туманная изморозь припудрила бурую траву. Дальний лес тронут сединой. Потом яркое солнце неожиданно побаловало. Но вскоре ветер прошумел вершинами сосен в лесополосе, сгреб в кучу дождевые тучи, небо заволокло серое литье постылых облаков и загрустила природа мелким, нудным сумрачным дождичком. Его дождинки не капельки надежды, а слезы прощания с летом, с теплом.

В голове побежали строчки: «Дождь барабанной дробью досаждает. Струится в сердце горькая тоска…» «Ох, что-то совсем раскиселилась», – одергиваю я себя.

Мы выкапываем пропущенную комбайном сахарную свеклу и переносим в бурты. Я с сочувствием гляжу на женщин. Глаз не могу отвести. Обвязавшись платками и кусками старых стеганок, они целыми днями обрезают ботву. Тяжелая явь. Мне впору плакать.

Дождь прекратился. Опять стынет дыхание. Школьников сзывают на обед. Я ем хлеб с салом и читаю рассказы Максима Горького. Передо мной будто тьма разверзлась, и я впервые увидела взрослую жизнь в целом, во всей ее сложности и неприглядности. Рассказы разбили мне сердце, повергли в пучину безысходной, жестокой жизни. Я захлебываюсь мыслями. В чем причина глупости, зависти в людях? Чего больше в них: добра или зла? Как помочь несчастным? Меня захлестывает волна жалости и бессилия. Голова пухнет от вопросов. Душа опрокинулась в бездну.

Я готова взорваться от эмоций, от обиды на людей, не понимающих, что жить надо достойно. Мир одновременно примитивен и сложен! Бедность, страх, слабость, злость делали души людей убогими? А ведь они верили в Бога! Но не равнялись на него, а только просили благодати. А он не давал. Наверное, хотел, чтобы сами ее добивались…

Рассказы потрясли меня своей жестокой жизненной правдой. Я думала о несчастных людях с горечью и печалью. В пьесах Островского тоже описана безрадостная жизнь людей. Но «Страсти-мордасти» Горького приводили в жуткое возбуждение, требовали искать выход из чудовищной жизни, призывали не мириться с несправедливостью!

Я задумалась о смысле жизни человека. Теперь меня больше задевали мировые проблемы. Благополучная школьная жизнь показалась детской игрой. Людская подлость, тупость терзали, вызывали ярость. Мне хотелось поделиться с кем-либо своим беспокойством. Особенно меня волновало, чем отличаются современные люди от тех, Горьковских?

От переполнявшего меня возбуждения я начала говорить вслух, и буквально наизусть повторяла страницы рассказов. Слушали ученики, слушали учителя. Мой голос дрожал от негодования. Я жестикулировала. Лицо горело. Я не могла остановиться, пока не доходила до финала. Потом будто в сознание приходила – и замолкала. Иногда меня заносило, и я начинала «рубить» воздух, рассказывая что-то свое, наболевшее или недавно увиденное.

А после перерыва всю злость на книжных врагов перенесла на «борьбу» со свеклой. Чтобы успокоиться, мне нужно или говорить, или работать физически. Я вгрызалась лопатой в мерзлую землю и думала: «Какие-то пассивные, смирные, робкие наши женщины. Разве такие они были в войну? Страну на своих плечах держали.

Данко! Буревестник! Вы не потонули в серости людской? Наши колхозники не серые! Не только скудная копейка гонит их в поля! Вера в светлое будущее страны и своих детей заставляет их преодолевать трудности! Простые сельские труженики – чистые светочи добра, подлинные сердца. Как я люблю вас, как понимаю и сочувствую. Вы наши корни, вы фундамент страны».

А в следующий перерыв ребята уже сами попросили меня пересказать прочитанное из Горького.

ПРЕДЧУВСТВИЯ

Лежу в районной больнице. У меня камень в почке. Доктор сказал, что в организме нарушен водно-солевой режим, а потом спросил мягко:

– Переохлаждалась?

– Нет.

– Что-нибудь очень печальное в твоей жизни случалось?

– Любимый дедушка умер, – ответила я тихо и опустила голову.

Доктор погладил меня по волосам и сказал:

– Не волнуйся, вылечу, будешь как новенькая.

Камень выходил медленно. Полтора месяца меня «сотрясали» приступы. Я устала от больницы и попросилась домой к бабушке. Доктор возмутился:

– Я за тебя отвечаю! Нечего иллюзий строить. Смена обстановки не лечит. Если камень застрянет, кто тебя дома спасать будет?

Я смирилась. Когда боль ослабевала, я бродила по больнице, знакомилась с детьми и взрослыми. Девочка одна понравилась. Света Шинкаренко, дочка главврача. Она часто к отцу забегает. Мы ровесницы. Как-то разговорились, и она с восторгом поведала мне о своей прекрасной жизни. И про то, как по садам лазала, как щука за ногу укусила, когда после танцев на пляж ходила с друзьями. Как нагишом купалась с подружками, чтобы родители мокрой одежды не видели, а ее младший брат караулил их. Потом на звезды смотрели, песни пели, истории рассказывали!

Раз мать узнала про ее ночные купания, запретила, купальник спрятала. Так Света за полдня себе новый сшила, и все равно сбежала к друзьям. Мать, конечно, лекции о девичьей гордости читала. Света не сердилась, понимала ее. Но ведь радостное детство огнем горело! И брат у нее – великолепный шутник. Поехали они на дюралевой лодке с мотором «Вихрь» кататься по реке вокруг острова, а он выпрыгнул из лодки, и Свете пришлось мотаться вокруг острова, пока бензин не закончился. Она не умела выключать мотор.

Случалось: с друзьями на середине реки выплывут и давай лодку раскачивать! Шум, крик, радость на всю округу! Как-то обнаружили на помойке списанную инвалидную машину. Брат Валера, он на два года моложе, вставил в нее мотор от мотоцикла, и они долго катались по деревне. Машина останавливаться не могла, так они на ходу из нее выпрыгивали. Потом в город поехали. Там милиция остановила. Брат мотор снял, чтоб не оштрафовали. А как машину отбуксировать? Пришлось папу вызывать. Он приехал, забрал их.

Еще похудеть пыталась. На кошке всякие составы испытывала. Подружка Зоя дозу превысила, отравилась и в больницу попала. Свете допрос учинили: где лекарства взяли? Зоя выручила, сказала, что во всем любовь виновата. Еще кошке рожать помогали, врачами себя представляли. С ребятами нашли блиндаж с оружием. Граната взрывалась. У одного мальчишка седая прядь после этого появилась. Хоть и страшно, а все равно весело было. А как-то летом они всей семьей в Одессу ездили. Не передать впечатлений!..

«Так вот! В одном селе живем, только по-разному. Дом и сараи им не пришлось строить. Квартиру на станции государственную дали. Огорода нет, скотины – тоже. Вольные люди! Почему в нашей семье по-другому? Впахиваешь беспросветно, и никакой личной жизни», – горько думала я…

А в детском отделении я обратила внимание на первоклассника Юру из близлежащей деревни. Первые дни он выглядел жизнерадостным, а потом загрустил. В палате с ним находился наглый мальчишка лет десяти, который отнимал у маленьких еду и вообще вел себя как хозяин.

Приехали к Юре родители. А хулиган тут как тут, с интересом разглядывает угощения. Юра указал на Генку:

– Вот этот маленьких обижает, скажите начальнику.

А на следующий день я услыхала в коридоре разговор.

– …Дурак, мой отец убьет твоего, – грозил хулиган.

– Его в тюрьму посадят, – защищался Юра.

– Мой через пять лет выйдет, а у тебя больше не будет отца, – издевался Генка.

Все же перевели Генку в другое крыло корпуса, но Юра продолжал плакать, и я поняла, что теперь он боится потерять отца. Я попыталась объяснить ему, что хулиган нарочно запугивает легковерных малышей, но Юра все равно переживал и день ото дня худел. Вскоре Генка опять начал проведывать малышей, и Юра чувствовал себя совсем беззащитным и несчастным.

Родители заметили, что лечение в больнице не дает результатов, и забрали сына домой. А у меня на сердце осталась печаль. Когда сумеет малыш поверить взрослым? Останется ли у него страх перед наглецами на всю жизнь или он научится защищать себя и других? «Перерастешь все болячки, обиды, спокойнее станешь», – сказала мне как-то учительница. «Все ли?» – думала я, сидя на подоконнике в коридоре больницы.

Слышу шум в приемном отделении. Очень молодая женщина, заливается слезами:

– Девять месяцев ребенку. Умоляла вас положить меня с ним. Не положено! А гробить детей положено? Он упал у вас, теперь вся спина синяя, судороги появились. Привезла с воспалением легких, а забираю калеку!

По коридору бегут две пятилетние девчушки с месячными двойняшками. Головки малышей болтаются, из-под пеленок торчат красные от холода ножки. Девочки с грудничками как с куклами играют. Одному малышу чуть дверью по головке ни попало. Какая-то больная отобрала малюток, посетовала, что не хватает нянечек, и попросила меня отнести детей в родильное отделение. А там, в коридоре стояла очень грустная женщина. Я услышала ее разговор с медсестрой.

– …Тяжело подняла, чтобы избавиться от бремени. Ни днем, ни ночью от мужа толку нет. Пьет к тому же.

– Разведись, зачем мучаешься? – посоветовала медсестра.

– А ты выглянь в окно. Сын глаз не сводит, висит на нем. Как я могу лишить его отца? Для него он – самый лучший.

Женщина не заплакала, завыла горько и безутешно. Мне стало не по себе от ее откровенности, и я вернулась в свою палату.

Ко мне в палату подселили новую девочку. Она сразу рассказала о себе.

– Мне четырнадцать лет. Родители приехали из города в отпуск, а меня положили к вам в больницу долечивать сотрясение мозга. Я упала в обморок и ударилась головой об асфальт. Соседка-врач помогла добраться до квартиры и вызвала «скорую помощь». Когда в больнице травили тараканов, всех больных отправили во двор на тридцатиградусную жару. Я там опять упала в обморок, а мама увидела через решетчатую ограду и стала возмущаться. Тогда врач выписал меня. Дома опять началась рвота. «Скорая» привозит меня в больницу, а врач не принимает. Детская больница у нас одна на весь город.

Зато окулисты нам хорошие встречались. Брат в шесть лет только две верхние строчки таблицы видел. Так доктор назначила ему очки противоположного знака, и через четыре года Саша имел стопроцентное зрение! А второй доктор маму после травмы лечил. И глаз сохранил, и зрение. Талант! Вообще-то моему старшему брату с самого рождения не везло. Акушерка безответственная попалась, а потом десятки врачей его на ноги пытались ставить. Мама совсем извелась. И вдруг в поликлинике появилась энергичная женщина-врач. Осмотрела десятимесячного Сашу и расписала все проблемы, которые могут возникнуть у него в течение двадцати пяти лет и как с ними бороться. Мама до сих пор добром ее вспоминает и всегда желает здоровья и счастья. Еще брата талантливый уролог Виктор Петрович Солопов лечил.

– Мне бабушка говорила что, сколько бы мы не обижались на врачей, но, когда припечет, все равно к ним бежим, – сказала я.

– Я не обижаюсь на них, просто вспоминаю разные случаи. Я же понимаю, что больница не химчистка, гарантий не дает, – пошутила соседка по койке и рассмеялась. – Ты представляешь, я до сих пор уколов боюсь!

– Зря! Я еще в семь лет поняла, что если трусишь, то волнуешься дважды: когда ждешь плохого события и когда оно приходит. Надо один раз переживать: если неприятность все-таки случится. Уколов в пятую точку многие боятся до тех пор, пока не попробовали вливание в вену. А после уколов в глаз я подставляю свое «мягкое место», как кочан капусты, даже не вздрагиваю. Все познается в сравнении. И степень боли тоже…

Проболтали мы с Соней до позднего вечера. Потом я думала о том, что на больничной койке к жизни начинаешь относиться иначе. Мелочи отметаются, они кажутся никчемными.

Снова наступила ночь. Опять я катаюсь от боли по постели, пытаясь найти удобную позу, чтобы облегчить себе страдания. Лежу в полудреме, прислушиваюсь к своему организму. Ощущаю биение пульса и сильное напряжение в больной почке… Вдруг вижу камешек, падающий в жидкость, находящуюся в полукруглом сосуде и слышу легкий всплеск. Все происходит в полутьме… Я размышляю: «Камень в почке я не могла увидеть, значит, и всплеск мне приснился? Но я не спала! Все-таки это сон или явь?» Утром рассказала врачу о ночном событии. Он рассмеялся:

– Девочка, поверь моему опыту. Невозможно почувствовать падение камня в мочевой пузырь.

Я не обиделась, только спросила:

– За какое время должен выйти камень, если он на самом деле прошел мочеточник?

– В течение суток, – ответил молодой доброжелательный доктор.

– Если завтра утром приду с камнем, поверите мне? – упрямо пробурчала я.

Доктор примирительно кивнул.

В палату пришла расстроенная, сомневающаяся. С трудом взгромоздила тяжелое, как мешок с углем, больное тело на специальный табурет с дыркой… и услышала характерный стук камня о дно ночного горшка. Вскочила совершенно здоровым человеком! Легкость во всем теле поразительная! И только чуточку, совсем чуточку ныла почка. Врач удивленно разглядывал колючий блестящий камень и растерянно бормотал:

– Впервые слышу о такой чувствительности. Феноменально! А может, это из другой области?.. Это не чей-то каприз и не злая воля, а таинственная бездна. Внешние источники раздражения здесь ни при чем. Может, предчувствие, интуиция, новое интересное знание? Непреднамеренное сцепление, стечение странных обстоятельств… Причина в подсознании, оно само делает выводы? Существует непознанная, загадочная сторона нашей жизни?

И засмеялся. Я тоже. От радости, что мучения, наконец-то, закончились, и мне не грозит операция. Весть об удачных «родах» разлетелась по больнице. Все поздравляли меня. И пока медсестра готовила справки на выписку, в фойе больницы женщины рассказывали друг другу странные случаи, происходившие с ними.

Мой врач подошел ко мне и спросил:

– Больше ничего интересного не случалось с тобой?

– Много раз, – бойко ответила я.

– Моя смена закончилась, я могу спокойно послушать тебя. Давай свои истории и наблюдения в мою копилку.

И я начала свой рассказ.

– Остановился у нас на один день знакомый отца по институту и захотел порыбачить. Школьных лошадей в тот день разобрали на хозяйственные работы, и гость согласился поехать на велосипеде. А меня послали с ним провожатой. Ехать по песчаной дороге – не большое удовольствие. Я беспрерывно застревала, но не злилась. Уж очень хорошо было вокруг! Лес отсвечивал березами, рябил осиновыми вырубками, дурманил густым травостоем полян.

– Не увлекайся, короче, – улыбнулся доктор.

– Сделаю коротенькое отступление и расскажу обо всем, ладно? – скорчила я просительную рожицу.

– Так вот, разложили мы ореховые удилища. Ждем. Ну, какая рыба будет ловиться после десяти часов утра? Разве только вертлявая уклейка, да нахальный пескарь окунет поплавок, или прожорливый ерш, распушив веером плавники, потянет за леску. Лещ не шел, и мы убив пару часов стали собираться домой. Мимо проходил пьяненький мужичок и задешево продал нашему гостю рыбину килограмма на четыре. Я взглянула на нее, и у меня закололо, а потом сильно заныло сердце. Боль была необычная: будто сердце глубоко печалилось. Пришлось спешиться. Иду позади дяди. На рыбу смотреть не могу. Она угнетает меня. Я не смогла объяснить гостю свое состояние, только попросила:

– Гадкая рыба, бросьте ее, пожалуйста. У меня плохое предчувствие.

– Не говори глупостей. Не бывает предчувствий. Завела себя да еще на сердце жалуешься! Так мы к обеду опоздаем, – сердился дядя.

Дома матери не оказалось, и отец послал меня на кухню готовить ужин. Я возражала по поводу рыбы. Он настаивал. Как только я коснулась рыбы ножом, сердце мгновенно перестало болеть. Даже тяжести в груди не осталось.

Вдруг в правый глаз легонько кольнула рыбья чешуйка. Я смахнула ее и продолжила работу. После ужина занялась шитьем. Но даже нитку в иголку не смогла вдеть: все расплывалось. Заволновалась. Подошла к зеркалу и ахнула: лицо как подушка.

Ночь не спала. Глаза чесались и болели. Утром еле дождалась приема у врача. Он сказал: «Получишь сто уколов за десять дней. Если не помогут, будем оперировать. Не волнуйся, глаз сохраним». Уколы помогли.