Рим на Земле. Ненаучная фантастика в области литературы

Часть первая

(21)

Ночью майской, на улице N…

А что расскажу тебе я в создавшейся ситуации? Не скрою, лекарство под названием «Nocturno» стимулирует меня писать. О Москве, Крылатском, «дипломатическом» районе, Чертаново, где были курсы по подготовке в иняз… Пьяная от таблеток, которыми лечила решение об эмиграции, я проскочила диеты, курсы, экономические предотъездные микромахинации по защите от квартирных воров при условии их (воров) попадания внутрь квартиры – смех сквозь слёзы и слёзы – мне тогда везло. Позвонила тебе, что вылетаю в Израиль, и купила золотистую зажигалку на память. 50 рублей были хорошими для меня деньгами, могла купить, допустим, хорошие туфли…

Я любила тебя на всю жизнь и хотела плакать, задаваясь вопросом, заправишь ты эту зажигалку потом или выбросишь. Мама ушла по делам, подсунув мне «Раковый корпус» Солженицына. И я позвонила тебе с опозданием. Причём тут методика астролога Сениуса?

Я просила у тебя аудиенции, я молча взяла бы у тебя «Столичную» сигарету (я не курила тогда) и ушла.

Потом я наплела тебе, что поехала в Израиль на две недели, вернулась… Ты «посеял» меня в Москве. Потом думали, сколько стоило позвонить из Хайфы в Москву часа на два… Как много ты рассказывал, что теряешь друзей, мне, своему биографу.

Фраза «разговор обо всём на свете» как бы предусматривает увлечённость, то, что «стороны» не могут наговориться. Этого-то не было, с его стороны, но говорили мы, как стало понятно по прошествии лет, обо всём на свете.

В незапамятные те времена определённый культурный уровень предоставлял возможность болтать о мирах.

Смею верить, я доставала этот уровень.

Я звонила и спрашивала: в каком случае по старой русской орфографии писалось «миръ», а в каком – «мiръ»? Что такое тавтология? Что такое скальды?

Это был единственный русский поэт, на которого мне не хватало русского языка.

Который курил «Пэлл-Мэлл» и «Парламент» и не мог курить «Ротманс» – это были (уже в Израиле) мои любимые сигареты. Который тогда в Москве собирался менять семинар, уходить от Анатолия Виноградова, т. к. тот путал фамилии.

У которого в подперестроечные времена был видик – редкость. На последних партах в старших классах все сидели пьяные.

Однажды я прочитала в каком-то юношеском журнале статью об ЛСД. И заявила с умным видом по телефону: «Когда человек колет ЛСД…».

Речь шла о видении звуков и Набокове…

«ЛСД не колют, – сказал Д. Н., – его на сахар капают».

А коробок анаши стоил 50 рублей.

А футболка на фотографии в «Вечерней Москве» была красной.

Но зато о рассказе Набокова «Условные знаки» – это я принесла новость на хвосте.

Это была единственная новость.

…Я сняла с себя кожу, вынула душу и оставила зажигалку в телефонной будке по дороге в Шереметьево.

Просила ведь папу пожелать мне вернуться в Россию. Не пожелал ничего, боялся за меня.

А я буду писать книгу в дурдомовской пустой столовой. О Денисе Новикове. Мне всё равно.

Новый день в дурдоме. Оказывается, тот старик не женится на своей молодой подруге – а просто так. Её отец – водитель такси – сутенёр, мать – проститутка, а как может быть иначе, гм? А она – подруга – украла у него – жениха – 250 шекелей. «Жениху» под 70, он толст до ужаса.

Расстояние до этого всего – в парсеках. Гремят уборщицы, я курю последние сигареты… Там, в Москве, может быть, ты бы меня отправил покупать сигареты.

(22)

Давай молчать с тобой на равных…

В психушке есть ещё Сапир.

Я себе представляю, что творилось во ВНИИ НП в «сталинское время». И тебе – «надо», и тебе – «нельзя», и тебе…

Институт Нефтяных Пауков.

Он консультировал на немецком, русском, польском… Отдыхали и смеялись. И она взяла у него сигарету при всём ВНИИ НП – это был Натан, её разводной муж, они оба были из Катовице. Это знали все. А потом – я.

А ей всё равно было и не до дочери, и не до Арсения Тарковского, не до всего и всех. «Зеркало». Рахель. Апикорус.

А в психушке ещё лежит наркоман Элиягу. У него два сына в армии, офицеры, а сам он прыгал с 8-го этажа. Рамбам1. Тира2.

Начальница над уборщицами, Мазаль, угостила меня чаем с лимоном. Лимон я засыпала сахаром и догрызла.

Непонятно – в суд подам.

В 1989 году я пыталась жить твоей жизнью. Выражалось это в поездках в театры с цветами (есть на это средства) и звонках тебе по телефону. Ненадолго к тебе «на периферию сознания». Откуда я могла знать твоё сознание?.. Я и написать-то толком ничего не могла, пользы – ноль, любви – истерика. Кому это надо во всей-то дозе. А в малых – звонки.

(23)

Коль разговор утратил смысл…

Как я хочу в литстудию «Рим на земле»!..

А потом наркоман Эли рассказывал про призыв Рафуля, а кавказец Лёва, молодой парень, рассказывавший до того про «экономический бизнес», отпускал солёные шутки на иврите, а с Равиталь мы подружились.

Часть вторая

ЛИЦЕВАЯ СТОРОНА СОЛНЦА

(1)

Призыв Рафуля был в 1974—1979 годах после войны Судного дня, типа суворовских училищ. Наркоман Эли – из района Лода. Буйное отделение…

А ещё я снижаю количество сигарет за день.

(2)

Ради неба или ради

Хлеба и тщеты земной?

Или Кошация приедет, или я к ней… О старом, о странном, о безбольном, о вечном (это Гумилёв).

Остальное приложится.

Я смотрю на мир из окна. И на уборщиц – зная, что не вернусь к кошмару этой профессии.

Наркоман Элиягу опять рассказывал, как бросался из окна от наркотиков и жизни. Он упал на ноги. Ему зашили бедренную артерию и ярёмную вену. Если я не ошибаюсь в анатомии. А потом, разумеется, в психушку.

Мне ещё предстоит понять – теперь я «сырой мансарды постоялец». Книги, книги, книги.

(3)

Куда ты, куда ты? Ребёнка в коляске везут

И гроб на плечах из подъезда напротив выносят…

Спаси, звезда, от звёздной пыли, звёздного пыла, звёздной горести, звёздной болезни. Научи, звезда, как выжить Гению во Вселенной.

В этой ситуации.

Я так предчувствую, что я на верном пути.

У поколения Второй мировой войны была своя тайна, и носил эту тайну Арсений Александрович Тарковский, корреспондент той войны, не прославившийся своей поэзией.

В клубе «для свободного времени» я встретила Шимона. Шимон 8 лет в больнице, и у него таблетки артан (корректор) вызвали привыкание. Точнее, тоже наркоман. Таблетки сушат ему горло, и он всё время пьёт напитки. Это дорого стоит. Мать его ещё жива, у неё есть сиделка, а отец умер в 80 с лишним. Когда-то у Шимона была подруга – кибуцница, а раньше (или позже) денег у него было много, и он тратил их много и бесконтрольно – пока их больше не осталось.

Вот так. Шимон подарил мне зажигалку.

К Кошации.

Часть третья

ДЕЖАВЮ, ИЛИ ЧТО-ТО ДРУГОЕ

(1)

Чего только нет на земле.

Другая квартира. Другая жизнь. И история Грузии. И многое другое. Процесс снятия с дозы, например.

Чем это заменить? Не заменишь. Получилось всё.

И книга.

Рим на Земле.

И так как нет бывшего – Шуры – Кошация и подарила мне клетчатый не то пенал, не то косметичку.

Дарьи Донцовой начиталась я, что ли?

Но очень хочется, чтобы книга моя была искромётной, популярной, известной…

Оригинальным путеводителем по Израилю, в конце концов. Для граждан и не-граждан. Для Поэтов и не-Поэтов.

А вообще я обустраиваю новую квартиру. Смех сквозь слёзы и стихи. В прозе.

Можно выжить и сохраниться.

Нормальная жизнь, в общем-то. Только с одним мобильником. Который у меня.

Сижу дома, прислушиваясь к каждому шороху.

Суббота.

Стирка, готовка. Редакция и книга.

Стихи. Посвящения. Планы на новую публикацию.

Автобусы и магазины.

Нормальная жизнь.

Из записной книжки – фразы, пришедшие на бегу. Принцип защиты учителя – защита от состояния «Ивана, не помнящего родства» – самого страшного состояния ученика. Самого страшного состояния вообще, можно сказать.

Всенепременно придёшь в норму от кофе с молоком и собственноручно сваренного домашнего супа. Телевидение и ключ от дома. Так и лечат мозги, а не чёрт-те чем и чёрт-те у каких должностных социальных лиц. Плевать мне на израильские официальные порядки.

…Из автобуса медленно выползает глубокая старуха-марокканка с яркими медно-рыжими волосами, выбросив перед собой плетёный мешок.

(2)

А когда – когда-нибудь – как в воду,

И тебя потянет – в вечный путь…

Бабка Рахиль. Химичка. Завлаб. Фридман-Потольская. Она ругалась научными терминами и гениально мыла посуду. Она и меня научила, с кошмарными скандалами, гениально мыть посуду.

Посудной пастой – амой. Ама разных цветов: жёлтая, белая, голубая. В ведре 18 кг. И ведро – мне. Для чего-нибудь полезного и интересного. Теста «утопленник», например. Звучит страшно, но очень вкусное тесто.

Где бы наскрести 80 шекелей?

Прихожу домой после редакции и клиентки. Его нет дома, и всё бы хорошо, но через час я нахожу какой-то полицейский ордер на обыск на совсем незнакомое имя.

На мой единственный у нас мобильник звонят его друзья. Двадцать минут первого, ничего не понятно. Мой день рождения, отмеченный нами днём.

Господи, Господи, как это понимать?

Жили, воевали, голодали,

Умирали врозь, по одному.

Я не живописец, мне детали

Ни к чему, я лучше соль возьму.

Из всего земного ширпотреба

Только дудку мне и принесли:

Мало взял я у земли для неба,

Больше взял у неба для земли.

Буду ждать его домой.

И мыть посуду амой.

Полвторого. Телефонный звонок. «Я в компании. Мы за тебя пьём».

Да сколько угодно! День рождения продолжается. Полицейский документ кто-то из приятелей у нас забыл.

Нормальные люди, нормальная жизнь.

«Пророчество, индюшество…» – Кошация.

К Кошации.

Я лучше соль возьму.

И пойду делать котлеты. Куриные. Вот.

(5)

Я обнаружила, что я – полнейшая недоучка.

Ну, филолог. И то – слабый.

И всё. Никаких энциклопедических знаний, на которые успешно произвожу впечатление. В принципе, только язык неплохо подвешен. Даже очень. Но я не знала даже того, что Грибоедов похоронен в Тбилиси.

А его рассказы о грузинской истории и литературе… Не Грибоедова, а моего мужа.

Стиль бабки-химички.

А она была – Марина Цветаева. Была.

И любила – Тарковского. А как можно было ей – его – не любить? И любить, и не любить – нельзя было.

(6)

Город Лидий когда-то

В Малой Азии был…

Книга Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». 1937 года издания. С картинками художника Зича. На той квартире, у его семьи.

Нино Кападокиели, крестившая Грузию крестом из виноградной лозы. Корона царицы Тамары и золотой и художественный фонды, вывезенные Эквтиме Такаишвили в 1917 году во Францию, – он там нищенствовал и не продал ни одной ценной вещи. Потом всё это было возвращено законной юридически власти.

Ни у кого в современной русской израильской литературе нет экскурсов в историю Грузии. Вот.

Прочтите по-другому стихи Марины Цветаевой. Она писала любовную лирику, адресованную сразу нескольким мужчинам, и не зная, какая строка – кому. (За исключением более редких и озаглавленных посвящений). Прочтите «Не суждено, чтобы сильный с сильным…».

Если бы это писала моя бабка, оно было бы адресовано одновременно её разводному – Натану – и прообразу Константина Радзевича. И ещё тому, в кого была всю жизнь влюблена мать. Судя по её взглядам на актёров, это был человек, похожий на Вертинского, а может, и Вертинский – платонически.

Каша. Вот такая и была Цветаева – как моя бабка Рахель. Ругалась юридическими и медицинскими терминами. Могла определить страшных алкоголиков конца двадцатого века – «духИ пьянствуют»… Болела диабетом, не то панкреатитом (бабка – диабетом). О музыке и говорить нечего. (Только меня – не имеющую абсолютно никакого музыкального слуха – и оставили абсолютно безграмотной музыкально. Путаю Баха с Шубертом, кроме шуток. И то, меня просто пожалела педагогиня музыкальной школы, куда, естественно, меня притащили в семилетнем возрасте. Я этого не помню, но она убедила маму и даже бабку не истязать ребёнка, из которого точно музыканта не получится, даже очень плохого музыканта. Вечное ей спасибо, мне и так хватило спартанского воспитания с лихвой).

И спартанца, поднятого на щит, до сих пор не покорили. Не задушишь, не убьёшь. Тьфу-тьфу.

Цветаева «вешалась» ДО ТОГО – несколько раз – мистифицировала. Предаваясь политическим авантюрам.

Кто об этом теперь знает?..

Дневники и были закрыты Алей.

А когда Цветаева повесилась, бабка была в Самарканде в эвакуации. С прабабкой, Потольской. Потеряла дочь Ирину.

О которой не упоминала мама, обладавшая атавистической пуповиной. Рождённая потом.

Какие у меня с ними были плохие отношения!

Как я сейчас зауважала свою бабку Рахель! Прятавшую во ВНИИ НП Тарковского…

Втихаря и явно ездившую в Израиль – аж до Шестидневной войны. Пока не пришлось выбирать между Натаном и Тарковским. Пытавшимся отравить Сталина на своей даче?..

Ох, та дача. Тарковское осиное гнездо, с запахом жёлтой хвои и осиного мёда.

«Был язык мой правдив, как спектральный анализ,

А слова у меня под ногами валялись…

<…>

Но зато не унизил ни близких, ни трав…»

Часть четвёртая

ПО СЧЕТАМ

(1)

Ладно. Не жить. Выживать. Из ума.

С вавилонянами бог.

С нами – природная милость – зима,

Порох и чертополох.

Канувший в Лету Денис Новиков. (Гаййй Фридман что-то слышал…) Всё-таки я сдержала данное ему слово: я пишу о нём книгу. Биограф.

Третий раз обнаруживаю себя замужем и только потом очухиваюсь. Повезёт ли?..

Разводной муж бабки Натан Кармели в годы Второй мировой летал в советском небе. «Второй Покрышкин», потом польский дипломат, въехавший в Израиль как польский еврей.

В советском небе, правда, он был уже разведён с бабкой и женат на своей Мирьям. Она его и похоронила. От неё я об этом и узнала по телефону в качестве безличного оператора телемаркетинга.

А в бабкином доме, ассоциации ради, были зелёные, вышитые зелёным, жёлтым и красным «покрышки», т. е. покрывала. И я видела эту ткань, в его машине. В память о бабке, которая любила Тарковского.

Я узнала эти покрышки, а также бабкину лабораторную привычку наклеивать обмылок на новое мыло. Но значения не придала.

Он не был моим дедом.

Но он был моей любовью.

Задолго до любви к мужу, грузинскому интеллигенту с двумя высшими образованиями, дозой, невероятной защищённостью и спокойствием, от него исходящими… Всю жизнь мечтала замуж за мента.

Только вот я – недоучка. Ни тебе филолог, ни тебе биолог, ни тебе… Чёртовы экономические причины.

От пачки клонекса (разрешённого по рецептам чёртова галлюциногена) до пачки клонекса мы успели переехать в трёхкомнатную квартиру с двориком. Злая табачница, у которой я покупаю развесной табак и специальной машинкой набиваю сигареты, подарила мне замшевую юбку и две ночные рубашки. А ещё я нашла покрывало на кровать.

Бывший мой муж-алкоголик женился на рыженькой. Алкоголичке. И медленно оставляет меня в покое.

И прибавляется денег, хоть чуть-чуть, медленно расширяется бизнес, скоро Новый год. Свиньи.

В косметической фирме «Орифлейм» я заказываю шикарную свинью-копилку (невоплотившуюся мечту моего детства). Для монет и банкнот. И поздравляю всех с Новым годом.

Люся подарила мне ёлочку из пластика – первую за пятнадцать израильских лет. Ёлочку. Раз так, я купила шесть разноцветных шаров и гирлянду. А муж повесил на неё конфету.

Мтацминда – святая гора. Там похоронен Грибоедов и мать Сталина.

Бабка-химичка изобрела нитхинол. Сама и придумала название. Это было и есть средство для мытья окон.

А мыла окна мама. И заклеивала на зиму. А когда я подросла, я своё окно с грехом пополам мыла, но на заклейку меня не хватало.

Тут я начала писать. В десятом классе. И писала в перчатках. На холоде творческий процесс эффективнее. Дубела от мороза за письменным столом.

В Израиле же появился Дар. Открылся.

(2)

Не суждено, чтобы равный – с равным.

Так разминовываемся – мы.

Натан приехал в Москву к бабке во ВНИИ НП в кошмарные тридцатые. Прекрасно говоря на русском, отвешивая красивым женщинам польские комплименты, специалист на немецком уровне, тем не менее заорал благим матом: «ВНИИ НП, а посуду мыть не умеете!!!». И разбил штативов восемь.

Тогда молодая завлабша сказала: «Я?!». Перемыла все пробирки, колбы и реторты и взялась за стенки вытяжных шкафов, размышляя, он ли это, её ли Натан. Времена тогда менялись быстро и до неузнаваемости – и люди с ними. Похож очень. Но еврей в эти годы в Германии? И что за Мирьям? С Мирьям он долго говорил на иврите и идиш, а потом взял и женился. Так он рассказывал. И ещё о планах ехать в Палестину.

Когда я с ним познакомилась, он был стар, высок и прекрасен. Тогда я ещё ненавидела мёртвую бабку. Он поставил мне прекрасный иврит, научил объедаться (поснимал мамой заложенные комплексы одним махом) … Ради него я искала Цветаеву и «Мастер и Маргарита» на иврите. Из-за него я бросила ненужную и невозможную учёбу на учительницу биологии. Потеряв его, я попала в психушку. Узнав об этом, он умер.

Как-то, сидя на берегу моря и открыв двери машины, мы разговаривали пять часов подряд. Подъехав к дому, я обнаружила, что потеряла там босоножку. На следующий день он поехал искать её и нашёл. В своём возрасте. Польский дипломат и немецкий химик. Израильский Национальный герой.

У поколения Второй мировой войны была своя тайна, и носил эту тайну Арсений Тарковский.

(3)

Тайна была – всяких военных разработок ВНИИ НП. Втихомолку институт этот звали институтом Научных Пауков. Что-то они там типа нефтяной паутины делали, каких-то страшных существ или вещества. Вот и пользовались покровительством верхов, точнее, их не тронули. Вот и тронулась бабка, когда я уже родилась. А в разгаре своей карьеры… эта крыса, эта бешеная Марина Цветаева периодически ездила в Израиль. Во время Шестидневной войны она там застряла.

На неделю. Натан подарил ей военную, на иврите, записную книжку. А она там записывала стихи. Свои и чужие. Арсения Тарковского.

Город Лидий когда-то

В Малой Азии был…

Спустя время за какие-то замашки бабка провела неделю в Белых Столбах. Вернувшись, сказала маме только: «Ой-вав-ой». На иврите. Так сказала, что больше никогда не была в психушке.

Психушка была на дому.

Мне об этом никогда не говорили, это уже мои раскопки. В меня никогда не верили. (На определённом, очень раннем этапе меня перестала интересовать вера в меня.) Но факт остаётся фактом.

«ИнтерЛингваПресс». Литстудия «РАдар». Книга «Рим на Земле».

На тумбочке Георгия стоит статуэтка женщины-ангелицы, подарок Кошации. Георгий спит, я пишу. Мы пили пино-нуар. В итоге у нас квартирант. Митя, т. е. вообще-то он Меир. Он зарабатывает девять тысяч шекелей и всё спускает на героин. Он всё время на работе, и его как бы нету, но счета платить будет легче. Вещей – одна спортивная сумка. Маленький, тихий, юморной, язвительный и обидчивый. Жалко, пусть хоть ест домашнее варево.

Исчезла Наташка Гольдберг, не дозвониться – надо ехать в Гиват-Ольгу.

А завтра – послать книгу с опубликованным посвящением колдуну Рустаму Юнусову.

(4)

Опережая на три года

Всех неформалов ВПШ,

Одну трагедию народа

Постигла юная душа.

В среде израильского русского общества с высшим образованием через пятнадцать лет алии-репатриации, а попросту говоря, эмигрантской волны, только начинают вспоминать о разновидностях своего высшего образования. И два высших моего мужа – инженерное и юридическое – становятся как-никак показателями. Статусом.

А то было – массовая истеро-депрессия. Теперь я – мусорщик. Теперь я – чебурашка. Ну, так и умрёшь мусорщиком. Или посудомоем (-кой). Мечтая о заводе, лучше электронном. Парикмахерской. А гараж – предел мечтаний. Сама – косметичка.

Правда, кормят косметические фирмы, не что-то другое.

А Георгий рассказывает мне о том, что длина стрелок на кремлёвских курантах – три метра и что христианский грузинский царь Георгий Шестой воевал с горными язычниками, а строителю монастыря в тех местах, где томился лермонтовский Мцыри, он (царь) отрезал из ревности правую руку, мотивировав это грешностью картины, нарисованной зодчим. На картине Иаков борется с Богом, и у Иакова – лицо зодчего, а у Бога – грузинского патриарха. Тогда левой рукой мастер высек из камня десницу и сам поднял памятник на купол монастыря, где и стоит он до сих пор.

– Ну да, – говорю я, – у вас культура с четвёртого века, а мы за собаками бегали.

– Вы – нет, – отвечает муж, имея в виду евреев.

А кто я, человек русской культуры, русский литератор, только-только за пятнадцать лет оживающий от израильского выживания, в результате не имея нормальной кредитной карточки?

Зато и культ еды кончился, ненормальное пожирание мяса с бывшим, Шурой, на пАру.

И я оглядываюсь назад. Вроде счастлива. Отдыхают нервы и тщеславие.

Тебя современный мир читать не будет. В смысле – весь мир. Не ты, не тот. Мир – не тот. Он не читает сплочённо. Бродскому дали Нобелевку, плюс он нашумел как диссидент, а кто его в масштабах мира читает? Единицы.

Что говорить о нас? Да то же самое. Волна известности спонтанна, она приходит в зависимости от политических обстоятельств, и ничего тут не поделаешь. А в мире тотальной безвестности, в мире «Мы» и «Полковнику никто не пишет» нужно, чтобы тебя читал твой круг. Собраны у человека на данном отрезке жизни дружбы и единомышленники, собран городской литературный мир – да-да, маленького города – вот твоя книга и событие. Дальше – заметят, не переживайте, книга того бы стоила.

А мировой славы нет у Дениса Новикова. Нет его в интернете, нет книг… Где же он сейчас?

Мир и не чихнул, потеряв в смутное время из виду Гения.

(5)

Рахель мечтала. Точнее, вспоминала. Как Натан Кармели любил русскую сирень. Замечания ей делал, причём по-русски, хотя Рахель знала немецкий. Мог бы и не позорить её перед сотрудниками.

Тем и прославится она позже в Израиле, чёртова химичка, чисто для анализа. Что химическую, что кофейную. Натан предложил ей сигарету «Европа».

«Ох, Европа», – подумала бабка. Спелый запах войны. Натан не был похож ни на кого. Он говорил ей комплименты на ухо, и она отвечала: «Уши вянут». Это было их паролем. Я унаследовала эту фразу. Я её ему говорила.

Ведь бабка была Марина Цветаева. А мама не умела писать стихи. Даже читать. Вот и стала я.

Часть пятая

PER ASPERA AD ASTRAE3

(1)

Когда сбывается прогноз…

Прошло около четырёх лет. Усилия окупили себя. Около 2 лет без героина, на таблетках – потом посмотрим, как это лечится легальными способами.

Вдобавок, сменив несколько наёмных работ в продажах, я зацепилась в медицинской страховой фирме. Зарплата по найму – копейки, но на них я умудрилась расширить косметический бизнес и одновременно завоевать непререкаемый авторитет у нарко-криминальной команды, вбухав в них массу денег, принимая их в доме круглые сутки в прямом смысле, грамотно рыча и работая от 18 до 21 часа в сутки. (Поневоле им стыдно станет, если же не станет – возможность пристыдить. Не знаю, как у кого, у меня получается.)

Потом сменился у меня босс. Этот работает меньше, менее дисциплинирован, и стало можно перевести дыхание.