Протокол отмены злодейки

Глава 12. Подозрения

Когда основная работа была закончена и отчеты, исправленные и выверенные, лежали в аккуратной стопке на столе Петра, я взглянула на часы. У меня была другая, не менее важная встреча сегодня.

Я остановилась по дороге в знаменитой кондитерской «Эклер» на Пречистенском бульваре, выбрала не большой, но изысканный «Наполеон».

Дом моих родителей, находился в старом, тихом районе Невограда, вдали от помпезного Элизиума и сверкающего Техноквартала. Это был солидный особняк из темно-красного кирпича, увитый плющом. Сад вокруг был ухоженным, но без вычурных магических фонтанов или светящихся аллей — в сажу росли обычные яблони, сирень, аккуратные клумбы.

Мне открыла экономка Регина, немолодая женщина, которая знала меня с детства.

— Виктория! Какой приятный сюрприз! Николай Сергеевич дома, но он в кабинете. А Евгения Аркадьевна в зимнем саду.

Я прошла через знакомый холл, где все еще висели мои детские рисунки в простых рамках рядом с дорогими, но безвкусными пейзажами, которые любила мать.

Евгения Аркадьевна Захарова сидела в кресле-качалке посреди зимнего сада, залитого мягким послеполуденным светом. Она была окружена морем зелени и цветущих орхидей, которые стоили, вероятно, как годовой оклад ее мужа. На ней был шелковый халат нежно-розового цвета, ее волосы, тронутые сединой, были уложены в легкую, слегка старомодную прическу. Она что-то читала в глянцевом журнале, но, услышав мои шаги, подняла глаза. Ее лицо озарилось улыбкой.

— Виктория! Дорогая! Ты не предупредила! — она отложила журнал и протянула мне щеку для поцелуя. Я покорно наклонилась, уловив облако тяжелого аромата. — Какая прелесть! И торт? От «Эклера»? Ты всегда знала, как сделать маме приятное.

— Просто заехала повидаться, — сказала я, ставя коробку на столик из резного стекла. — Соскучилась.

— Ах, как мило! — она захлопала в ладоши, как девочка, ее внимание уже переключилось на коробку. — Сейчас закажем чай. Рассказывай, что новенького? Как дела у Александра? Я видела в газете, что он был на открытии новой клиники в Заречье. Такой важный, такой красивый! А ты была с ним? Нет? Жаль. Тебе надо чаще появляться на публике, дорогая. Держать марку. А то эти сплетницы из клуба все шепчутся, что вы живете раздельно. Чушь, конечно. Правда же, чушь?

Ей были важны внешние атрибуты: положение дочери, ее наряды, светские сплетни. Она хотела обсуждать моду, последние скандалы, покупки. Мне же нужно было просто отбыть повинность, поддержать этот пустой разговор ровно столько, сколько требовалось приличиями.

— Все хорошо, мама. Александр очень занят. Да, мы были на том открытии, просто фотографы не поймали, — я солгала легко, автоматически. — А что нового у вас? Как папа?

— Николай? — она махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Вечно на работе. То дежурства, то какие-то консилиумы, то бумаги дома допоздна разбирает. Живет в своем кабинете, как монах в келье.

Мы поговорили минут десять. Говорила в основном она: о предстоящем благотворительном аукционе, о новой коллекции опаловых украшений у Картье, о скандальном разводе в семье Лихачевых. Я слушала, изредка вставляя нейтральные реплики. Обсуждение сплетен и моды, очевидно, было тем единственным языком, на котором она могла общаться с дочерью. Попытки свернуть разговор на что-то еще — на ее занятия садом, на здоровье отца — она мягко, но неуклонно сводила на нет, возвращаясь к светской хронике. Я не стала настаивать. Наша беседа была пустой и легкой, как воздушный шарик, и в этом не было ничьей вины, просто мы были абсолютно разными людьми, и моя нынешняя личность лишь подчеркивала эту пропасть.

Я слушала ее, поддакивая в нужных местах, думая о своем. Их брак и вправду был странным явлением. Две противоположности: он — погруженный в работу, скромный, честный лекарь; она — капризная, жаждущая внимания и роскоши светская львица. И тем не менее они держались вместе десятилетиями. Возможно, в этой связи был какой-то невидимый стержень, какая-то странная, взаимовыгодная сделка, которую они сами до конца не осознавали.

Через десять минут, исчерпав запас светских новостей и выслушав подробный разбор недостатков нарядов всех ее подруг, я с облегчением заметила, как в дверях зимнего сада показалась фигура отца. Он был в домашней одежде — простые брюки и рубашка с закатанными до локтей рукавами.

— Вика приехала, — сказала мать, как будто объявляя о редком явлении природы.

— Вижу, — отец кивнул мне. — Загляни ко мне в кабинет, когда освободишься.

— Она только приехала, Николай! — запротестовала мать. — У нас столько всего для обсуждения!

— Ненадолго, Женя, — ответил он мягко, но твердо. Мать надула губки, но смолчала.

Еще через пять минут я с чистой совестью смогла откланяться. Я пообещала матери вскоре приехать на обед с Александром (обещание, которое я, разумеется, не собиралась выполнять), и направилась в отцовский кабинет.

Комната была его святилищем. Книги везде: на полках от пола до потолка, на столах, даже на подоконниках. Не кристаллы памяти, а настоящие, бумажные фолианты по медицине, анатомии, истории целительства. Пахло старыми страницами, чернилами и деревом.

Николай стоял у небольшого столика с графином и двумя стаканами.

— Присаживайся. Устала? Чай? Или… — он запнулся, его взгляд задержался на мне. — Может, чего покрепче? У меня есть неплохой виски. Недавно подарили в больнице.

Вопрос был рассеянным, привычным, почти риторическим. Прежняя Виктория терпеть не могла крепкие напитки, предпочитая сладкие ликеры или шампанское.

— Виски. Да, пожалуйста, — ответила я, опускаясь в кожаное кресло у камина, в котором, несмотря на теплый день, тлели угли.

Николай молча налил два пальца янтарной жидкости в тяжелый хрустальный стакан, подошел, протянул его мне, затем налил себе. Он сидел напротив меня, держа свой стакан, и его карие глаза были прикованы к моему лицу.

— Ты изменилась, Вика, — произнес он наконец. — Изменилась до неузнаваемости.

Я сделала глоток виски. Тепло разлилось по груди, резкий, дымный вкус был знакомым и приятным.

— Люди меняются, папа.

— Не так. Не за несколько дней, — он отпил из своего стакана, не отрывая от меня взгляда. — Ты раньше при виде крови бледнела, а вчера ассистировала при извлечении обломка с некрозом и накладывала швы так, будто делала это всю жизнь. Ты, которая с матерью раньше только о нарядах и сплетнях могла говорить час кряду, сегодня сбежала от этого за пять минут. И вот сейчас ты просишь не сладкого ликера, не игристого вина, а виски. И пьешь его так, будто делала это много раз.

Николай сделал паузу.

— Можно было бы подумать, что тебя подменили. Что в твоем теле теперь кто-то другой, — он произнес это без тени иронии, совершенно серьезно. — Но ты помнишь Сократа, помнишь те летние вечера, книгу по анатомии, которую я тебе подарил, и как ты тогда назвала ее «скучной макулатурой». У тебя есть воспоминания моей дочери. Все, до мельчайших деталей. Но ты — не она.

Николай выпил остатки виски и поставил стакан на столик. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Он ждал.

Глава 13. Откровения

Я не ожидала, что вопрос будет поставлен так прямо. Впрочем, я уже размышляла некоторое время над таким поворотом событий. Возможность эта приходила мне в голову не раз, особенно в те ночные часы, когда ложная память Виктории смешивалась с моей собственной, создавая мучительный вихрь из двух жизней.

Прятаться дальше было бессмысленно. Он не был моим врагом. Он был единственным человеком в этом мире, чью реакцию я могла предсказать с долей уверенности, основываясь не на сюжете романа, а на его собственном характере — честном, чуждом светским предрассудкам. Риск был огромен, но альтернатива — потерять потенциального союзника и продолжать играть эту изнурительную двойную игру — казалась еще хуже.

Я сделала еще один глоток виски, давая жидкости медленно согреть горло, и поставила бокал на столик.

— Ты прав, папа. Я не совсем та Виктория, которую ты знал, — начала я. — Но я и не чужая душа в ее теле. Это сложнее. Ты слышал когда-нибудь легенду про артефакт, способный переносить души через вселенные?

Я видела, как он медленно кивает.

— Слышал. Теория множественности миров и возможность перехода между ними с помощью артефактов невероятной силы — это одна из малоизученных, но существующих областей магофизики. Большинство считает это фантастикой, но некоторые случаи… некоторые труднообъяснимые случаи списывают на подобные явления. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что со мной произошло нечто подобное, — сказала я. — Я прожила целую жизнь как Виктория Захарова-Воронова. Александр встретил другую на деловом ужине, который будет завтра. Изменил, потом публично унизил меня. Затем разорил нашу семью, обанкротил «Захаро-Медикал». Мать не выдержала позора и умерла. Ты… тебя уволили из клиники при невыясненных обстоятельствах.

А мне пришлось уехать в глухую провинцию и работать простым подлекарем в земской больнице, чтобы хоть как-то выжить.

— Там, в этой глуши, я и научилась настоящей хирургии. Старыми инструментами, без артефактовобезболивания. Резала, зашивала, вправляла кости. Потому что иного выхода не было. Потому что люди болели и умирали, а я была единственным, кто мог хоть как-то помочь.

Я замолчала, давая ему переварить сказанное. Его дыхание стало чуть слышным, прерывистым.

— А потом, — продолжила я тише, — случилось нечто. В наш захолустный городишко забрели двое. Маги. Не знаю, кто они были, за что боролись. Они сошлись в битве прямо на площади, я случайно оказалась слишком близко. Один из них был смертельно ранен. И перед тем, как умереть, он активировал что-то — маленький медальон, который висел у него на шее.

Произошел выброс энергии, и следующее, что я помню — я проснулась здесь. В своем теле, но несколькими годами раньше. Со всей памятью о той, прожитой жизни.

Он сидел не двигаясь, выискивая во мне малейшую фальшь, следы психоза, бреда.

— Это… невозможно, — выдохнул Николай.

Я замолчала, опустив глаза на свои руки — молодые, ухоженные, не такие, как были у меня раньше.

— Поэтому я изменилась, — закончила я. — Потому что я уже всё это проходила. Я знаю, к чему ведут мои старые ошибки. Знаю, что будет с нами всеми, если я ничего не изменю. И я намерена изменить всё.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Николай сидел, откинувшись на спинку кресла, его лицо было бледное. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство перед собой, переваривая услышанное. Я видела, как в его глазах мелькают отблески воспоминаний, обрывки разговоров, отдельные детали, которые теперь, наконец, складывались в чудовищную, но логичную картину.

— Это… невозможно, — прошептал он снова.

— Я могу доказать это, — сказала я спокойно. — Фактами из будущего, которые касаются тебя и семьи Захаровых. О которых я не могла знать.

Он молча кивнул, давая мне продолжить.

— Через несколько дней, — начала я, — к тебе в клинику поступит пациент. Мужчина, около пятидесяти лет, с жалобами на сильные боли в пояснице. Его будут лечить стандартными противовоспалительными заклинаниями, диагноз — радикулит. Но боль не пройдет. Через месяц он вернется с температурой и кровью в моче. Только тогда кто-то догадается сделать углубленное сканирование почек. Обнаружат опухоль. Но будет уже поздно для магического лечения. Операцию будет проводить приглашенный манипулятор из «Гиппократа». Во время вмешательства произойдет непредвиденное осложнение — магический коллапс поля из-за несовместимости артефактов хирурга и анестета. Пациент умрет на столе. Это станет громким скандалом. Жена покойного обвинит во всем именно тебя, Николая Захарова, как лечащего врача, поставившего первоначальный неверный диагноз. И хотя формально вину признают за хирургической бригадой, твоя репутация будет серьезно подорвана. Начнется внутренняя проверка. Тебя отстранят от сложных случаев.

Я говорила, не отрывая взгляда от его лица. Я видела, как он замирает, как его глаза расширяются. Этот случай действительно должен был произойти. В романе о нем упоминалось вскользь, как об одном из эпизодов, подточивших авторитет отца перед тем, как грянул крах.

— Еще, — продолжала я, не давая ему опомниться. — Твой старший брат, дядя Миша. Через два месяца у него случится инсульт. Не сильный, но он на время потеряет речь. Врачи скажут, что это следствие гипертонии и стресса из-за проблем на бирже. Но настоящая причина будет в другом. Он тайно, уже полгода, принимает нелегальный усилитель дара, чтобы сохранить контроль над семейным советом. Препарат вызовет необратимые изменения в сосудах головного мозга. После инсульта он выйдет из дела, продав свою долю в «Захаро-Медикал» анонимному покупателю. Через год станет известно, что этим покупателем была подставная фирма, связанная с холдингом Воронова.

Николай вскочил с кресла. Он прошелся по кабинету, его шаги были резкими, нервными. Он подошел к окну, отвернулся, стоя ко мне спиной. Его плечи были напряжены.

— И наконец, самое личное, — сказала я совсем тихо. — Ты хранишь в нижнем ящике своего рабочего стола в больнице маленькую шкатулку из черного дерева. В ней — серебряный медальон с портретом молодой женщины. Это та, с которой ты познакомился в академии, до встречи с мамой. Она умерла от редкой формы магической лихорадки на последнем курсе, у нее не было денег на хорошего лекаря. Ты никому никогда о ней не рассказывал. Именно из-за неё ты решил стать обычным лекарем, лечить всех, независимо от их статуса.

Он обернулся. Лицо его было искажено такой болью и таким потрясением, что мне стало физически тяжело смотреть на него. В его глазах стояли слезы, которые он не позволил себе пролить.

— Зачем? — вырвалось у него хрипло. — Зачем ты всё это рассказываешь мне? Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты мне поверил, — ответила я просто. — Потому что мне нужен союзник.

Николай Захаров сидел, опустив голову. Плечи его слегка содрогались. Когда он поднял лицо, на щеках блестели следы влаги, которую он даже не пытался скрыть. В его глазах не было страха или отвращения. Там была боль, бесконечная, глубокая боль отца, который только что услышал исповедь о будущих страданиях своего ребенка — страданиях, которые уже произошли в каком-то ином потоке времени.

— Боже мой, Вика… — его голос сорвался на хриплый шепот. — Что они с тобой сделали? Что он с тобой сделал?

Он говорил не о магах или артефактах. Он говорил об Александре.

— Он сделал то, на что был способен, — холодно ответила я. — А я позволила ему это сделать. Потому что была глупа и слепа. Но теперь я здесь. И я не намерена повторять прежних ошибок.

Он встал, прошелся к камину, оперся рукой о мраморную полку, глядя в угасающее пламя. Его спина, обычно прямая, сейчас казалась согнутой под невидимой тяжестью.

Он обернулся ко мне. Его лицо было суровым, но решение в его глазах уже созрело.

— Я верю тебе, — сказал Николай просто. Он сделал паузу, подбирая слова. — Что ты планируешь делать теперь?

— Сначала — вырваться из брака с Александром на максимально выгодных условиях. У меня уже есть адвокат, ведутся приготовления. Для этого мне нужно дождаться, пока он совершит одну ключевую ошибку. После этого — жить своей жизнью. Работать. Использовать то, что я умею. Возможно, здесь, в твоей клинике, если ты еще не передумал брать меня после всего услышанного.

Он резко махнул рукой, отбрасывая последние сомнения.

— Ты моя дочь. Ты пришла ко мне и сказала правду, какой бы безумной она ни была. И ты хочешь работать, помогать. После всего, что пережила… — он снова сглотнул ком в горле. — Конечно, место для тебя найдется. Я помогу тебе, чем смогу. Информацией, советом, прикрытием. А ты… — он подошел и положил руку мне на плечо. — Ты держись. Ты уже прошла через ад один раз. Не дай ему повториться. Иди сюда.

Я встала и он обнял меня. И в тот момент это было именно тем, что мне было нужно.

— Расскажи мне всё, — произнес он, отпуская меня. — С самого начала.

Глава 14. Первая часть Марлезонского балета

Вечер, когда должно было случиться основное событие, наступил точно в срок, предписанный сюжетом. Я стояла перед зеркалом в своей гардеробной, поправляя левую перчатку. Платье было как из сна — алое, тяжелое, из какой-то переливающейся ткани, которая ловила свет и отражала его тысячью мельчайших искр. Маска лежала рядом на туалетном столике. Она была бархатная, того же темно-красного оттенка, с узором из черного кружева, закрывающим верхнюю часть лица. Тщательно подобранные украшения — серьги-капли из рубинов, тонкое колье — дополняли образ.

Сегодня был юбилей в честь десятилетия основания холдинга, обставленный с помпой, достойной императорского двора: был приглашен почти весь персонал, ключевые инвесторы, главы других клиник, репортеры из ведущих магических изданий. И обязательный маскарад — глупая, изысканная прихоть, рожденная в недрах пиар-отдела.

Платье я вытащила из глубины гардеробной еще днем. Оно было куплено до моего появления здесь. Я подготовилась тщательно, потратив два часа у зеркала. Худенькая, изможденная Лика из прошлой жизни посмотрела бы на меня с удивлением: кожа сияла после дорогих процедур, волосы, уложенные сложной волной, пахли редкими маслами, макияж был безупречным, подчеркивающим яркость глаз и линию скул. Да, ужин был ловушкой, шагом к цели. Но быть красивой, самой себе напоминать, что я еще жива и способна на большее, чем роль жертвы, — этого хотелось отчаянно. Мне, Лике, давно уже не перепадало ничего подобного. Работа в больнице не оставляла места для таких развлечений.

Меня преследовала одна мысль — а что, если что-то пойдет не по плану? Мне требовалась хоть какая-то страховка. Вчера вечером, после сложного разговора с отцом, я попросила его научить меня простому, но надежному заклинанию, которое могло бы нейтрализовать угрозу на несколько минут, дать фору.

Он долго смотрел на меня, а затем кивнул.

— Есть одно подходящее. Его используют санитары, чтобы усмирить буйных пациентов, не прибегая к силе. Заклинание сна. Не требует большой силы, только точности и концентрации. Но, Вика, это вмешательство в чужую волю. Использовать только в крайнем случае.

Он показал мне жест — специфическое положение пальцев, объяснил, как визуализировать поток энергии, направленный на мягкое, но неотразимое гашение сознания. Энергетический импульс при этом должен быть минимальным, почти символическим, иначе можно навредить. Я потренировалась на нем — он разрешил, сидя с закрытыми глазами. С третьего раза у меня получилось.

— Действует. Но помни о последствиях, — сказал он, когда я использовала другое, обратное заклинание пробуждения.

Я надеялась, что этот трюк не пригодится. Но в кармане моей сумочки, зашитом в подкладку, лежала маленькая, заряженная моей энергией кристаллическая гранула — фокус для этого заклятья, позволявший усилить эффект при необходимости.

Когда я сошла вниз, Александр уже ждал в холле. Он был в строгом, идеально сидящем смокинге, его лицо под черной полумаской было так же холодно и отстраненно, как всегда..

Дорога в отель «Империал» заняла около двадцати минут. Мы сидели на заднем сиденье черного, дорогого такси с тонированными стеклами. Я смотрела в окно на мелькающие огни ночного города, собираясь с силами. Нужно было сыграть первую сцену из книги, где Виктория пытается кокетничать с мужем, а он отталкивает ее с брезгливым раздражением.

Я повернулась к нему, положив руку на его колено, и наклонилась чуть ближе, чем следовало.

— Сашенька, — начала я сладким, нарочито томным голосом. — Ты сегодня такой величественный. Прямо как на портрете твоего деда-магистра в кабинете. Помнишь, ты говорил, что он основал первую частную лечебницу в городе? Мне кажется, ты его во всем превзошел.

Он не отстранился сразу, но его тело стало жестким под моей ладонью.

— Виктория, не начинай, — произнес он ровно, глядя вперед на дорогу.

— Что не начинать? — я сделала голос обиженным, слегка капризным. — Я просто говорю, какой ты важный сегодня. Все будут на тебя смотреть. И я буду рядом. Мы же красивая пара, правда?

Это было прямым эхом одной из сцен романа. Виктория в машине, нервная перед мероприятием, пыталась кокетничать и добиться хотя бы капли внимания, а он отшивал ее с брезгливостью, словно отгонял назойливую муху.

— Виктория, перестань. Сегодня важный вечер. Попробуй вести себя достойно, хотя бы раз.

Я притворно надула губы, снимая руку с его колена, и отвернулась к окну, изображая уязвленную гордость. Внутри же все было спокойно и холодно. Он сыграл свою роль безупречно. Все шло по первоначальному сценарию.

Отель «Империал» был одним из самых роскошных в городе, образцом техномагической архитектуры, где старинный фасад сочетался с внутренней начинкой из саморегулирующихся систем и артефактов комфорта. У нас с Александром, разумеется, были забронированы два смежных номера-люкс на втором этаже — для проформы и для возможного отдыха после бала.

Бальный зал отеля был превращен в подобие венецианского карнавала. Гирлянды из искусственных цветов, маски-личины, развешанные по стенам, приглушенный, таинственный свет. Музыка — живой оркестр, играющий что-то плавное, старомодное. Толпа гудела — здесь были все: топ-менеджеры холдинга; инвесторы; приглашенные главы других клиник, обменивающиеся с Александром кивками, полными скрытого соперничества; репортеры светской и деловой хроники, сновавшие между гостями, как акулы.

Александр почти сразу растворился в этой толпе, как и было предписано. Он пошел к группе инвесторов, его осадили с поздравлениями, вопросами, предложениями. Меня он бросил у входа, даже не попрощавшись. И это было идеально. Я вздохнула с облегчением — теперь я была свободна.

Я взяла бокал с игристым вином с подноса у проходящего официанта и начала медленный обход. Мне нужно было найти Кристину и оценить обстановку. Группы людей перетекали друг в друга, я ловила обрывки разговоров о новых артефактах, биржевых котировках, скандалах в медицинском совете. Я улыбалась знакомым дамам из высшего общества, отвечала на их восторженные комментарии о моем платье односложными, светскими фразами, и все это время мои глаза искали.

И я нашла ее. Она стояла чуть в стороне от основной толпы, у высокой вазы с экзотическими цветами, и выглядела потерянно. Кристина Соколова. На ней было платье очень похожее на мое. Тот же кроваво-красный оттенок, похожий фасон, та же длинная юбка. Но, присмотревшись, разница была очевидна. Ткань ее платья была проще, без того сложного переливчатого блеска, покрой — чуть грубее, словно сшитый на скорую руку или купленный в не самом дорогом магазине. И маска у нее была похожей, но явно дешевой, карнавальной. По сюжету это должно было служить оправданием, почему Александр спутал её со мной.

Ко мне уже подходили знакомые дамы — жены партнеров Александра, светские знакомые Виктории. Я включила автоматическую улыбку, завела пустые разговоры о погоде, последних коллекциях, сплетнях. Все это время я краем глаза следила за Кристиной. Она пыталась с кем-то заговорить — видимо, с коллегами по работе, — но держалась на расстоянии, ее ответы были короткими, она то и дело поправляла маску, словно пытаясь спрятаться.

И вот она, набравшись смелости, направилась ко мне. Я видел, как она пробирается сквозь толпу, ее взгляд прикован ко мне с выражением смешанного восхищения и неуверенности. Она остановилась передо мной, когда круг болтающих дам ненадолго разомкнулся.

— Госпожа Воронова, — тихо произнесла она, слегка склонив голову. — Добрый вечер. Вы… выглядите потрясающе.

Я остановилась, позволив своему взгляду медленно, с легкой снисходительностью скользнуть с ее головы до ног. Я должна была вести себя холодно, как предписывал сюжет.

— Добрый вечер, — ответила я, не изменяя выражения лица. Мой голос прозвучал холодно. — Спасибо. Вы тоже… постарались.

Ее щеки под маской покраснели. Она поняла скрытый смысл фразы.

— Я… я не хотела… платье просто похоже, — залепетала она, смущенно касаясь ткани на плече.

— Не имеет значения, — я отпила из бокала, давая понять, что разговор окончен. — Приятного вечера, Кристина.

И, не дожидаясь ее ответа, я плавно развернулась и отошла к другой группе гостей, оставив ее стоять с раскрасневшимся от смущения лицом. По сюжету, после этого Виктория должна была уйти, и Кристина оставалась в одиночестве, чувствуя себя униженной. Я выполнила свою часть.

Я заняла позицию у высокого стола с закусками, откуда был хороший обзор на ту часть зала, где крутился Александр. В руке у меня был бокал с шампанским, который я лишь изредка подносила к губам. Мои глаза неотрывно следили за его бокалом.