- -
- 100%
- +
Наши взгляды скрестились. В его глазах боролись недоверие, тревога за меня и профессиональная необходимость использовать любые руки. Последнее перевесило.
— Хорошо. Но делай только то, что скажу. Никакой самодеятельности. Поняла?
— Поняла.
Мы почти побежали по коридору к лифтам. Один из них уже ждал, двери были открыты. Внутри стояла тележка с набором стерильных инструментов и стандартных артефактов первой помощи. Отец втащил ее внутрь, я последовала за ним. Лифт рванул вниз.
Травмпункт располагался на первом этаже, с отдельным въездом для машин скорой помощи. Когда мы вышли, картина была уже иной, чем несколько минут назад. Тишину и сонную атмосферу приемного покоя разорвали на части грохот колес, крики, стоны, резкие команды. Воздух гудел от концентрации магической энергии — разные частоты лечебных и диагностических воздействий смешивались, создавая почти физически ощутимое давление.
Пространство было поделено на секторы. В ближайшем, сортировочном, медики в разноцветных халатах — зеленые терапевты, белые диагносты, красные хирурги-манипуляторы — быстро осматривали поступающих. Кто-то лежал на каталках, кто-то сидел, обхватив голову. Видны были ожоги странного, фиолетового оттенка — следы контакта с чужой, агрессивной маной. У одного мужчины рука была неестественно вывернута, и вокруг сустава вился дымок магического некроза. Другой бредил, из носа текла кровь, что было признаком энергетического удара по психике. Знаний Вики, на удивление, хватало, чтобы диагностировать большую часть магических травм.
Отец сразу включился в работу, подойдя к старшему лекарю травмпункта, пожилому мужчине с седыми щетками усов.
— Николай Сергеевич, хорошо, что вы тут. Берёте третий бокс. Тяжёлые, со смешанными поражениями, есть магия некроза, — отрывисто бросил старший, даже не поздоровавшись.
Отец кивнул и резким жестом велел мне следовать. Мы ворвались в бокс №5. На каталке лежал человек в обгоревшей, тлеющей по краям одежде. Его лицо было покрыто волдырями фиолетового оттенка, но главная проблема была в ноге. Из голени торчал обломок арматуры, обёрнутый сизой, пульсирующей магической гнилью. Сама рана почти не кровоточила — энергия некроза выжигала сосуды.
И прежде чем отец успел что-либо сказать, мы оба одновременно узнали этого человека. Высокий лоб, прямой нос, квадратный, упрямый подбородок. Глеб Игоревич Орлов. Лучший друг Александра. И — как я теперь, просматривая память Виктории, вспомнила — лекарь именно этой Государственной клиники №3.
Будущий маньяк и убийца из романа. Его здесь быть не должно. И он должен был сегодня-завтра стать убийцей, а не жертвой, лежащей на каталке с обломком арматуры в ноге.
— Орлов? — вырвалось у отца, и его голос прозвучал глухо, с оттенком профессиональной тревоги. — Глеб Игоревич… Чёрт возьми, что он делал в эпицентре битвы?
Он быстро наклонился над каталкой, уже отбрасывая посторонние мысли, переводя взгляд с лица на рану.
— Вика, надень это и наблюдай. Ничего не трогай, — скомандовал отец и метнул в мою сторону упаковку с одноразовым халатом и перчатками.
Он подошёл к раненому и, не прикасаясь к нему, провёл ладонью над его телом, используя фокусировочную линзу. Отец нахмурился.
— Магический шок, ожог кожных покровов третьей степени, некротический фрагмент в мягких тканях голени с глубоким проникновением, — бормотал он себе под нос. — Надо извлекать, но прямое энергетическое воздействие спровоцирует взрыв остаточного некротического заряда в ране.
— Значит, хирургически? — не удержалась я, надевая халат, мои глаза были прикованы к знакомому, искаженному болью лицу. В памяти Виктории всплывали редкие встречи: Глеб у них дома, на каком-то из ужинов, его слегка насмешливый, прямой взгляд. Ничего общего с образом маньяка.
Отец резко посмотрел на меня, удивлённый, что я вообще сообразила это.
— Да, — коротко бросил он. — Но все хирурги-манипуляторы сейчас заняты и никто не будет возиться со скальпелем, когда можно попытаться блокировать заряд и вытащить магией. Хотя это рискованно. Принеси оттуда, с тележки, стандартный набор для изоляции магии.
Я кивнула и принесла металлический кейс. Отец открыл его, доставая несколько кристаллических гранул.
— Буду блокировать, а потом извлекать энергетическим импульсом. Следи за пульсом и дыханием.
Я кивнула.
Он принялся за работу. Его пальцы, обёрнутые в перчатки со вплетёнными серебряными нитями, двигались быстро и точно. Он поместил гранулы вокруг раны, и они засветились тусклым синим цветом, создавая невидимый барьер. Затем Николай создал энергетический щуп, который вырос из его ладони и устремился к обломку. Раздалось шипение, из раны повалил едкий дым. Лицо отца покрылось испариной, но обломок не поддавался.
— Чёрт… Остаточная энергия в осколке сильнее, чем я думал. Изоляция не держит. Если сорвётся, ему ногу разворотит, — сквозь зубы процедил он.
Я наблюдала, и во мне всё кричало. Передо мной лежал человек, который вскоре должен был начать убивать. И сейчас он мог лишиться ноги или умереть здесь, на этом столе, сбив все мои расчёты и планы.
— Пап, — тихо сказала я. — Дай мне попробовать удалить хирургически.
Он замер, не отрывая взгляда от раны. Потом медленно перевёл его на меня. В его глазах бушевала буря: недоверие, страх, профессиональный расчёт и отчаянная необходимость в решении.
— Ты же… ты никогда… — начал он.
— Я знаю, как это делать.
Минута тягучего молчания. Потом он резко кивнул — не потому, что поверил, а потому, что иного выхода не видел.
— Ладно. Только под моим контролем. Поняла?
— Поняла.
Я подошла к тележке, нашла набор обычных хирургических инструментов в стерильной упаковке — в этой клинике они, видимо, пылились на крайний случай. Вскрыла упаковку. Руки не дрожали. Это было знакомо. Это была моя стихия.
Отец быстро навел пациенту обезболивающее заклинание, его ладонь над раной вспыхнула мягким золотым светом. Мышцы ноги расслабились.
— Всё, он ничего не почувствует. Делай.
Я взяла скальпель, сделала аккуратный разрез выше раны, чтобы получить доступ. Пальцами, защищёнными перчатками, нашла край обломка. Он был холодным и мерзко вибрировал. Я обвела его, стараясь не задеть главный сосудисто-нервный пучок, который прекрасно представляла в уме. Каждый мускул был напряжён, но разум был кристально чист.
— Ты… ты точно знаешь, где что находится? — тихо сказал отец, наблюдая за моими движениями.
— Да, — просто ответила я. — Анатомия Грея. Помнишь, ты дарил мне эту книгу в детстве? Говорил, что это основа основ.
Он смотрел на меня, будто впервые видел. Потом медленно кивнул. Тот подарок был последней попыткой увлечь дочь его миром, и Вика тогда лишь презрительно фыркнула.
Через несколько минут обломок был свободен. Я взяла его обычными хирургическими щипцами и извлекла. Он выскользнул из раны с противным чавкающим звуком. Фиолетовая аура вокруг него тут же погасла — без контакта с живой тканью заряд рассеялся.
— Готово, — выдохнула я и отложила щипцы в сторону.
В этот момент Глеб застонал и приоткрыл глаза. Его взгляд, мутный от боли и магического забытья, блуждал по потолку, а затем наткнулся на меня. Он увидел меня, и в его взгляде промелькнуло ошеломленное узнавание, смешанное с ужасом. Его губы, запачканные копотью, дрогнули, словно он пытался что-то сказать, но не смог — новый спазм боли скрутил его, и он застонал, отвернувшись, прежде чем потерять сознание вновь.
Он узнал меня. И его реакция была такой, будто увидел он не Викторию Воронову, жену своего друга, а привидение.
— Теперь рану нужно обработать от остатков некроза и закрыть, — сказал отец, уже возвращаясь в привычную колею, не заметив этого мимолетного контакта взглядов. Он приложил ладони к краям разреза. Под ними мягко засветилась плоть, края раны стали медленно стягиваться. Но процесс шёл туго — магическая «грязь» мешала чистой регенерации. — Слишком много посторонней энергии. Придётся делать в несколько этапов.
— Можно навести заклинание стерильности и наложить швы, — предложила я. — Пока его собственная мана не восстановится и не справится с остатками. А швы потом снимем.
Отец посмотрел на рану, на меня.
— Ты права. Это будет безопаснее. Делай.
Я быстро и аккуратно наложила швы. Отец молча наблюдал, лишь изредка кивая. Когда я завязала последний узел, он положил поверх ладонь и провёл ею вдоль шва. Свечение было уже не таким ярким, но более целенаправленным, он не пытался заживить, а лишь дезинфицировал и ускорял локальный метаболизм.
— Всё. Отправляем его в палату. Завтра посмотрим, — сказал он, выпрямляясь. Он был бледен от напряжения, но в его глазах горела не усталость, а азарт. Он посмотрел на меня. — Анатомия Грея, говоришь?
Я убрала инструменты и сняла перчатки.
— Да. Хорошая теория иногда лучше, чем практика.
Он не стал расспрашивать дальше. В коридоре его уже звали к следующему пациенту. Но прежде чем выйти из бокса, он положил руку мне на плечо.
— Мы с тобой серьёзно поговорим позже, Вика.
— Хорошо, — согласилась я.
Он кивнул и вышел в коридор, уже отдавая команды медсёстрам.
Я на мгновение задержалась в боксе, глядя на свои руки, а потом на бледное лицо Глеба на каталке. В этом мире, полном магии, я, кажется, тоже могла делать кое-что полезное. И я только что спасла жизнь и ногу человеку, который, согласно сценарию, был монстром. Но его реакция нам меня... это была реакция человека, увидевшего нечто невозможное. Что он мог знать? Что он мог подозревать?
И я последовала за отцом — в гул, крики и свет магических вспышек, туда, где я была на своём месте, оставляя позади пока ещё не убийцу, а просто тяжелораненого коллегу.
Глава 8. Гиппократ
Мы вернулись в особняк под утро, когда небо уже светлело. Отец за рулем молчал почти всю дорогу. Я сидела рядом, прислонившись к холодному стеклу, и чувствовала, как каждый мускул ноет от непривычного напряжения.
Прошедшие часы слились в одно сплошное месиво из боли, крови, магических вспышек и монотонного, механического труда. Я ассистировала отцу и другим лекарям, делала перевязки, накладывала швы там, где магия была неэффективна или слишком рискованна, выполняла роль живого инструмента — подавала, удерживала, резала по команде.
Когда последнего тяжелого стабилизировали и отправили в реанимацию, отец, сгорбившись, опустился на стул в ординаторской. Его руки слегка дрожали — следствие магического напряжения. Он просто сидел, уставившись в стену, а я молча поставила перед ним очередной стакан крепкого, почти черного кофе из автомата. Еду и напитки, что привезла я, мы уже закончили в один из перерывов.
— Ты поедешь домой? — спросил Николай хрипло.
— Да. Тебе тоже нужно отдохнуть.
Он промолчал, делая медленный глоток. Потом сказал, глядя в чашку:
— Сегодня… ты была очень полезна. Спасибо.
По дороге в машину он шел впереди, его плечи были напряжены. Я чувствовала, как он разрывается между подозрительностью и чем-то, очень похожим на восхищение. Тем, что было так несовместимо с образом его легкомысленной дочери.
В машине, уже в дороге, он тихо сказал:
— Я вспоминаю сейчас кое-что. Когда мы с твоей матерью поссорились и я жил тут, на съёмной квартире рядом с больницей, ты приезжала ко мне на две недели. Мы каждый вечер гуляли и у нас появился секрет. Помнишь, какой?
Вопрос повис в темноте салона. Он смотрел на дорогу, но все его внимание было приковано ко мне. Я закрыла глаза, быстро просеивая хаотичные, яркие, как открытки, воспоминания детства Виктории. Память Виктории выдала нужный кадр: задний двор старого корпуса, полуразвалившийся сарай, и пара жёлтых, преданных глаз в темноте.
— Собака, — так же тихо ответила я, открывая глаза. — Бездомный рыжий пёс с одним ухом, который жил в развалюхе у старого морга. Мы его всё лето кормили тайком, чтобы вахтерша нас не поругала.
Лицо отца не дрогнуло, но напряжение в его пальцах, сжимавших край руля, немного ослабло.
— И как мы его называли? — спросил он, не отрывая взгляда. — Между собой.
— Мы называли его Сократом. Ты говорил, что у него философская натура.
Отец резко, почти судорожно выдохнул. Его пальцы разжались на руле. Он не сказал больше ни слова, но какое-то невидимое напряжение между нами растворилось. Он получил правильный ответ на вопрос, который могла знать только его дочь.
У особняка Николай остановился, повернулся ко мне. Его лицо в свете уличного фонаря выглядело очень усталым.
— Завтра вечером, — сказал он мягко. — Если у тебя нет других планов, приходи домой. Поужинаем и нормально поговорим.
— Хорошо, — кивнула я. — Приду.
Я втащила свое изможденное тело в дом, прошла мимо безмолвного великолепия холла, поднялась в свои апартаменты и рухнула на кровать, даже не снимая одежды. Сон накрыл меня черной, бездонной волной.
А потом было утро. Я заставила себя подняться, размяла онемевшую шею, умылась ледяной водой, пытаясь смыть остатки тяжелых снов и липкую усталость.
Мой техномагический коммуникатор, лежавший на туалетном столике, тихо завибрировал, издав мягкий переливчатый звук. Я взяла трубку. На кристаллическом экране всплыло имя: «Сашенька».
Сообщение было кратким, лишенным даже намека на теплоту:
«Виктория. Тебе следует сегодня появиться в «Гиппократе». Хотя бы для вида. Твое продолжительное отсутствие начинает вызывать вопросы».
Я набрала ответ, стараясь имитировать тот капризный, слегка обиженный тон, которым обычно писала ему оригинальная Виктория.
«Хорошо, Сашенька. Появлюсь. Но ненадолго! У меня голова раскалывается после вчерашнего». Добавила смайлик с высунутым языком — такая глупая, легкомысленная деталь была ей вполне свойственна.
Ответа не последовало. Он прочитал и забыл. Как всегда.
Я села на кровати, обхватив колени. Сегодняшний день в календаре романа был отмечен красным. Сегодня должно было произойти первое столкновение героини Кристины с Александром и Викторией.
В холдинг «Воронов-Медикал» сегодня устраивалась на стажировку Кристина Соколова. Скромная, добрая, бедная и невероятно трудолюбивая. Обладательница редчайшего дара «чистого видения», позволяющего с одного взгляда видеть суть людей и их болезни.
Александр впервые заметил её, когда она, не зная его в лицо, сделала ему замечание о вреде для здоровья хронической усталости. Это должно было задеть и заинтриговать его.
А оригинальная Виктория из романа, как я хорошо помнила, в этот день должна была случайно увидеть, как Кристина на испытаниях с одного взгляда ставит диагнозы сложным пациентам. И страшно, до бешенства, обзавидоваться. Эта беспочвенная, иррациональная зависть к чужому таланту станет первой искрой, которая в итоге разожжет пожар ее безумия.
Пока одевалась — выбрала строгий, но не кричаще дорогой костюм тёмно-синего цвета, — в голове прокручивались сухие строки из должностной инструкции заведующего отделением, которую я нашла среди документов.
Обязанностей было множество: организация обследования и лечения, расстановка кадров, повышение их квалификации, контроль за использованием оборудования, внедрение новых методов, взаимодействие с клиникой, ответственность за качество работы, летальность, правильность экспертизы нетрудоспособности, хранение сильнодействующих препаратов.
Права варьировались от участия в подборе кадров до представления к поощрениям или взысканиям, решения вопросов приёма и выписки, организации консилиумов и клинических разборов.
Обязательства — проводить ежедневные обходы, помогать ординаторам, анализировать показатели, немедленно являться в отделение по вызову.
Я застёгивала пряжку на туфле и мысленно усмехнулась. Виктория Захарова-Воронова не выполняла из этого списка ровным счётом ничего. Всё это делал за неё заместитель.
Интересно, что это за человек? В романе о нем не было ни строчки. В воспоминаниях Виктории он был чем-то незначительным, расплывчатым.
Клиника «Гиппократ» поражала стерильным великолепием. Огромный атриум с белым мрамором пола и стен, по которым струились живые, переливающиеся узоры — скорее всего, магические фильтры, очищающие воздух. Тишина, нарушаемая лишь мягкими шагами персонала в белоснежных униформах, больше похожих на дизайнерскую одежду. Запах — не больничный, а дорогого спа-салона, с нотками лаванды и озоном после лёгких очистительных заклинаний.
Меня узнали мгновенно. Администратор у стойки, девушка с идеальной улыбкой, едва заметно замерла, затем кивнула с почтительным, но отстранённым выражением.
— Добрый день, госпожа Воронова. Рады вас видеть.
Я прошла по знакомому, согласно памяти Виктории, маршруту. Лифт с зеркальными стенами, бесшумно поднявший меня на пятый этаж. Широкий коридор с дверями в палаты «люкс».
В конце коридора — двойные двери с табличкой «Заведующая отделением. В.А. Воронова». Я не стала входить в «свой» кабинет, он был просто ещё одной декорацией. Вместо этого я повернула направо, к скромной двери с именной табличкой «П.С. Волков. Заместитель заведующего отделением».
Постучала и вошла без ожидания ответа.
Кабинет был небольшим, заваленным папками, стопками бумаг с вплетёнными кристаллическими нитями и странными, похожими на анатомические, моделями из матового стекла. За столом, почти полностью скрытый грудой документов, сидел молодой человек лет двадцати восьми. У него были взъерошенные тёмные волосы, очки в тонкой металлической оправе, съехавшие на кончик носа. На нём был белый халат, но надетый поверх яркой футболки с изображением какого-то фантастического существа.
Увидев меня, он резко поднялся, задел коленом стол, отчего папка с бумагами съехала на пол с мягким шлепком.
— Госпожа Воронова! — выпалил он, пытаясь одновременно поправить очки, отсалютовать и поднять папку. — Вы… вы к нам! То есть, к себе! Неожиданно! Всё в порядке?
— Всё в порядке, Пётр Сергеевич, — сказала я, с трудом подавляя улыбку. — Просто решила нанести визит. Как дела в отделении?
— Дела? Да… да вроде ничего, — он наконец водрузил папку на стол и облегчённо выдохнул. — Стабильно. Три плановые госпитализации на этой неделе, одна экстренная вчера — маг-энергетик с передозировкой стимуляторов, но его уже стабилизировали. Бумажки, — он махнул рукой на стопки, — бумажки, как всегда, множатся сами по себе. Хотели бы вы провести обход? Или ознакомиться с отчётами?
Он явно ожидал, что я, как обычно, брезгливо поморщусь и удалюсь, оставив его разгребать этот бумажный айсберг.
— Отчёты потом, — ответила я. — А вот по отделению пройтись — хорошая идея. И, Пётр Сергеевич, — я сделала небольшую паузу, — я хочу поблагодарить вас. За то, что всё здесь держится на вас. Я, к сожалению, была… сильно занята другими делами.
Он уставился на меня, и его очки окончательно съехали на кончик носа. Он снял их, протёр несуществующую пыль и снова надел, будто проверяя, не галлюцинация ли перед ним.
— Да что вы… это же моя работа, — пробормотал он, краснея. — Я просто делаю, что могу.
— И делаете хорошо, как я понимаю, — кивнула я. — Пойдёмте?
Глава 9. Знакомство
Обход был коротким и формальным. Я видела роскошные палаты, больше похожие на номера пятизвёздочного отеля, уставленные диагностической и лечебной аппаратурой последнего поколения. Пациентов было мало — пожилой маг-телепат с мигренью, молодая женщина из знатной семьи с последствиями неудачного омолаживающего ритуала.
Персонал приветствовал меня с той отстранённой почтительностью, которую в этом мире оказывали не столько заведующей отделением, сколько жене владельца холдинга. Их мантии — зелёные терапевтов и белые диагностов — говорили о среднем, практикующем звене. Ни одного магистра в золотой окантовке, ни красной мантии хирурга-манипулятора высшего класса. Я чувствовала их взгляды у себя за спиной: любопытство, лёгкое пренебрежение, усталое безразличие. Я здесь была чужой, ненужной фигурой, женой хозяина, получившей должность по протекции. И это меня устраивало.
Возвращаясь к кабинету Волкова, я спросила, как бы между прочим:
— Кстати, сегодня к нам приходит новая стажёрка, ведь так? В диагностический отдел?
Пётр Сергеевич оживился.
— А, да, точно! Соколова Кристина. Очень перспективная, судя по рекомендациям из академии. Скромная девушка, но дар — уникальный, чистое видение, сила предположительно 7-8. Её взяли по специальной программе поддержки талантливых студентов из небогатых семей. Сегодня её первый день, она должна быть на вводном инструктаже у Марьи Игнатьевны.
Чистое видение. Слова звучали так же глупо и пафосно, как и в романе. Но за ними стояла реальная способность, которая в этом мире ценилась на вес золота. Дар подобного рода, позволявший видеть энергетическую суть болезни и человека, не был такой уж невиданной редкостью. Его выявляли специальными кристаллами ещё в детстве, определяя силу от одного до десяти. Обладателей дара силой выше шести разбирали, как горячие пирожки, частные академии и элитные клиники. Их готовили стать лекарями высшей категории, поднимаясь до уровня магистров-диагностов, тех, кто мог предсказывать развитие болезни и видеть нарушения на уровне потоков маны. Кристина явно прошла мимо этого отбора — слишком бедна, слишком провинциальна. Её талант дремал, пока какой-то проницательный педагог в училище не заметил его и не втиснул в программу для социальных аутсайдеров. Теперь она была здесь, в «Гиппократе», на самой низшей ступени — стажёром, подлекарем без права самостоятельной практики.
— Понятно, — сказала я нейтрально. — Желаю ей успехов.
Мы вернулись в кабинет, и, не успела я даже взяться за отчеты, как дверь снова открылась. В проёме стояла та самая Марья Игнатьевна, пожилая, суровая лекарша в белой мантии диагноста, без золотой окантовки — значит, не магистр, но, судя по манере держаться, лекарь с большим стажем и амбициями. А рядом с ней шла девушка.
Она была именно такой, как описывалось: невысокая, хрупкая, в скромном, слегка поношенном платье и простых туфлях. Тёмные волосы, заплетённые в нехитрую косу, чистые, большие глаза серо-голубого оттенка. В её позе читалась неуверенность, но не робость. На ней не было мантии, лишь простой хлопковый халат, выдававший её статус ученицы, не имеющей даже медной пластины подлекаря.
— Пётр Сергеевич, извините, что без стука, — сказала Марья Игнатьевна. — Нужна ваша печать на допуск Соколовой к работе. А, — она заметила меня, и её лицо на мгновение исказилось гримасой плохо скрытого презрения, — госпожа Воронова. Не знала, что вы здесь.
— Я пришла поработать, — ответила я, не обращая внимания на её тон. Мой взгляд скользнул по Кристине. Она смотрела на меня с интересом, и мне стало любопытно, а что она видит в моей душе?
— Проходите, — сказал Волков, принимая у Марьи Игнатьевны документ. Пока он его просматривал, в коридоре раздались быстрые, чёткие шаги.
И мимо прошел Александр.
Он шёл, не глядя по сторонам, уткнувшись в экран портативного коммуникатора, его лицо было напряжённо и сосредоточенно. Он был в своём обычном «рабочем» образе: идеально сидящий тёмный костюм, безупречная холодная красота, аура непререкаемой власти. Он направлялся, судя по всему, в свой личный кабинет на этаже выше.
Он прошёл мимо открытой двери, даже не повернув головы. И тут Кристина Соколова, стоявшая в дверях, сделала шаг вперёд.
— Извините, — тихо, но очень чётко сказала она.
Александр остановился, как вкопанный. Медленно, очень медленно он оторвал взгляд от экрана и повернул голову. Его брови чуть приподнялись. Он явно не ожидал, что его остановят здесь, в коридоре его собственной клиники, и не лекарь высшего ранга в белой или зелёной мантии, а какая-то девушка в дешёвом платье и ученическом халате.
— Вы обращаетесь ко мне? — спросил он.
— Да, — кивнула Кристина. Она не смотрела ему в глаза, а смотрела куда-то в область его виска, словно читала невидимый текст. — Вы, кажется, очень устали. У вас явный дисбаланс энергетических потоков и признаки начинающегося спазма сосудов головного мозга из-за хронического недосыпа и перегрузок. Вам стоит… стоит сделать перерыв. Хотя бы на пятнадцать минут. И выпить воды, а не кофе.
В кабинете Волкова воцарилась мёртвая тишина. Марья Игнатьевна замерла с открытым ртом. Пётр Сергеевич уронил ручку. Я просто стояла и наблюдала. Всё шло по плану.
Александр смотрел на Кристину. Сначала с недоумением, затем с нарастающим раздражением. Его щёки чуть окрасились румянцем — его задела не только наглость замечания со стороны безродной стажёрки, но и его пугающая точность.
— Вы кто? — спросил он отрывисто.
— Кристина Соколова, стажёр-диагност, — ответила она.
Александр молчал секунду, две. Его взгляд скользнул по её лицу, по скромной одежде, потом перешёл на меня, стоявшую в глубине кабинета. Наши глаза встретились. В его взгляде я прочла вспышку чего-то сложного: досаду, что я стала свидетелем этой сцены, и первое, ещё неосознанное любопытство к девушке, которая осмелилась его поучать, не зная в лицо.