Как (с̶п̶а̶с̶т̶и̶) создать злодея

Глава 1. Джеймс: огонь и лёд

784 год от Эры Истинных Магов (ЭИМ)

В каждой легенде о чудовище есть глава, которую никогда не рассказывают детям. Та, где чудовище ещё было человеком. И кто-то протягивал ему руку — или отворачивался навсегда.

Из народных сказаний Северных земель

«Серая Гавань» была местом, куда общество ссылало всё, о чём предпочитало не вспоминать: сирот, подкидышей, неудачников. И тут жил Джеймс Каин, которому было четырнадцать лет, и который был уверен, что из всех несправедливостей мира его заточение здесь — самая вопиющая.

Он сидел на подоконнике в общей комнате, спиной к гомону и тупому топоту играющих детей, и читал. Книга была потрёпанная, с выпадающими страницами. В нём рассказывалось о философах и, что важнее, о Двух Дворах.

В школе приюта, куда детей водили три раза в неделю, учителя старательно избегали оценок. Они рассказывали историю магии нейтрально, как о давно минувших событиях: Благой Двор и Неблагой, их вечный спор о чести и силе, о традициях и свободе. Детей не настраивали ни против одного, ни против другого — в мире всё ещё было полно представителей обоих Дворов, и никто не знал, кого из них встретит ребёнок, выйдя за ворота приюта.

Но Джеймс читал между строк. Всё, что происходило после той войны, что отгремела почти пятнадцать лет назад, в 770-м, и официально закончилась мирным договором, говорило само за себя. Неблагой Двор победил. У них было больше преференций, больше власти, больше денег. Их философия — «сильный прав» — стала негласным законом мира.

И тем не менее, Джеймса тянуло к другому. Кодекс Благого Двора, заучиваемый наизусть в школе, звучал в его голове как музыка.

Память предков – бесценна.

Он впитывал идеи о порядке, разуме и власти с такой жадностью, с какой другие дети набрасывались на сладкую кашу.

Он чувствовал себя особенным. Нет, он знал, что он особенный. Его ум был острее, мысли — ядовитее, а где-то глубоко внутри, прямо под грудной клеткой, жило что-то тёплое и дикое, что иногда пыталось вырваться наружу. Он называл это своим зверем. Его единственным ключом к великому будущему.

— Смотрите-ка, Каин снова уткнулся в свою умную книжку, — раздался знакомый, нарочито громкий голос. — Что, своей жизни не хватает, вот и выдумываешь себе другую?

Это был Томас, широколицый и широкоплечий пятнадцатилетний обитатель приюта, чьё главное развлечение состояло в том, чтобы напоминать Джеймсу о его месте.

Пять лет назад Томас и его прихлебатели развлекались тем, что засовывали голову Джеймса в унитаз. Четыре года назад они отобрали у него первую и единственную игрушку — деревянную лошадку, которую подарила одна из приходящих дам, и сломали её у него на глазах. Три года назад Томас повалил его в грязь и долго тер лицом о землю, пока Джеймс захлёбывался. А потом что-то в Джеймсе щёлкнуло. Мокрая, холодная земля под Томасом вдруг ожила, обвила его руки и ноги липкой хваткой, и Томасу потребовалось полчаса и помощь двух попечительниц, чтобы высвободиться. С тех пор Томас остерегался всерьез издеваться над ним.

А Джеймс научился время от времени выпускать своего внутреннего зверя на короткую прогулку — ровно настолько, чтобы все помнили, чем это может кончиться. Это был хрупкий, нервный мир, но он был лучше прежнего.

Джеймс медленно перевернул страницу, не оборачиваясь. Он презирал Томаса. Презирал его тупые, как у быка, глаза, его грубые руки и примитивную уверенность в том, что физическая сила — это вершина развития.

— Я с тобой не разговариваю, Томас, — произнёс Джеймс спокойно. — Я веду беседу с людьми, которые умерли сотни лет назад. Они, кстати, куда интереснее.

— А я думаю, тебе не помешает урок вежливости, — проворчал Томас. Он не подошёл ближе. Он сделал то, что делал всегда — резко махнул рукой, сбивая книгу у Джеймса с колен.

Книга шлёпнулась в лужу на полу. В комнате замерли. Джеймс медленно поднял взгляд. Тёплый комок в груди зашевелился, заурчал.

— Подними, — сказал Джеймс тихо.

— Сам подними, колдунишка, — фыркнул Томас, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Именно в этот момент что-то внутри Джеймса щёлкнуло. Тёплая дикость в груди взметнулась, как змея.

Чашка с водой, стоявшая на табуретке рядом, вздрогнула. Плотная струя, больше похожая на жидкий хлыст, ударила Томасу прямо в лицо, с такой силой, что он отшатнулся.

— Что за… — булькнул он, отплёвываясь и вытирая глаза.

В комнате повисла абсолютная тишина. Дети смотрели то на мокрого, кашляющего Томаса, то на Джеймса.

Дети отодвинулись, прошептав слово «колдовство». Джеймс не боялся наказания. Попечительницы приюта давно махнули на него рукой, считая его странным и тихим, а главное — предпочитая не замечать того, чего не могли объяснить. Его необузданная сила была его единственной защитой. И проклятием, которое уже трижды возвращало его обратно в эти стены.

На следующий день во двор «Серой Гавани» въехала карета.

Первой его увидела Эми.

— Смотрите! — голос Эми был таким взволнованным, что Джеймс невольно оторвал взгляд от книги.

Ах, это. Карета.

Приют был не самым популярным местом, но иногда его посещали идиоты, которые хотели стать родителями, выбирая самого серого из серых. В первые годы Джеймс жадно смотрел на них, улыбался, когда они улыбались, вежливо отвечал на самые глупые вопросы, надеясь вопреки всему, что на этот раз его выберут. Что его потенциал — даже этот дикий, неудобный — наконец-то заметят и примут.

Его забирали. Три раза. И трижды возвращали.

Первая семья, ремесленники, сочли его «нервным и портящим имущество», после того как от его ночных кошмаров в детской растрескалась вся штукатурка.

Вторая, мелкие торговцы, сдали его обратно через полгода, испуганно лепеча что-то о «неуправляемых вспышках» и испорченном товаре, который вдруг начинал гнить или покрывался плесенью, едва Джеймс, расстроенный, проходил мимо.

Третья попытка была самой странной — пожилая пара, назвавшая себя «знатоками древних традиций». Они попытались учить Джеймса классической магии. Их уроки сводились к заучиванию дурацких стишков и попыткам заставить его зажечь свечу силой мысли. У Джеймса же получалось только одно: когда терпение лопалось, в комнате взрывались оконные стёкла или внезапно налетал вихрь, сметающий полки с безделушками.

— Дар твой дик и необуздан, мальчик, — сказал ему на прощание старик, раздражённо и с долей брезгливости. — Ты необучаем.

И его, как бракованную вещь, вернули в «Серую Гавань».

Попечительница Маргарет, старая корова, всегда пыталась скрыть его от любопытных взрослых, представляя его последним или шепча что-то о нём, пока они не начинали бояться даже смотреть в его сторону.

Горечь и обида быстро сменились яростью, но в конце концов уступили место безразличию.

Пусть эти родители выбирают других детей. Пусть они продолжают жить своей бессмысленной, скучной жизнью. Его сила была иной — грубой, неукротимой, чужой даже для тех, кто якобы понимал в магии. Ему не нужна была ничья помощь. Не нужны были учителя, которые лишь тыкали бы в него пальцем и говорили, что он неправильный.

Карета была тёмно-синей, почти чёрной, с лаконичным, но чётким гербом на дверце — что-то вроде стилизованной снежинки или кристалла. Из кареты вышла девушка. Или женщина. Определить было сложно.

Лицо у нее было юное, гладкое, но волосы — абсолютно седые, спадали прямой пепельной волной до плеч. Глаза у незнакомки были голубыми, как зимнее небо, в них стояла такая усталость, будто она не спала лет сто. Одежда её тоже не подходила ни под одно из понятий детей о знатных особах. Прочные, тёмные штаны, сапоги по колено, длинный серый плащ и под ним — тонкий кожаный ремень, на котором висел изящный, но недвусмысленный кинжал. Она выглядела хрупкой, как стебелёк, и при этом — будто только что вернулась с долгой дороги.

Когда к карете с любопытством и визгом сбежалась толпа детей, её лицо исказила чистая, животная паника. Она отшатнулась, вскочила обратно в экипаж и что-то резко приказала кучеру. Карета развернулась и покатила прочь от ворот, оставив всех в полном недоумении.

Джеймс, наблюдавший из окна коридора второго этажа, фыркнул.

Иногда такое тоже случалось. Маленькие идиоты старались слишком сильно, и богатые дамочки выбегали в слезах, слишком расстроенные необходимостью выбирать одного и оставлять других с разбитым сердцем. Но эта леди установила совершенно новый рекорд.

Но через полчаса она вернулась. На этот раз леди Айви — так представилась она гораздо позже — вышла твёрдой походкой. Лицо её было теперь спокойным, каменным. Она велела кучеру вынести несколько простых, но крепких деревянных ящиков и начала раздавать подарки.

Это были полезные вещи: тёплые носки из хорошей шерсти, маленькие складные ножи для мальчиков, прочные гребни и ленты для девочек, мешочки с леденцами. Дети, забыв про странности, столпились вокруг, протягивая руки. Леди Айви раздавала всё методично, с каким-то отстранённым видом, кивая и иногда касаясь ладонью чьей-то головы. Её движения были точными, но в них не было тепла.

Джеймс наблюдал за этим со своего привычного места на крыльце. Он ждал, когда её внимание упадёт на него — самого умного, самого особенного в этом зверинце, и, чего греха таить, самого красивого. Он видел, как её усталый взгляд скользнул по нему один раз, потом другой, и ничего. Она просто продолжила раздавать свои благотворительные подачки. И когда очередь закончилась, а он так и остался стоять в стороне, в воздухе повисло молчание. Потом послышался смешок. Томас, уже почти оправившийся от вчерашнего унижения, не удержался.

— Видимо, чудакам подарков не полагается, — громко сказал он, и несколько детей захихикали.

Джеймс почувствовал, как жаркая волна стыда и ярости поднялась у него к горлу. Его пальцы сжались. Дикая сила в груди зашевелилась, требуя выхода, чтобы стереть эти глупые ухмылки с их лиц.

Нежелательный. Незначительный. Нежелательный.

Он готов был устроить такое…

— Тихо.

Голос леди Айви прозвучал негромко, но так, что его услышал каждый. Он был холодным, ровным и обладал такой абсолютной уверенностью, что даже Томас замолчал.

Она повернулась к попечительнице Маргарет, стоявшей рядом с растерянной улыбкой.

— Я пришла сюда не только для раздачи подарков, — сказала леди Айви тем же безразличным тоном. — Я пришла за конкретным ребёнком. В соответствии с постановлением Совета Магов и с одобрения Канцелярии опеки, с сегодняшнего дня я вступаю в права личного наставника Джеймса Каина. Он уезжает со мной.

Тишина, которая воцарилась во дворе «Серой Гавани», была настолько полной, что в ней стало слышно далёкий крик чайки над морем. Все головы повернулись к Джеймсу. Попечительница Маргарет раскрыла рот. Томас побледнел. А Джеймс просто стоял, чувствуя, как мир вокруг него резко качнулся и встал на новую, неведомую ось. Но вместе с головокружительным азартом в нём кольнуло ледяное, привычное недоверие. Совет Магов. Значит, она из их мира. Из того мира, где его дар уже назвали диким и необучаемым.

Леди Айви повернула голову и наконец-то взглянула на Джеймса. В ее взгляде не было ни тепла, ни одобрения.

— Собери свои вещи. У тебя есть час.

И она, не оглядываясь на остолбеневшую толпу и на перекошенное от изумления лицо сестры Маргарет, направилась в здание приюта.

Джеймс нагнал ее в длинном, темном коридоре первого этажа, пахнущем капустой и сыростью.

— Почему? — выпалил он, забыв о всяких приличиях. — Вы даже не знаете меня.

Она остановилась и посмотрела на него. Вблизи её усталые глаза выглядели ещё старее. Она казалась хрупкой, но в ее позе не было ни капли неуверенности.

— Я знаю, что ты — Джеймс Каин. Тебе четырнадцать лет. Ты попал сюда почти сразу после рождения, когда твоя мать, одинокая прачка с окраин, умерла от лихорадки. Знаю, что с тех пор ты прошел через три семьи. И в каждой не прижился из-за своего поганого характера, — её голос был монотонным. — И знаю, что твою силу называли дикой и неподдающейся контролю. Знаю, что тебе говорили, будто ты не способен научиться.

— Тогда зачем? — прошипел Джеймс. — Чтобы попробовать и сдать обратно, когда станет понятно, что они были правы? Я уже проходил это.

— Потому что они были не правы, — ответила она просто. — Твоя сила иная. Она требует иного подхода. И я знаю, какого.

— Кто вы, чтобы это знать? — спросил он, сжимая кулаки.

— Леди Айви из дома Хейвен, — ответила она. — Магистр льда и Страж северных рубежей. А теперь отойди. У меня есть бумаги, которые нужно подписать, чтобы вытащить тебя из этой ямы. Или ты не хочешь уйти отсюда?

Она обошла его, оставив стоять в коридоре с бьющимся сердцем и роем противоречивых мыслей.

Его каморка, которую он делил с двумя другими мальчишками, была убогой даже по меркам приюта. Когда леди Айви вошла туда позже, она, казалось, даже не заметила обшарпанных стен и скрипучей койки. Она села на единственный табурет, указывая Джеймсу сесть на кровать.

— Я видела, как ты колдуешь, — начала она без преамбулы, — Я сразу поняла, что ты другой.

В груди Джеймса вспыхнуло ликование, но он поспешил скрыть свои чувства. Он не собирался поддаваться лести. Он не был настолько наивен.

— А что умеете вы? — спросил Джеймс, с вызовом глядя на её кинжал.

В ответ леди Айви просто подняла руку. Воздух вокруг её руки сгустился, заискрился мельчайшей ледяной пылью. И на глазах у Джеймса, из ничего, начал расти кристалл. Он был совершенен. Абсолютно прозрачный, с чёткими, геометрически безупречными гранями, он медленно повисал над её ладонью, переливаясь в тусклом свете лампы.

— Это искусство, — тихо сказала Айви. — Это дисциплина.

Она разжала пальцы. Кристалл не упал. Он растаял в воздухе за секунду, не оставив ни капли влаги.

— Магия, — прошептал Джеймс. — Если у нас есть магия, это делает нас…

— Волшебниками, — теперь леди Айви смотрела на него без всякого холода. Она казалась сочувствующей. — Я поняла, что ты один из них, когда увидела тебя. Я знаю, каково это — быть с людьми, которые тебя не хотят, которые ненавидят тебя за то, что ты существуешь. Поэтому я решила помочь.

— Вы будете учить меня? — голос Джеймса звучал хрипло. Он не мог отвести глаз от того места, где только что висел ледяной шедевр.

— Да.

— Почему? — повторил он свой главный вопрос, впиваясь в неё взглядом. — Вы — какая-то важная леди, Магистр, Страж. Я — никто. Сирота из приюта.

Леди Айви отвела взгляд. Она смотрела в грязное окошко, за которым садился вечер.

— Потому что я знаю, каково это — быть изгоем в мире, который должен быть твоим домом, — произнесла она тихо. — И потому что я знаю, что с твоим даром можно сделать, если направить его. Я берусь за тебя не из милости. Я вижу потенциал.

Она что-то скрывала. За этим предложением, за этой неожиданной опекой, за всей её ледяной уверенностью стояла какая-то личная история, какая-то боль, о которой она не собиралась говорить.

И именно это решило всё для Джеймса. Чистое предложение помощи вызвало бы у него подозрение. Но предложение помощи, отягощённое чьей-то тайной, чьей-то скрытой слабостью — это было уже интересно. Это был не просто шанс. Это была сделка. Взаимная выгода. Он получит знание, силу, принадлежность к миру магов. А она… она получит что-то своё. И он обязательно узнает, что именно.

— Я согласен, — сказал он твёрдо, подавляя дрожь в голосе. — Но если это снова не сработает…

— Тогда ты будешь в праве считать меня шарлатанкой, — закончила за него леди Айви, поднимаясь. — Жду тебя у кареты.

Она вышла, оставив его одного в убогой каморке. Джеймс стоял посреди комнаты, слушая, как ее шаги затихают на лестнице. Чувство головокружительного азарта еще не отпускало его, но теперь к нему примешивалось нечто новое — острое, холодное любопытство. Его первой настоящей целью было не просто научиться контролировать свою силу. Его целью было раскрыть тайну, которую скрывала леди Айви из дома Хейвен.

Он собрал свои немногочисленные вещи и спустился вниз к девушке, которая стояла на пороге приюта.

— Я готов, — невинно сказал Джеймс, сжимая в руках свою маленькую сумку. Остальные дети бросали на него завистливые и полные ненависти взгляды, и леди Айви, должно быть, заметила их, потому что внезапно замедлила шаг, подождала Джеймса и взяла его за руку.

Джеймсу не нравились прикосновения, но в данных обстоятельствах он не возражал.

Ухмыляясь над маленькими глупцами, он сильнее сжал руку леди Айви.

Затем он шагнул за порог приюта, в новый мир, твёрдо намереваясь либо покорить его, либо сжечь дотла.

Глава 2. Пепел

Карета катилась по мощеной дороге, унося их прочь от Серой Гавани, и Айви смотрела в окно на проплывающие мимо поля, но видела совсем другое.

Она видела пепел.

Он сыпался с неба третий день подряд — серый, мелкий, похожий на снег, если не знать, что это такое на самом деле. Она сидела на груде битого камня, которая когда-то была стеной их общежития в Академии, и смотрела на то, что осталось от библиотеки. Книги горели хорошо. Это был новый, 804 год, который ознаменовался уничтожением Академии магии.

Рядом сидел Кайл.

— Знаешь, — сказал он, вытирая лицо рукавом и размазывая копоть еще сильнее, — когда я поступал, думал, что самое страшное здесь — это экзамен по теории магических полей. Помнишь тот билет про стационарные плетения седьмого порядка? Я три ночи не спал.

Айви хотела улыбнуться, но лицо не слушалось. Она просто смотрела, как угол библиотеки проваливается внутрь с шипением и облаком искр.

— Ты сдал, — сказала она. — Я помню. Ты потом еще неделю ходил и рассказывал всем, что пересдача тебе не грозит.

— И не грозила, — Кайл кашлянул.

Слева кто-то закричал. Айви не повернула голову. Она уже знала, что там — раненые, умирающие, те, кому помощь уже не нужна, но они все равно кричат, потому что это единственное, что им осталось.

Академия Магии имени Королевы Элайзы была не просто школой — это был целый город, втиснутый в долину между тремя горными хребтами. Туда Айви попала в четырнадцать, и это был первый раз в жизни, когда она не чувствовала себя лишней. Не потому что в приюте к ней плохо относились — относились по-разному, но в основном просто никак. Десятки детей, у которых нет родителей, сливаются в серую массу, и если ты не орешь громче всех и не дерешься лучше всех, тебя просто не замечают. Айви не орала и не дралась. Она читала.

В Академии она нашла то, чего никогда не было в приюте: порядок. Понятные правила, за нарушение которых следовало понятное наказание. Понятные задачи, которые можно было решить, если приложить усилия. Ей нравилось учиться. Ей нравилось, что магия слушалась, если делать все правильно, если выучить теорию и отработать практику до седьмого пота. В мире, где все было сложно и непонятно, магия была простой.

Четыре года пролетели как один день. Лекции, практикумы, тренировки до изнеможения, бессонные ночи в библиотеке. Друзья появились сами собой — Кевин, веселый парень с юга, который мог рассмешить кого угодно даже в самый мрачный день; Лин, тихая девушка с печальными глазами, которая видела будущее в воде и старалась никому об этом не говорить, потому что будущее всегда было так себе; Рори, здоровяк из семьи потомственных кузнецов, который мог при желании свернуть гору голыми руками, но предпочитал чинить магические артефакты.

Она помнила, как они сидели вчетвером на крыше общежития в ночь перед выпускным. Рори вырезал фигурки из дерева — его маленькое, тайное хобби. Кевин показывал им карточный фокус, который только что выучил, и, судя по его лицу, сам не до конца понимал, как он работает. Лин сидела чуть в стороне, уплетая конфеты. Она любила сладкое до одержимости.

Кайл тогда сидел рядом с Айви, и показывал новое выученное заклинание левой рукой. Он был левшой и стеснялся этого — в магическом мире левшей считали «неправильными», и он до конца жизни прятал левую руку в карман или под плащ, когда колдовал при посторонних. Рядом с близкими он колдовал свободно, и это было знаком абсолютного доверия.

Они были ее семьей. Первой настоящей семьей в жизни.

Она не знала тогда, что через три дня после выпуска Кевин погибнет, прикрывая её. Что Лин выбросится из башни, потому что увидит в воде только тьму и ничего больше. Что Рори упадет замертво, когда тень вырвет его сердце прямо сквозь защиту.

Потому что пришел Джеймс Каин.

Он развязал Вторую Войну Дворов, в которой погибли Кевин, Лин и Рори. Он убил её мужа Кайла, двух её дочерей-близняшек, Лизу и Марту, и уничтожил всю её жизнь.

Конечно, этот Джеймс пока ничего не знал. Этому было четырнадцать, и он сжимал в руках тощую сумку так, будто кто-то мог её отобрать, и смотрел на неё с таким же подозрением, с каким голодная дворняга смотрит на человека, протянувшего кусок хлеба.

Он был слишком молодым. Слишком худым. Но всё еще похожий на того, кто приказал сжечь семейный особняк её мужа вместе с теми, кто там прятался.

Айви закрыла глаза, и память накрыла её с головой.

В Академию она поступила в четырнадцать, и магистр Торн, старый маг с руками в старческих пятнах и длинными усами, что почти доставали до плеч, сказал ей тогда:

— Ледяная магия. Редкий дар. Будешь стараться — далеко пойдёшь. Но запомни: стихия не прощает слабости. Либо ты управляешь ею, либо она уничтожит тебя. Третьего не дано

Она старалась. В академии она старалась так, как стараются только те, кому некуда возвращаться. Пока другие студенты обсуждали каникулы и жаловались на скудные угощения в столовой, Айви сидела в библиотеке и читала всё подряд — от теории магических потоков до истории Двух Дворов, от трактатов по этике до запрещённых книг по тёмным ритуалам.

Айви выросла в мире, где «сильный прав» было не просто правилом, а единственным законом, который работал. В приюте это означало, что никто не заступится за тебя, если ты слабый. В Академии — что тебя будут мерить силой, а не умом. Она привыкла к этому. Но когда родились Лиза и Марта, она вдруг поняла, что не хочет, чтобы они росли в таком мире.

На третьем курсе она познакомилась с Кайлом. Он учился на боевого мага, и смеялся так громко, что в библиотеке на них шикали. Они поженились сразу после её выпуска, который был отмечен войной за Академию. Ей тогда было восемнадцать, и ещё через год родились Лиза и Марта — близняшки, рыжие, веснушчатые, похожие на отца как две капли воды. Они успели прожить всего пару недель.

Айви было всего девятнадцать, когда Кайл погиб в первом же крупном сражении, едва успев увидеть своих детей. Отряд Тьмы устроил засаду на южном тракте, и он прикрывал отход мирных жителей. Она узнала об этом через три дня, когда гонец привёз его обручальное кольцо и окровавленный платок.

Еще через две недели Повелитель Тьмы пришёл в их дом. Кто-то донёс, что в поместье прячутся беженцы из столицы. Он не стал разбираться. Он просто приказал сжечь всё дотла.

Айви вернулась с патрулирования и нашла только пепелище и два маленьких обгоревших тела, положенных у ворот — будто издеваясь, будто хотели, чтобы она увидела.

Она помнила, как стояла на коленях в этом пепле и не могла плакать, потому что слёзы просто не шли. Внутри всё пересохло, сжалось в комок льда, который потом так и не растаял до конца.

Война, длившаяся почти год, наконец закончилась. Повелителя Тьмы убили. Маги объединились — впервые за много лет, — и нанесли удар. Повелителя Тьмы убили ценой огромного самопожертвования пятнадцати магов. То, что от него осталось, сожгли на костре, а пепел развеяли над морем. Айви стояла в толпе и смотрела, как горит огонь, и думала, что теперь будет легче.

Но легче не стало. Потому что магия в мире начала уходить.

Сначала это заметили только старые маги, те, кто помнил, как пахнет воздух, насыщенный силой. Потом заклинания стали требовать больше усилий. Потом границы между мирами истончились, и твари из-за Завесы начали прорываться чаще.

Айви поняла, в чём дело, когда нашла старую книгу по истории Благого Двора. Там было написано: магия — это не бесконечный ресурс. Это цикл. Маги берут силу из мира, но должны возвращать её через ритуалы. Когда Неблагой Двор победил, они отменили ритуалы. Они просто брали и брали, не отдавая ничего взамен. И теперь мир начал умирать.