Служу по России
- -
- 100%
- +
В книге использованы фотографии из архива Марфы Ямщиковой
© Ямщиков С. В., 2014
© ООО «Издательство Алгоритм», 2014
К моему читателю
Работая всю жизнь художником-реставратором и одновременно занимаясь популяризацией этого редкого, сложного, интересного труда, я никогда раньше не тяготел к мемуарному жанру. В книгах, статьях, телепередачах рассказывал о свежих, только что состоявшихся открытиях, выставках, научных дискуссиях. Но, видно, всему своё время. Годы, а главное болезнь, на несколько лет прервавшая моё общение с миром, заставили сосредоточиться на прошедшем и по-новому вспомнить тех, с кем благодаря профессии художника-реставратора довелось работать, дружить, иногда – конфликтовать. Люди это были замечательные, уникальные. Правда, кому-то они сегодня покажутся странными чудаками, но я-то рассчитываю, что меня будут читать люди, заинтересованные тем делом, которому посвятили себя герои этой книги. Для них главным в жизни стало сохранение памятников, традиций народа, а значит – сбережение его памяти.
Пожалуй, нет такого места, связанного с развитием древнерусской архитектуры, иконописи, литературы, где бы я ни побывал. Причем побывал не наскоком. Многие месяцы и годы прошли в работе с иконами, русскими портретами XVII – XIX веков в музейных собраниях Вологды, Петрозаводска, Костромы, Ярославля, Ростова, Переславля Залесского, Смоленска… Трудясь реставратором, я обычно только треть года проводил в Москве, всё остальное время – экспедиции, походный быт, ночёвки в палатках, домах-вагончиках, а случалось, и в крестьянских избах. Теперь уже знаю точно, что лучшее время жизни прошло в деревне Ерснёво, в доме плотника Бориса Федоровича Елупова, любовно и как-то очень просто сохранявшего рукотворные жемчужины Кижей.
Там, в тихих деревнях и древних городах провинциальной России, я открывал для себя, какой он – подлинный патриотизм, и начинал постигать мудрую философию народной жизни.
Я, выросший в бараке на Павелецкой набережной, лишённый наставничества погибшего в войну отца, опекаемый бабушкой, ибо мама с утра до вечера трудилась, чтобы не умерли мы с братом с голоду, сам занимался своим образованием и устройством в жизни. Мне бесконечно повезло на встречи с уникальными людьми, начиная с университетских профессоров и кончая выдающимися спортсменами, сотрудниками провинциальных музеев, одарённейшими реставраторами, плотниками, сохранявшими сокровища Кижей, блестящими русскими офицерами, кинооператорами, писателями и просто одарёнными натурами.
В политической науке я не сильно подкован, с диаматом и истматом в университете не «дружил», хотя основные марксистские труды изучил. На веру принять их постулаты не мог, ибо я из старообрядцев и незаконно раскулаченных. Большинство родичей сгинуло вдали от родимых мест. Дед по матери сидел и умер в селе Шушенском. До сих пор храню его письма с обратным адресом, который ранее помечал на своих конвертах вождь революции. Всё, чем мне довелось заниматься в жизни – реставрация, искусствоведение, телевидение и пресса, – было не благодаря, а вопреки. Известную балерину спросили: как-то стимулировала ли её творчество закулисная борьба? Недолго думая, она ответила, что иногда травля заставляла мобилизоваться, но лучше бы грязных склок не было. А мне всё время приходилось собачиться с министерскими чиновниками и дураками, приставленными к нашему делу. Каждое открытие, выставка, каталог, альбом, книга давались с кровью. Некоторые полупрезрительно называли меня везунчиком. Если и везло мне в работе, то исключительно по воле Божией. Наряду с тупоголовыми начальниками, довелось мне в те времена встретить редкостных людей. Прежде всего университетские учителя помогли мальчишке из бараков найти своё место в науке, а значит, и в жизни. В. М. Василенко, В. И. Лазарев, В. В. Павлов, Е. А. Некрасова, В. В. Филатов не только открыли передо мной мир прекрасного, но и научили родное Отечество любить. А Николай Петрович Сычёв, отправленный на 20 лет в ГУЛАГ с поста директора Русского музея, ещё до революции входивший в золотую плеяду русских учёных, целых семь лет занимался со мною в маленькой квартирке на Чистых Прудах. Во Пскове его первый ученик Л. А. Творогов, прошедший с наставником каторжный путь, многие годы являл мне пример мужества и преданности любимому делу. Родившийся инвалидом, обречённый на неподвижность, он до 83 лет оставался героем, которому любой кадет из «Сибирского цирюльника» в ноги поклониться должен. Он создал во Пскове первую в мире библиотеку из библиотек: от рукописей XII века из Мирожского монастыря до книжных собраний Ганнибалов, Яхонтовых, Назимовых, Блоков и других псковских семей. Американские и английские слависты восторгались его немногочисленными статьями, а в местном музее, да и в Пушкинском Доме зачастую посмеивались над странным калекой, играющим на костылях в волейбол и кормящим из скудной получки десятки собак и стаи голубей. Во Пскове же встретил я Л. Н. Гумилёва, приехавшего к здешним кузнецам заказывать крест на могилу матери. Встретил, подружился и до последних дней талантливейшего ученого и замечательного человека окормлялся от щедрот его. А сколько мне богатств подарили годы общения с К. Я. Голейзовским – прекрасным художником, учеником М. А. Врубеля и В. А. Серова, основоположником современного балета, как его именуют мировые словари хореографии. В той эпохе было немало людей высокой культуры и истинной интеллигентности.
Реставрацией икон я занимался целых двадцать лет. Это были самые счастливые годы. Будучи человеком глубоко верующим, я никогда не перестану славить подвиги таких подвижников музейного и реставрационного дела, как семья Федышиных в Вологде, Л. А. Творогова и Ю. П. Спегальского во Пскове, П. Д. Барановского, Н. П. Сычёва, Н. Н. Померанцева, жизни не щадивших во имя спасения духовного наследия Отечества.
Когда говорят, что музеи отнимали у церквей иконы, мне больно: я-то знаю, что такое труд музейщика. За нищенскую зарплату в течение семи десятилетий именно музейщики сохраняли наше духовное наследие, и очень многие при этом рисковали не только своей свободой, но и жизнью в буквальном смысле слова. Вспомним Барановского, который за свои убеждения реставратора пошёл в тюрьму. Но не надо забывать, что и духовенство тоже страдало – и в тюрьмах, и в лагерях. И больно, когда пытаются противопоставлять сегодня труд одних и веру других.
Я родился в Москве, но, наверное, давно бы сошёл с круга, если бы не проводил большую часть времени во Пскове, Петрозаводске, Кижах. Что такое Москва? Это конгломерат. Была бы она заштатным тихим городом, если бы не деловые ярославцы да костромичи, которые ещё в позапрошлом веке приспособили её для себя. Провинция – это чистота духовной жизни, которая всегда питала меня.
Трагичность нашей демократической ситуации в том, что каждый лишь думает, как бы побольше урвать, – и в столицах это захватило всех, а провинция сопротивляется этому, российская глубинка осознала, что без заботы о культуре мы просто погибнем. Да, я всегда с особым удовольствием еду и в Вологду, и в Новгород, и в Кострому, и, конечно, в Ярославль. Это спасительные оазисы после Москвы. В Москве царят мразь и запустение. Да и в Петербурге то же самое. К счастью, это не коснулось пока провинции. Москва и Петербург усиленно разлагают культуру. Провинция ей – мать, а столица – мачеха.
Затворничество последних лет открыло мои глаза на друзей истинных и случайных, относившихся ко мне потребительски, а иногда под личиной приятельства таивших зависть и даже злобу. Бог им судья, но уже сейчас видно, во что превращаются нередко одаренные от природы люди, лавируя между правдой и ложью, попирая принципы порядочности и честности и забывая время от времени перечитывать провидческие страницы гоголевского «Портрета».
Истинных друзей осталось немного, но мал золотник, да дорог. Постоянно я ощущал заботу и внимание со стороны коллег по работе в Институте реставрации, да и служащих в других реставрационных учреждениях; ни на минуту не оставлял меня без внимания Валентин Лазуткин, один из тех, на ком держалось и держится отечественное телевидение. Трогательность и деликатность уроженца тёплой, благодатной Рязанщины помогала мне преодолевать тяжелые периоды полного отчаяния. Поддерживал меня своим сибирским духом и пониманием ситуации замечательный русский писатель Валентин Распутин, а его публицистические выступления и наши беседы о судьбах родной земли надолго отвлекали меня от повседневного уныния. Присылая книги с тёплыми автографами и советами, как надо лечиться травами, Виктор Петрович Астафьев не давал мне расслабляться и потерять веру в силу мужской дружбы. Очень переживал я, когда любимый писатель, пойдя на поводу своего не всегда уравновешенного характера и запальчивости, дал повод «демократической черни» записать его к себе в единомышленники, перессорить с товарищами по перу и даже проглотить наживку с ворованными премиальными от березовского «Триумфа». Знаю, как тяжело и больно стало его раскаяние, о котором он говорил своему постоянному собеседнику и младшему товарищу Валентину Курбатову. Описывал, как снится ему часто В. Г. Распутин и всё, что связано с прошлым писательским братством.
А жизнь за окнами моей своеобразной тюрьмы-больницы продолжала стремительно скатываться всё глубже и глубже к вратам преисподней. Представители «второй древнейшей профессии» не уставали врать, причём ложь становилась всё цветистее по мере подкармливания её авторов вознаграждениями, зачастую превосходящими пенсионные бюджеты малых городов России. Особенно беззастенчивыми лгунами оказывались политобозреватели и шоумены, когда в дом родной приходила беда или очередная катастрофа заставляла вздрогнуть от беспощадности карающего нас меча…
Когда впервые после болезни наконец-то снова увидел Псков, какую же радость подарил мне город! Оказалось, мои опасения беспочвенны: Псков и в это тяжелое, полное противоречий время не утратил самобытности, неповторимого характера, творческой силы.
В художественном музее Наталья Ткачёва и её соратники на самом высоком профессиональном уровне реставрируют иконы. В Спасо-Мирожском монастыре москвич Владимир Сарабьянов совершил поистине чудо – восстановил древнейшие фрески, которые мы, признаться, считали загубленными реставрацией XIX века. Лет десять я не видел результатов труда своего младшего коллеги и был буквально потрясен тем, как много может сделать один человек, если он так предан своей работе.
На псковской земле творит замечательный иконописец архимандрит Зинон. Здесь проводятся праздники классической музыки и выставки современной живописи. Типография, раньше печатавшая несколько газеток, сегодня выпускает книги и альбомы, не уступающие образцам итальянской полиграфии.
Надышавшись воздухом Псковского края, кто осмелится утверждать, что духовная элита общества обитает исключительно в столицах?! Совсем не случайно Петербургская Академия художеств, одна из лучших кузниц кадров реставраторов, каждое лето направляет своих студентов на практику именно во Псков. Они здесь совершенствуются в профессии, а заодно получают бесценные жизненные уроки. Преподаватели знаменитого вуза даже прикупили деревеньку под Изборском и уже построили здесь часовню в память основательницы Пскова княгини Ольги.
Я был в деревне Олохово на Ольгин день, 24 июля. Старый батюшка, приглашённый из одной из печорских церквей, служил прямо на улице, перед часовней – всех пришедших она не вместила бы. В эти светлые, высокие мгновения, под этим единственным в мире неярким псковским небом открылся мне по-настоящему смысл пословицы, столь любимой Александром Исаевичем Солженицыным: «Пока есть хоть один праведник, не умрёт село, а пока не умрёт село, будет жить Отечество».
Трудно, неспокойно живётся нашим людям. И всё-таки я убежден в том, что переживём нынешнее лихолетье.
Послушание истине
Начало
Как я уже сказал, вырос я в бараке на Павелецкой набережной. Соседом был Володя Васильев, с которым в одном Доме культуры занимались в кружках: он – в хореографическом, я – в драматическом. Андрей Тарковский жил поблизости. В клубе завода Ильича вместе смотрели трофейные фильмы. Потом судьба свела меня с ними на многие годы в совместной работе и жизни. Мама моя вместе с дедом и бабушкой бежали в Москву от раскулачивания. Да и здесь проехалось по ним кровавое колесо: дедушка отсидел положенные десять лет плюс пятнадцать в селе Шушенском, там и похоронен. Кузнецы псковские, поехавшие приводить в порядок к 100-летнему юбилею вождя знаменитую ссылку, работали в дедовой кузнице, а местные жители тепло о нём вспоминали.
Окончив школу, ткнулся я в Институт международных отношений. Сдал всё на пятерки, да не тут-то было: принимали туда по спецразнарядке. Долго я ходил по шести гуманитарным факультетам МГУ на Моховой, прежде чем рискнул выдержать конкурс на искусствоведческое отделение истфака.
Немного рисовал, но никому не показывал. Зато историей живописи, театра и литературы был увлечён. Неплохо знал собрание Третьяковской галереи. И вот просматриваю сильно потрёпанную программу для абитуриентов и в первом вопросе натыкаюсь на такое сочетание: «Андрей Рубенс». Ничего себе! И главное, никто не поправил. Вот вам и толчок: думаю – пойду Из двадцати баллов набрал девятнадцать, по специальности получил пятёрку, а в билете одним из пунктов был рассказ об Андрее Рублёве. Истинно «от судьбы не уйдёшь».
На первом курсе, очарованный лекциями профессора В. В. Павлова по искусству Древнего Египта, начал я изучать иероглифы, написал доклад о фаюмских портретах и всерьёз решил стать египтологом. Но и тут не судьба. Хорошим бы я стал знатоком культуры фараонов, не имея возможности хоть разок побывать в Египте. Зато на втором курсе, на спецсеминаре по реставрации, окончательно остановил я свой выбор на изучении русской иконописи и восстановлении старых икон. Ведущий этот предмет Виктор Васильевич Филатов – первоклассный реставратор – что-то увидел в несформировавшемся юном студенте и пригласил меня на работу во Всероссийский центр реставрации, где он заведовал отделом. Мальчишкой попал я в Марфо-Мариинскую обитель, и она стала для меня подлинной alma mater.
Марфо-Мариинская обитель располагалась на Большой Ордынке. Молодые, мы не очень ценили атмосферу, окружающую нас, сохранившую духовный настрой, царивший некогда в церковном общежитии, руководила которым Святая Елизавета, Великая Княгиня, посвятившая всю свою жизнь православной идее и принявшая мученический венец, защищая ее от поругателей-большевиков. Дивный храм, построенный А. В. Щусевым и расписанный М. В. Нестеровым, как нельзя лучше соответствовал святому делу восстановления иконы русской. Сидел я в трапезной обители, украшенной великолепными фресками Нестерова. Руководила моими первыми, далёкими от профессионального знания опытами Евгения Михайловна Кристи – первоклассный реставратор, добрая и заботливая учительница. С ней я поехал в первые командировки и навсегда прикипел к древнему Пскову, навсегда осел в Карелии, работая в музее Петрозаводска и на острове Кижи. Общение с такими знатоками древнерусского искусства, как Надежда Евгеньевна Мнёва, Николай Николаевич Померанцев, Павел Дмитриевич Корин, кстати, помогавший вместе с братом Александром М. В. Нестерову расписывать наш Покровский храм, обогащало копилку знаний такими вложениями, которые ни одна университетская лекция не могла предоставить.
Одна из самых первых моих командировок с реставрационным заданием – поездка в Кижи.
Кижи… Теперь редко встретишь человека, не слышавшего это слово. Уж очень проста и стремительна прогулка на современных «кометах» и «метеорах» из Петрозаводска к сказочному острову. Но не так давно всё было по-иному.
…Маленький пароходик должен быть отплыть из Петрозаводска поздним вечером. Накрапывал холодный осенний дождь. Он сыпал пятый день подряд. «Неужели и сегодня не уеду?» – задавал я себе в сотый раз один и тот же вопрос. Истекала первая неделя командировки, но я, кроме Петрозаводска, нигде и не был. А планы строил большие. Во главе маршрута, конечно, Кижи. Очень хотелось поскорее увидеть их, сам не знал тогда, почему. Словно чувствовал, что надолго, может, навсегда, привяжусь сердцем к суровому северному краю.
Ранним утром в полной темноте наш пароходик гулко ударился о деревянный бок дебаркадера. Заскрипели доски. Полетела швартовая верёвка, пароход дал длинный гудок, и вскоре я остался один на один с ночью, холодной и тревожной. Под утро задремал в каюте дебаркадера, а когда проснулся, начинался серый дождливый день, точь-в-точь, как в Петрозаводске. От Васильевского дебаркадера до Кижей рукой подать, но сквозь дождь и туман их было не разглядеть.
«Вот там, за погостом, – показал старичок, хозяин пристани. – Иди по этому холму и аккурат попадешь». Но мне посчастливилось увидеть, прежде чем «попасть». Пройдя с километр, я оказался на погосте и стал рассматривать деревянные кресты, надеясь найти среди них северные поклонные. В это время подул сильный ветер. Тучи разорвало. Солнце, выпущенное на свободу, озарило всё вокруг слепящим светом. Я посмотрел вперёд – и замер: прямо передо мной возносились купола кижских церквей, а над ними, от края до края небесного, засияла радуга.
Кижи. 1961 год. Одна из самых первых командировок с реставрационным заданием
…Солнце простояло в небе все двадцать дней, которые мы работали в Кижах. Мне и в мечтах не представлялось такое чудесное место, этот удивительный зеленый остров посреди бескрайних водных просторов. Но главное, что здесь я впервые увидел иконы, написанные заонежскими художниками, познакомился и близко сошёлся с их потомками – искусными северными плотниками, хранившими как зеницу ока архитектурное богатство, завещанное отцами и дедами.
В дом Ошевнёва – это один из объектов музея деревянного зодчества – свезено было около тысячи икон, возвращённых по мирному договору из Финляндии. Нашей задачей было разобрать их и перевезти в Петрозаводский музей изобразительных искусств. При разборе коллекции мы недосчитались досок «неба» из купола Преображенской церкви. Местные власти убеждали, что расписные паруса «неба» уничтожили финны, но пастор, отвечавший за возврат икон, убедил нас в обратном: «небеса» сожгли в Карелии. В правоту пастора ещё раз заставил меня поверить телевизионный сюжет, рассказавший о финском лётчике, который должен быть забросать бомбами кижские церкви. Но, очарованный их красотой, он отказался. Не выполнил приказа и свалил взрывчатку в озеро. Мне хотелось ноги поцеловать этому святому человеку, шедшему, опираясь на палочку, по земле Кижского острова.
В ту сказочную осень сложилась многолетняя дружба моя с великим русским плотником Борисом Фёдоровичем Елуповым – старожилом Заонежья. Молодыми пацанами собрал их в бригаду замечательный московский архитектор-реставратор А. В. Ополовников, и в тяжёлые послевоенные годы, преследуемые местными атеистами, стали они починять кижские жемчужины, свозить на остров диковинные храмы и жилые дома из окрестных деревень. Ох и ребята же это были – красивые, сильные, добрые и с золотыми руками! Часами я мог наблюдать, как ловко и умело делают они своё тонкое дело. Брился я до звона заточенным топором елуповским, которым он затёсывал лемешины для кижских куполов. Переехал я с острова в дом Бориса в Ерснёве, да так и остался там жить навсегда.
Бригада елуповская таяла у меня на глазах. Ребята хорошо работали, но и пили неплохо. А начальство, пользуясь результатами их труда и выдавая их успехи за свои столичному начальству, не позаботилось о продлении традиций плотничьего ремесла, не создало школу на острове. «Умрём мы, Савёлка, друг мой неоценный, – сетовал Борис Фёдорович, – и некому будет церкви охаживать. А как только железо внедрят в деревянную нежную плоть, погибнут наши любимицы». Как в воду глядел несостоявшийся генерал, как величали моего хозяина многочисленные московские друзья, отдыхавшие в Кижах. Стоит Преображенская церковь, распёртая изнутри железными каркасами, и нет в ней былой жизни.
Отечественная реставрационная школа складывалась в Серебряный век русской культуры – начало XX века. Первые реставраторы формировались из потомственных иконописцев, из среды профессионалов-художников Палеха, Мстёры, Холуя. Они получали помощь и понимание со стороны живописцев: в первые реставрационные советы, кроме практиков, входили такие художники, как Коровин, Серов, Врубель, Нестеров. Этим был заложен успех дальнейшего формирования нашей реставрационной школы.
В годы ненастий столько было порушено, и лишь благодаря сложившейся реставрационной школе удалось поднять из руин многие памятники, восстановить картины из наших запасников, отреставрировать очень много икон…
Недавно в Новгороде я принимал участие в обсуждении с местными властями путей развития культурной жизни города. В частности, было принято решение о создании центра по подготовке реставраторов разного профиля – архитектуры, живописи, археологии. Реставрационное училище уже есть в Суздале. Преимущества такого обучения «на местах» очевидны. Ребята учатся работать на том, что их окружает, – одно дело высококвалифицированные, но варяги, другое дело – свои.
К счастью, наступило время, когда возвращаются незаслуженно забытые имена. Назову нескольких. Николай Петрович Сычёв. Был известным специалистом-практиком по древнерусскому искусству. Искусствоведы этой школы обладали удивительным качеством: они могли рассказывать, например, о фресках XII – XIV веков так, словно с этими художниками на одних лесах работали… Н. П. Сычёв «оттянул» в лагерях двадцать лет только за то, что, будучи членом сталинской комиссии по продаже шедевров мирового искусства из наших музеев за границу, попросил оставить, не продавать эскиз к «Портрету Иннокентия X» Веласкеса. Сычёв его в молодости копировал под руководством Репина. Двадцать лет – только за это. И когда вернулся, не потерял оптимизма, продолжал работать.
Замечательный искусствовед А. И. Анисимов погиб на Соловках. Забыт искусствовед мирового значения Павел Павлович Муратов. Инженер-путеец стал искусствоведом. Путешествовал по Италии, написал трёхтомную книгу «Образы Италии», которая выходила до революции. У нас теперь только издана. Итальянцы говорят, что у них до сих пор не написано ничего подобного. В эмиграции выпустил ряд интереснейших работ по древней живописи, по Византийскому искусству. За «Историю белой армии» был отмечен французским правительством орденом. Уехал в Ирландию, стал фермером. Когда умер, все ирландские фермеры шли за его гробом – был выдающимся фермером… Одно можно сказать: таких людей надо возвращать русской культуре.
После войны в Новгороде и в Пскове был совершен подвиг – за несколько лет все разрушенные храмы были буквально подняты из земли. Один только А. Греков из 360 квадратных метров росписей XIV века в церкви Спаса на Ковалёве в Новгороде, разрушенной буквально до земли, восстановил 200 квадратных метров. Это ли не подвиг русского человека? Наше счастье, что есть такие люди, как Валентин Лаврентьевич Янин, который возглавляет новгородскую археологическую экспедицию. Вот действительные герои.
Сейчас, когда жизнь моя далеко перевалила за свой полдень, отчётливо ощущаю я с Божией помощью, что основной смысл и истинное счастье земного бытия – радость общения с людьми, которым свыше дана судьба хранителей духовных устоев, молитвенников за окружающих их ближних, праведников, без которых не стоит Отечество.
Встречи мои с подвижниками, истинными страдальцами, не склонившими головы перед тяжкими невзгодами и лишениями, но сохранившими просветленность души и стойкость духа, не сегодня начались. Родичи мои и их близкие друзья, на себе испытавшие мощь и беспощадность «красного колеса», изгнанные с родных земель, испокон века любимых, кормящих и пестующих, не отказавшиеся от веры и молитвы, были первыми наставниками мальчишки, воспитывавшегося на барачных улицах неподалёку от стен Московского Кремля. Ведомый Божественным провидением, пережив с помощью чудесной моей мамы послевоенные голодовки, стояние в длинных очередях за бутылкой постного масла и буханкой ржаного хлеба, отсобирав на продажу грибы и ягоды в щедрых лесах Подмосковья, попал я в святая святых русской науки – Московский университет и здесь имел неоценимую возможность окормляться от чудом уцелевших представителей старой профессуры, прошедших через тернии ГУЛАГа и оставшихся людьми, несущими духовный свет до конца жизни и способными увлечь своими идеалами молодых учеников.
Служебные поездки в русскую провинцию, начавшиеся с первых курсов университета и продолжавшиеся, когда я начал работать во Всероссийском реставрационном центре, открыли передо мною мир чистый, населённый удивительными людьми, живущими и творящими наедине с нетронутой тогда ещё природой и уцелевшими в «вихрях враждебных» памятниками древнерусской культуры. Регулярные командировки в города России (две трети сознательной жизни провёл я вне Москвы) спасли меня от тлетворной чиновничьей и околокультурной столичной атмосферы, способной поглотить и изуродовать и более стойких людей, чем я. Сколько открытий, крупных и обыденных, посчастливилось мне сделать в музеях, монастырях, заброшенных деревнях и крестьянских домах, донести эти открытия до современников, заставив их восхищаться художественным наследием талантливых наших предков! Находясь же неподолгу в родной Москве, открывал я исключительно бутылки в ресторане Дома кино и за столом в богемной моей подвальной мастерской. Москва была мне мачехой, а матерью – Русская провинция. Отношение к этой матери высказал я в начале девяностых годов, написав вслед за Валентином Распутиным приветственное слово начавшему тогда выходить в Новгороде, Пскове и Твери замечательному журналу «Русская провинция».