Ты меня выдумал

Глава 8. КЛЕЙМО

423 год Эры Исхода

Гу Тао остановился у поворота коридора, там, где свет техогней делался чуть тусклее. Привычным движением он отслоил от сосцевидного отростка тонкую интерфейсную полосу «Лотоса» — сам имплант остался под кожей, а связь с Сетью оборвалась — и убрал её в рукав кителя.

Он не любил отключать «Лотос». Без связи голова становилась немного глуше и пустее — привычная тишина без фонового гула Сети. Но правило было простым и негласным: никто из агентов не входил в ВДП с активным протезом. Мало ли кто и что потом вытащит из памяти Сети.

Коридор к кабинету главы Палаты в этот час пустовал. Тао прошёл мимо рядов закрытых дверей, привычно кивнул портрету покойной Императрицы-матери — тоже привычка, ещё с интернатских времён, — и остановился.

Дверь в кабинет Мин Чжао была распахнута настежь.

Тао замер. По уставу полагалось доложить дежурному, закрыть дверь самому и идти дальше, не задавая вопросов. Но это по уставу.

Он заглянул внутрь.

В углу кабинета, под опрокинутой этажеркой и грудой смятого ханьфу, лежал принц.

Тао узнал его не сразу — сначала различил только рыжие пряди и голую по локоть руку, неловко подвёрнутую под тело. Ханьфу Мин Чжао было распахнуто и заляпано чем-то тёмным на груди, один сапог валялся у ножки стола, другой всё ещё держался на ноге, но был вывернут задом наперёд.

— Ваше… — начал Тао и замолчал, не зная, стоит ли договаривать титул человеку, который лежит на полу собственного кабинета лицом в ковёр.

Мин Чжао приоткрыл один глаз.

— О, — сказал он хрипло, пробуя голос впервые за день. — Тыж… та самая птичка.

— Гу Тао, Ваше Высочество, — он вытянулся по стойке смирно и уставился в точку на стене чуть выше головы принца.

— Точно, — принц пошевелился, со стоном перевернулся на спину и уставился в потолок. — Тао. Хорошее имя. Короткое. Не надо два раза повторять, когда зовёшь на помощь.

Он попытался сесть, упёрся ладонью в ковёр, но рука соскользнула, и он снова шлёпнулся затылком о паркет.

— Мне позвать лекаря? — вырвалось у Тао.

— Позови лучше архивариуса, — Мин Чжао качнул головой, пытаясь сфокусировать взгляд. — Пусть впишет в анналы: «Седьмой принц, глава Ока, пал смертью храбрых в неравном бою с креслом и содержимым буфета».

Тао не нашёлся, что на это ответить. Он топтался у входа, не решаясь ни войти, ни выйти, ни вызвать подмогу без прямого приказа. Устав такого не предусматривал.

— Чего застыл? — принц наконец сумел приподняться на локтях. — Заходи, раз пришёл. Только дверь прикрой, а то дует.

Тао послушно вошёл и прикрыл дверь, хотя никакого сквозняка не чувствовал. Он остался стоять у порога, разглядывая кабинет, — бумаги на столе были беспорядочно разбросаны, чашка из-под чая закатилась под кресло, а рядом с принцем на ковре лежала пустая склянка.

— Хорошо тут у вас, — вырвалось у него, и Тао тут же уставился в пол.

Мин Чжао хмыкнул, не открывая глаз.

— Хорошо, да не очень. Этажерку жалко. Хорошая была этажерка, ещё от прежнего главы досталась.

— Я могу помочь её поднять, — тут же предложил Тао, и уши у него заметно потеплели.

— Не трудись, — принц махнул рукой. — Она падает раз в неделю. Это в порядке вещей. А теперь ножка переломилась, видишь?

Повисла пауза. Тао переступил с ноги на ногу, разглядывая носки собственных форменных сапог.

— У вас… — начал он и осёкся. — То есть. Как вам вообще? Голова не болит?

— Голова у меня болит примерно с рождения, — принц наконец сумел сесть, привалившись спиной к этажерке. — Ты пришёл справиться о моём самочувствии, Тао, или у тебя ко мне дело?

— Дело, — быстро сказал Тао и тут же смутился от собственной поспешности. — То есть не совсем дело. Я просто… — он замолчал, подбирая слова, и в итоге сказал совсем не то, что планировал: — Внизу, на посту, сегодня утром вода в кулере кончилась. Никто не пополнил.

Мин Чжао посмотрел на него с таким искренним недоумением, что Тао захотелось провалиться сквозь палубу.

— Кулер, — повторил принц.

— Кулер, — эхом отозвался Тао и понял, что дальше отступать некуда. — Просто там… все обсуждают. Ну, то, что вчера. Все же с самого утра только об этом и говорят, вот я и подумал, что раз уж я здесь…

— Ну?

— Ну как же, Ваше Высочество, — осторожно начал он. — Стихотворение. Оно всю ночь висело на внешней обшивке. И потом ведь ещё выяснилось, кто его написал, вот народ и…

— Вот народ и что?

Тао почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Вы… не знали?

Мин Чжао молчал и смотрел на Тао пустыми глазами. Где-то за этим взглядом шла работа — он честно пытался разобрать слова младшей птицы, свести их в смысл, но фразы соскальзывали одна с другой, не оставляя следа.

— Не знал.

Тао неуверенно улыбнулся, не до конца понимая, шутит принц или нет.

Мин Чжао наконец поднялся на ноги, качнулся, ухватился за спинку кресла и замер так на мгновение, ожидая, пока комната перестанет плыть.

— Ваше Высочество, вам точно не нужен врач?

— Мне точно нужен ты — на посту, — принц улыбнулся. — Иди, Тао. Пост не терпит пустых кулеров.

Дверь без стука отворилась, и на пороге возник Чернилка — свежий, застёгнутый на все крючки, с идеально ровным пробором, точно ничего необычного не происходило.

— Доброе утро, — сказал он мягко, окинув взглядом сначала Тао, потом принца, вцепившегося в спинку кресла, потом опрокинутую этажерку. — Агент Гу Тао. Полагаю, у вас найдутся дела на рабочем месте.

— Так точно, — выпалил Тао и, коротко поклонившись принцу — тот в ответ лениво помахал рукой, — почти бегом покинул кабинет, нутром чувствуя, что уходит вовремя.

Дверь за ним закрылась. Чернилка какое-то время стоял неподвижно, разглядывая Мин Чжао — заляпанное ханьфу, вывернутый сапог, опрокинутую этажерку, — и на лице его не отразилось ровным счётом ничего, кроме вежливого, почти скучающего выражения.

— Впечатляющая ночь, Ваше Высочество.

— Не начинай, — прохрипел принц, всё ещё держась за кресло.

— Я и не начинаю, — Чернилка подошёл ближе, аккуратно перешагнув через сапог. — Я констатирую.

— Констатируй тише, — Мин Чжао оторвал руку от кресла и тут же снова в него вцепился. — У меня в башке и так с утра какой-то птичий базар.

— Позвольте, — Чернилка ловко взял его под локоть, бесцеремонно обхватив за талию — будто это был не принц крови, а мешок с рисом.

Он подвёл Мин Чжао к креслу и усадил его, одной рукой придерживая за плечи, другой поправляя подлокотник под руку принца.

— Отчёты из провинции Хэйту пришли, — сказал он, отходя к столику у стены, где стоял термос с отваром. — «Цисуй» третий месяц недодаёт зерно в казну. Управляющий пишет, что виновата плесень на складах.

— Плесень везде виновата, — пробормотал Мин Чжао, откидывая голову на спинку кресла. — Как удобно…

Чернилка налил в чашку тёмный отвар, пар от него завился и растаял в холодном воздухе кабинета.

Мин Чжао взял чашку обеими дрожащими руками и сделал глоток. Лицо сразу выдало недовольную мину.

— Горько.

— Всегда горько. Вы каждый раз удивляетесь.

— Каждый раз надеюсь на чудо.

Чернилка присел на корточки перед принцем и принялся стягивать с него вывернутый сапог. Быстро, даже не глядя принцу в лицо.

— Управляющий «Цисуй» уверяет, что справится своими силами, и умоляет не присылать проверку из столицы, — продолжил он, не прерывая работы. — Полагаю, боится, что до него доберутся раньше, чем он успеет подчистить свои же счета. — Пошли Мэн Чжаня. Он въедливый, — Мин Чжао сделал ещё глоток, поставил чашку на подлокотник, чуть не пролив. — Есть что-то ещё?

— Ещё птица с Четвёртой Палубы докладывает о драке в порту. Двое портовых рабочих не поделили сверхурочные. Ничего, заслуживающего внимания Ока, — Чернилка снял с принца второй сапог и поставил их рядом.

Затем поднялся, подошёл к шкафу, вытащил оттуда свежий комплект ханьфу — тёмно-синий, с простой вышивкой без золота — и вернулся к принцу.

— Руки, — сказал он коротко.

Мин Чжао вытянул руки, и в неровном утреннем свете Чернилка на мгновение задержал взгляд на них — прежде чем взяться за рукава. Пальцы принца, ещё недавно унизанные перстнями на каждый выход в Синклит, теперь исхудали до синевы в суставах, ногти обломаны и черны по краям. Вдоль запястий вены проступали неестественно отчётливо, точно кто-то наспех прошёлся по коже тушью.

Чернилка стянул с принца испорченное ханьфу — рывком у плеча, там, где ткань присохла к коже чем-то тёмным.

— Что это было? — Чернилка кивнул на пятно, разглядывая его с тем же спокойствием, с каким разглядывал бы кляксу на докладной записке.

— Вино. Кажется.

— Кажется?

— Не помню, — Мин Чжао качнул головой, и по его лицу прошла тень чего-то похожего на неловкость, тут же смытая привычной иронией. — Может, и не вино.

Чернилка молча набросил на него свежий халат, расправил рукава и завязал тесьму у ворота

— Мне докладывали, что вчера вечером вы отменили аудиенцию с делегацией Третьей Палубы, — сказал он, разглаживая ворот. — Дважды.

— Мне нездоровилось.

— Вам нездоровится третью неделю подряд.

— Похоже на что-то неизлечимое, — Мин Чжао слабо усмехнулся, принимая из рук Чернилки пояс и обматывая его вокруг талии дрожащими пальцами; получилось криво, и Чернилка молча поправил узел. — Что-нибудь ещё, кроме отчётов о моём нездоровье?

Чернилка выпрямился, отступил на шаг, окинул принца оценивающим взглядом.

— Ещё, Ваше Высочество, — сказал он, и в его голосе впервые за утро появилась нотка, которую сложно было принять за чистую канцелярскую вежливость, — сегодня утром весь Синклит обсуждает одно небольшое стихотворение.

— Ты знал?

— Разумеется, знал, — Чернилка сложил руки за спиной. — Моя обязанность — знать. Вопрос в другом: почему вы, Ваше Высочество, узнали об этом последним — от мальчишки с поста, а не от собственной канцелярии.

Мин Чжао поднял с пола свой любимый мундштук, повертел его в пальцах, но зажигалки не нашёл.

— Потому что моя канцелярия, — сказал он, — это ты.

Принц зажал губами прикус мундштука и, паясничая, потянул воздух, втягивая щеки.

— И раз ты узнал раньше меня, — продолжил он, выпуская невидимый дым в потолок, — значит, дело серьёзное.

Чернилка не ответил сразу. Он смотрел на принца, и на его губах медленно расцветала вежливая улыбка. Но что-то в изгибе рта, в чуть прищуренных глазах заставляло Мин Чжао напрячься.

— Серьёзнее, чем вы думаете, Ваше Высочество, — сказал Чернилка.

Мин Чжао выпустил ещё одно воображаемое облако, не сводя с помощника пристального взгляда.

— Ну хорошо, излагай. Только не начинай с прелюдий, у меня сегодня не то настроение.

— Стихотворение, которое сегодня гуляет по всем каналам, — Чернилка сцепил руки за спиной, — это часть материалов дела номер сорок один. То самое, что хранилось в архиве под грифом высшей секретности.

— И как оно оттуда выбралось? Устало пылиться?

— Этого я пока не знаю, — Чернилка чуть склонил голову, — но знаю другое: Синклит уже полтора часа как заседает по этому поводу в закрытом режиме. А в Кабинете Министров кто-то уже подготовил три версии заявления для прессы — в зависимости от того, кем окажется автор.

— Три версии, — Мин Чжао фыркнул, ткнул мундштуком в сторону Чернилки. — Знаешь, что мне нравится в нашей бюрократии? Она готова к любому Апокалипсису заранее. Три заявления. Может, у них уже и указ о моей коронации на всякий случай готов, вдруг я всё-таки Плесень.

Он рассмеялся собственной шутке. А Чернилка только недовольно отвернулся.

— Не думаю, что вам стоит так шутить именно сейчас, Ваше Высочество.

— А когда стоит? — принц развёл руками. — Дай угадаю тайминг для шуток, раз ты сегодня заведуешь протоколом веселья.

— Канцлер Пакс, — сказал Чернилка, пропустив вопрос мимо ушей, — с самого рассвета находится на аудиенции у Императрицы.

Мин Чжао замер с мундштуком у губ.

— И что с того? Пакс вечно у неё на аудиенциях. Он заходит к ней чаще, чем в собственный кабинет.

— Не в такой час и не с таким лицом, с каким он шёл сегодня. Я видел его у входа в Тронный Зал. Он не поздоровался. Даже не посмотрел в мою сторону.

Принц медленно опустил руку с мундштуком на колено.

— Ты драматизируешь.

— Я снова констатирую, — сказал Чернилка, и на этот раз в его голосе не было ничего от прежней бытовой лёгкости. — Ваше Высочество, вы сейчас глава Высшей Диагностической Палаты не по заслугам последних лет, а по воле Трона и доверию сестры. Обе вещи не бесконечны.

— К чему ты клонишь? — Мин Чжао прищурился, глядя на него снизу вверх — из низкого кресла на человека, вытянувшегося во весь рост.

— К тому, что если Синклит решит, что глава Ока сам является автором крамолы, найденной в архиве собственного расследования, Трон вполне может рассмотреть вопрос о вашем смещении с поста. Это не угроза, Ваше Высочество. Это простая оценка вероятностей.

Он произнёс это, глядя не в глаза принцу, а чуть выше — в переносицу.

Мин Чжао молча курил, разглядывая Чернилку снизу — прямую спину, ровные плечи, спокойные, сложенные за спиной руки. Что-то в этой позе, в этой безукоризненной невозмутимости показалось ему сейчас чужим: не человек, годами деливший с ним и тайны, и стол, и часы бессонницы, а совершенно незнакомый чиновник, зачитывающий протокол чужой отставки.

— Действительно, — сказал принц наконец, и голос его прозвучал серьёзнее, — простая оценка вероятностей.

***

Из личного архива седьмого принца Синьюй, Мин Чжао

423 год Э.И., 7-й день 1-го месяца

Пишу это при закрытых портьерах, потому что свет сегодня режет глаза сильнее обычного.

Начну с фактов, раз уж привык фиксировать их здесь прежде всякой эмоции. Ода из дела номер сорок один этой ночью оказалась в открытом доступе. К утру о ней знала вся Империя — от Синклита до последнего трюмного техника. Канцлер Пакс с рассвета на аудиенции у сестры, и, по словам Чернилки, не поздоровался с ним в коридоре — деталь, которая ничего не значила бы полгода назад, а сегодня значит слишком многое.

Передо мной, если отбросить сантименты, три пути.

Первый: Трон делает вид, что ничего не произошло, спускает дело на уровень внутреннего разбирательства Ока — маловероятно, слишком много глаз уже смотрит.

Второй: меня отстраняют от расследования дела Чернильной Плесени как лицо заинтересованное — унизительно, но переживаемо.

Третий: Синклит требует моего смещения с поста главы ВДП, а Ветвь Истины открывает уже не архивное, а полноценное дело против меня самого.

Я не льщу себе, полагая, что первый вариант вероятнее третьего. Скорее наоборот.

Но факты — это лёгкая часть. Тяжелее то, что я обязан записать честно, раз уж эти страницы существуют не для чужих глаз.

Я больше не могу с прежней уверенностью утверждать, что Мо Мэй — это не я.

Смешно писать это в дневнике, ещё смешнее — осознавать, что часть меня подходит к этой мысли не с ужасом, а с любопытством.

Хорошо, разложим по пунктам, как учили в Лицее.

За: слог оды безошибочно узнаваем — тот же ритм, та же метрика, которую я выучил ребёнком не по программе, а из одержимости, никем не навязанной. Цинизм — мой собственный, выношенный годами, а не имитация со стороны. Провалы в памяти, которые я фиксирую здесь не первую неделю, идеально ложатся в те самые часы, когда, по всем данным, ода была написана и передана в сеть. Я не помню этих часов. Совсем.

Против: у меня нет ни единого воспоминания о процессе письма — ни черновика, ни ощущения пера в руке. Разум мой, каким бы туманным он ни был последние месяцы, всё же способен отличить сон от яви, а сочинённое от прожитого. И потом — зачем мне, напрямую связанному с Троном и Оком, вредить самому себе с таким постоянством, из года в год, из стихотворения в стихотворение?

Разве что я не воспринимаю это как вред. Разве что часть меня, та самая, что выучила Чернильный Канон не по долгу, а по страсти, давно уже не считает Трон и Око чем-то, что стоит беречь.

Я не знаю ответа. Впервые за долгое время — не знаю, и это меня не пугает так, как должно бы. Возможно, это тоже симптом.

И последнее, что я обязан зафиксировать.

Чернилка мне больше не друг. Возможно, никогда им и не был.

Сегодня утром, пока он поднимал меня с пола, поил отваром, одевал меня, как ребёнка, который сам не в силах завязать себе пояс, — я видел его улыбку. Ту самую, вежливую, отрепетированную улыбку, которой он одаривает всех подряд — от министров до уборщиц. Только сегодня я впервые разглядел, что она фальшива насквозь, как позолота на дешёвом металле. Он улыбался мне в лицо, но смеялся у меня за спиной — в этом я готов поклясться собственным именем.

Он слишком спокойно говорил о моём возможном смещении. Слишком подробно знал про Пакса, про Тронный Зал, про то, чего сестра ещё даже не произнесла вслух.

А кто, скажите на милость, займёт кресло главы Ока, если седьмого принца снимут с должности за преступление, которого он, быть может, не совершал? Не Синклит же станет присылать сюда очередного паркетного дознавателя, не знающего архивов лучше собственного отражения. Есть только один человек, кто знает ВДП изнутри, кто держит в руках все её нити, кто годами разбирал за меня то, до чего у меня не доходили руки…

Не удивлюсь, если весь этот кошмар с утечкой — не случайность. Не удивлюсь, если всё это время рядом со мной сидел не помощник, а кукловод, терпеливо ждущий своего часа.

Может быть, мне мерещится. Стимулятор искажает не только память, но и, видимо, восприятие лиц.

А может быть, я впервые за долгое время вижу ясно.

***

Тропа под ногами была выложена бледным ракушечником, привезённым, если верить табличке у входа, с одной из давно потерянных земных стран. Мин Чжао ступал по нему медленно, чуть щурясь от солнечных ламп, разведённых в кронах над головой на полную мощность.

— Тебе не кажется, что розы в этом году слишком стараются, — сказал Мин Чжао, останавливаясь у клумбы с тяжёлыми, набухшими бутонами. — Как будто их тоже кто-то обязал соответствовать.

— Не начинай, — Жоу Ган взяла его под руку, увлекая дальше по тропе. — Я позвала тебя не обсуждать ботанику.

— А жаль. Ботаника — единственная тема, где мы с тобой ещё ни разу не поспорили.

— Мы сейчас и не спорим.

— Пока нет, — принц позволил вести себя вперёд, разглядывая шпалеры увитого лозой прохода. — Но я же вижу, куда ты клонишь. У тебя лицо такое, будто ты собираешься зачитать мне указ.

Жоу Ган остановилась у скамьи под аркой, отпустила его локоть и села, разгладив полы церемониального, но по-домашнему небрежно наброшенного одеяния.

— Мне не нужен указ, чтобы поговорить с младшим братом.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Потому что я беспокоюсь, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Мин Чжао, вся Империя сегодня обсуждает одно стихотворение. И ты знаешь не хуже меня, чьё оно.

Принц не сел рядом, нарушая дворцовый этикет. Он остался стоять, заложив руки за спину, глядя куда-то в сторону дальней аллеи.

— Оно ничьё. У него нет автора. Это призрак, легенда, коллективная галлюцинация Синьюй.

— Мин Чжао.

— Что?

— Я твоя сестра, а не Синклит. Не нужно устраивать для меня представление, — она смотрела на него без нажима, но и без готовности отступить. — Я не спрашиваю, диссидент ли ты. Я спрашиваю, всё ли с тобой в порядке.

— Со мной всё прекрасно, — принц наконец сел, но не рядом, а на противоположный край скамьи, оставив между ними приличную дистанцию. — Немного устал, только и всего. У главы Ока не бывает выходных, ты сама это придумала, если я правильно помню указ трёхлетней давности.

— Устал, — повторила Жоу Ган ровным тоном, будто пробуя слово на вкус. — Хорошо. Тогда объясни мне, отчего у уставшего человека совершенно седые виски в двадцать девять лет, а руки трясутся так, что ты не смог сегодня утром сам завязать себе пояс.

Мин Чжао машинально коснулся ворота, и Жоу Ган не упустила этого жеста.

— Мне доложили, сколько «Кофеина-merus» тебе выписывают в месяц, — продолжила она тише. — И сколько из этого превышает разрешённую армейскую норму. Ты не устал, Мин Чжао. Ты себя убиваешь, аккуратно и методично. И делаешь это уже давно.

— Кто доложил? — принц резко повернулся к ней. — Дай угадаю. Мо-Мо? Или ты теперь и в моей аптечке роешься?

— Я забочусь о тебе.

— Ты меня контролируешь.

— В нашей семье это одно и то же, — Жоу Ган попыталась улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой. — Ты сам знаешь.

— Нет, — принц встал со скамьи так резко, что задел рукавом ветку с цветущим кустом, и несколько лепестков осыпалось на ракушечник. — Это не одно и то же. Забота не заканчивается вопросом, кто мог написать крамольные стихи. Забота не считает миллиграммы в моей аптечке, чтобы потом красиво завернуть обвинение в форму беспокойства.

— Я ни в чём тебя не обвиняю.

— Правда? — он посмотрел на неё сверху вниз, и в глазах его было что-то на грани издёвки и настоящей боли. — А по-моему, ты уже всё решила. Как и Чернилка. Как и весь чёртов Синклит. Только вы все слишком воспитаны, чтобы сказать это прямо, поэтому вместо приговора вы приносите мне отвар и говорите о моём здоровье.

Жоу Ган молчала, но Мин Чжао чувствовал её тревогу.

— Ты предлагаешь мне что? — принц навис над ней. — Отдохнуть? Залечь на дно на пару месяцев, пока кто-нибудь другой сидит в моём кресле и подписывает мои бумаги? Кто, Жоу Ган? Кто, по-твоему, должен меня подменить?

Где-то в кроне над аркой с шумом снялась стайка птиц — то ли от его голоса, то ли просто так, без причины, — и рассыпалась в разные стороны над садом.

Жоу Ган поднялась со скамьи.

Мин Чжао осёкся на полуслове. Плечи его едва заметно дрогнули, взгляд метнулся вниз — в последний миг он проглотил слова, которые могла простить сестра, но не императрица.

— Позови гвардию, — сказал он наконец, и голос его сломался в попытке звучать саркастично. — Она ведь и так здесь. В кустах, за той изгородью, у фонтана — где угодно. Десяток агентов, не меньше, ждут одного твоего движения бровью. Стоит мне сделать шаг не в ту сторону — и они выскочат оттуда, заломят руки, ткнут лицом в этот твой драгоценный ракушечник, и весь Синьюй завтра будет знать, что седьмого принца скрутили в собственном саду.

Он обвёл взглядом аккуратно подстриженные кусты вдоль тропы, точно высматривал в листве блеск клинка или ствола.

Жоу Ган не ответила на это ни словом. Она шагнула вперёд и обняла его, крепко прижав его голову к своему плечу.

Она отпустила первой — руки принца так и остались висеть вдоль тела — и отступила на полшага. Пальцы на миг задержались на нефритовой шпильке в волосах, качнули её и отпустили. Она разгладила рукав одеяния — там, где и без того не было ни складки.

Повисла пауза. Оба смотрели куда-то в сторону тропы, туда, где сад плавно спускался к невысокой ограде — новой, судя по всему: белый металл ещё не успел потускнеть, как остальные конструкции дворца.