Чесночные баллады

Раздел первый

– Гао Ян![2]

В тот полдень солнце жарило немилосердно. Долгая засуха измучила землю, грязная чесночная пыль вилась меж небом и землей, а в воздухе стоял смрад гниющих побегов чеснока. Утомленно пронеслась над двором стая сизых ворон, по земле пробежали блеклые серые тени. Собранные головки чеснока не успели сплести в пучки – беспорядочными кучами они лежали во дворе, жарясь под палящим солнцем и источая нестерпимое зловоние. Хмуря тяжелые, будто придавленные судьбой, брови, Гао Ян сидел на корточках подле низкого столика в передней комнате. Он держал в руках миску с супом из побегов чеснока и пытался подавить тошноту, подступающую из глубины желудка. Только он собрался против воли съесть содержимое миски, как услышал из-за полураскрытой ветхой двери во двор тревожный оклик. По голосу он понял, что это сельский староста Гао Цзиньцзяо[3]. Гао Ян поспешно отставил миску, громко крикнул в ответ и пошел во двор.

Гао Ян остановился на пороге передней комнаты и позвал:

– Дядюшка Цзиньцзяо, ты ли это? Может, пройдешь в дом?

Голос за дверью стал мягче:

– Гао Ян, давай уже выходи, срочное дело, надо обсудить.

Не желая быть неучтивым, Гао Ян повернул голову и сказал:

– Синхуа[4], не трогай ничего, а то обожжешься.

У обеденного столика сидела его восьмилетняя дочка Синхуа, слепая от рождения. Два неподвижных глаза – черных, как смола, с тусклым блеском – уставились в пустоту, девочка была похожа на деревянную куклу. На выходе во двор раскаленная земля обожгла Гао Яну ноги, горячий воздух ударил прямо в лицо, глаза слезились. Он смахнул с груди засохшую глину и услышал крик новорожденного. Приходившая в себя после тяжелых родов женушка что-то бормотала, лежа на кане[5]. «Хорошо, что мальчик родился!» – Подумал он это с удовлетворением, вглядываясь в черный провал окна. Юго-западный ветер дохнул опаленным ароматом подоспевшей пшеницы, пора бы уже жатву начинать. Сердце Гао Яна вдруг отяжелело, по спине пробежал холодок. Очень хотелось придержать ноги, но те сами собой понесли его вперед. Едкая вонь побегов и головок чеснока разъедала глаза, текли слезы. Гао Ян провел рукой по глазам, зная, что не плачет. Просто слезы текут.

Открывая ворота, Гао Ян начал было:

– Дядя, что такое… Мать твою…

Перед глазами заколыхались бирюзовые полосы, точно запорхали в воздухе неисчислимые свежие побеги чеснока. Удар пришелся по лодыжке правой ноги – удар внезапный, тупой, тяжелый, – будто рваной болью по сердцу и печени прошелся он. Прикрыв глаза, Гао Ян неясно ощутил, как рот его издал истошный крик, тело невольно накренилось вправо, и тут же удару подвергся крюк левой ноги. Гао Ян завопил, тело выгнулось и необъяснимым образом само преклонилось на каменных ступенях перед воротами. Он хотел открыть глаза, но веки отяжелели – едкая вонь побегов и головок чеснока невыносимо щипала глаза, выбивая из них беспорядочные слезы. Гао Ян знал, что не плачет. Только хотел он поднять голову и утереть глаза, как две ледяные штуковины опустились ему на запястья, в глубинах обоих ушей легко отозвались два звонких лязга, в башку будто всадили две стальные иглы.

Много времени прошло, прежде чем Гао Ян смог открыть глаза, сквозь смутные слезы – я же не плакал, подумалось ему, – он увидел двух дюжих полицейских в белых рубашках и зеленых брюках с красными лампасами. Сначала Гао Ян увидел их бедра и колени: верхняя часть зеленых брюк была в каких-то белых разводах, нижний край белых рубах – в грязных подтеках, на широченных коричневых ремнях из искусственной кожи висели пистолеты и черные электродубинки, бляхи на ремнях отливали железным блеском. Он поднял глаза и увидел бесстрастные, совсем без эмоций лица. Не успел он и слова вымолвить, как полицейский слева ткнул ему в лицо белый лист с красной печатью и тихо, слегка заикаясь, сказал:

– Т-ты… Ты арестован.

Только тут Гао Ян понял, что его черные, как сажа, запястья сдавили сразу бросавшиеся в глаза стальные кольца. А между ними висела тяжелая белая цепь – она медленно качнулась, когда он вздернул руки. Вся кровь в нем будто свернулась от потрясшего его от макушки до ступней трескучего мороза и продолжала вяло, скованно вращаться в нем. Сжалось все его тело, втянулись внутрь оба яичка, кишка нервно перекрутилась, пролилась холодная моча, он почувствовал, что обоссался. Хотел удержаться, но не тут-то было. Услышал Гао Ян непонятно откуда летевшие слезные переливы скрипочки-хуцинь[6], все мышцы в теле разом обмякли, тело обвисло. Прохладная моча полилась по бедрам, увлажняя ягодицы и загрязняя мозолистые ступни, он же стоял на коленях. Гао Ян слышал, как брызгалась и плескалась моча в мотне штанов.

Полицейский протянул холодную, как лед, руку, схватил его за локоть, дернул вверх и, все так же заикаясь, сказал:

– В-в… вс-ставай.

Совсем одурев, Гао Ян хотел было ухватиться за руку полицейского, стальные кольца на запястьях отдались смешливым «хи-хи-хи». Хихикали стальные кольца и заодно впивались в плоть. В панике Гао Ян ослабил хватку, повернул руки ладонями вверх, словно держал хрупкое сокровище.

– В-в… вс-вставай, – снова раздался в ухе торопливый голос полицейского. Гао Ян сделал усилие ногами и стал подниматься, но тотчас ноги уперлись в землю, лодыжка будто вспыхнула огнем, боль поразила его взрывной огненной волной. Тело подкосилось и снова осело на колени поверх каменных ступеней.

Полицейские подхватили Гао Яна под мышки с обеих сторон и подняли. Его ноги сжались, будто пружины, а щуплое тело безвольным маятником повисло на руках полицейских.

Полицейский справа, согнув колено, коротко вдарил Гао Яну по заду, боль в лодыжках куда-то ушла. Гао Ян дернулся, ноги опустились, встали на землю. Полицейские ослабили хватку, и заикающийся страж порядка тихо сказал ему:

– Ш… шевелись, пош… пошел.

Голова кружилась, и, хотя Гао Ян знал, что не плакал, горючие слезы ключом рвались наружу – все вокруг было как в тумане. Полицейский снова подтолкнул его. От тяжести вгрызавшихся в запястья наручников Гао Ян вдруг понял, что произошло. Он набрался мужества, привел в движение онемевший язык и, не осмеливаясь расспрашивать полицейских, жалко уставился на стоявшего в сени завядшей софоры сельского старосту Гао Цзиньцзяо.

– Дядя Цзиньцзяо… Почему меня схватили?.. Я ничего дурного не делал…

Причитая, Гао Ян сознавал, что плачет, но слез не было, глаза пересохли и горели. Взывал он к обманом выманившему его со двора старосте. А староста спиной прислонился к дереву и, точно допрашиваемый старшими мальчишка, непроизвольно бился спиной о ствол софоры, лицо его перекосилось.

– Дядя, я ничего не нарушал, зачем ты меня обманом выманил? – крикнул Гао Ян. На плешивой голове старосты замерли, не желая проливаться вниз, крупные капли пота, скалил он рот, полный желтых зубов, словно готов пуститься наутек, словно готов был завыть.

Полицейский снова вдарил коленом Гао Яну по заду, поторапливая его. Тот вывернулся, посмотрел в лицо полицейскому, проговорил:

– Товарищ… Начальник… Может, по ошибке вы меня взяли? Меня зовут Гао Ян, вы точно ошиблись…

Полицейский-заика отозвался:

– З-за т-тобой мы п-пришли!

– Но меня зовут Гао Ян…

– А мы за Гао Яном и п-пришли!

– За какое прегрешение вы меня хватаете?

– В середине дня 28 мая этого года ты повел бунт против уездной управы! – бойко отозвался Полицейский-заика.

У Гао Яна перед глазами все потемнело, а голова устремилась к земле. Когда полицейские его подняли, он с поблекшим взглядом малодушно спросил:

– Так это преступление?

– Конечно же, преступление. Вперед!

– Но я же не один такой, много там народу было…

– И ни один от нас не скроется!

Гао Ян опустил голову, думая, как бы половчее расшибить себе башку о стену дома, но двое полицейских – один слева, другой справа – удерживали его, так что он и пошевелиться не мог. Как сквозь сон донеслась до него волнующе скорбная песнь слепого Чжан Коу:

В животе у Гао Яна стало жарко, ноги обрели некоторую силу, губы задрожали, а в голове возникла чудна́я мысль – безудержно захотелось выкрикнуть какой-нибудь лозунг. Глянув вбок, Гао Ян уперся взглядом в алый герб на фуражке полицейского и тут же ощутил стыд, позор, поспешно опустил голову, выпрямил руки и пошел вперед вместе со стражами.

За спиной раздался шорох, и, вывернув шею, Гао Ян увидел, как дочка Синхуа, сжимая в руке бамбуковую палочку с выжженным пожелтевшим орнаментом, нащупывала дорогу. Девочка дошла до каменных ступеней у ворот, стук ее палочки был отчетливым, прямо колол сердце. Рот Гао Яна непроизвольно скривился, и потекли вдруг горячие слезы. Он знал, что разрыдался. Он хотел подать голос, но в горле будто застрял раскаленный ком.

Синхуа была нагая выше пояса, на ней были алые трусики, а на ногах – красные пластиковые туфельки, шнурки которых уже несколько раз рвались и теперь вместо них болтались черные толстые нитки. На животе и шее девочки пятна пыли, на остриженной по-мальчишески ежиком головке настороженно оттопырились два белых уха. Гао Ян через силу сглатывал подступивший к горлу ком, но тот все не сглатывался.

Синхуа высоко задрала ногу – Гао Ян никогда не обращал внимания, какие длинные стали у дочки ноги, – и перешагнула через порог, встала на каменную ступень, где он только что стоял на коленях. Девочка легко опиралась на палочку – та возвышалась над ее головой на треть метра, – и он с удивлением заметил, что дочь подросла до половины дверного косяка. Гао Ян все сглатывал тот вязкий горячий ком, наблюдая, как дочь трет непроглядно темные глаза на сероватом, как отверстие печки, личике. В этих глазках почти не было белизны, стояла в них гнетущая чернота лесной чащи. Девочка слегка склонила голову, выражение ее лица вдруг стало не по годам взрослым. Сначала она, как бы спрашивая, позвала:

– Па-ап?..

Потом во все горло:

– Папа!

Гао Ян все пытался проглотить этот ком, перегородивший горло, вместе со стекавшими в рот слезами. Полицейский-заика неуверенно толкнул его и тихо проговорил:

– Б-быстр… Быстрее… М-может, через несколько дней отпустят…

Гао Ян уставился на слегка заискивающее лицо Заикающегося полицейского, и у него разом содрогнулись желудок и гортань, верхняя и нижнюю челюсть сами по себе раздвинулись, извергая белую пену и синеватые нити слюны, горло очистилось, и он, ухватившись за этот самый миг, крикнул:

– Синхуа!.. Маме скажи…

Ком снова подступил к горлу, не дал ему договорить.

Гао Цзиньцзяо, сгорбившись, подошел к каменным ступеням и сказал девочке:

– Иди домой, скажи маме, что твоего папу забрали в полицейский участок.

Гао Ян увидел, как дочь осела и плюхнулась на порог, от того, как резко она села, тело завалилось назад, но девочка тут же оттолкнулась одной рукой от земли, а другой она оперлась на палочку и взметнулась, точно прыгунья. Ему оставалось только смотреть, как у дочери раскрывается рот, будто она кричала. В ушах у Гао Яна волнами накатывал гром, и ничего другого он уже не слышал. Он ощутил, как подступает тошнота. Дочь беззвучно и бешено скакала, напоминая отстеганную плетью и понукаемую железной цепочкой обезьянку. Резной палочкой она колотила по каменным ступеням, била по прогнившему дверному косяку, ударяла по усохшей земле, пока на той не проступили белые вмятины.

Со двора послышался крик жены. Полицейские рявкнули в один голос:

– Староста Гао, вперед – показывай дорогу!

И затем безо всяких разъяснений стражи вцепились в локти Гао Яна и потащили его волоком, точно нашкодившего хилого озорника, в дальний угол деревни.

Раздел второй

Гао Яна так грубо тащили, что сердце его колотилось, дыхание сбилось, а все тело залил вонючий пот. Встав на ноги, он глянул на черневшую вдалеке софоровую рощу. С западной стороны рощи виднелся домик на три комнаты из красного кирпича под черепичной крышей. Гао Ян сам редко бывал в дальнем углу деревни и не знал, чье это жилье. Полицейские доволокли его до софоровой рощи и выпрямились, переводя дыхание. Гао Ян заметил, что у них пропотели плечи и рубашки под ремнями, – в душе его шевельнулись уважение и жалость. Ссутулившись, Гао Цзиньцзяо зашел в рощу и тихо проговорил:

– В домике… Я подкрался к окну, там на кане развалился и дрыхнет…

– Как… Как к нему подступиться? – Полицейский-заика посмотрел на товарища. – Пускай его снова выманивает староста Гао? Этот паренек из служивых, боюсь, мы так просто его не возьмем.

Гао Ян сразу догадался, кого они собирались схватить. Гао Ма[11], они точно пришли за Гао Ма! Он с отвращением глянул на плешивого Гао Цзиньцзяо: как жаль, что нельзя вырваться и вцепиться ему в глотку. Но ярость тут же пошла на убыль, и Гао Ян пожелал, чтобы полицейские нахватали побольше народу ему за компанию. Если нахватают побольше мужиков из всей деревни, то и жене на сердце будет легче, подумал он. Пускай уж хватают Гао Ма, и в тюрьме должен быть глава, а Гао Ма – лучший голова из всех возможных.

– Не надо, вломимся и схватим его, а если что – дубинками повалим! – отозвался второй полицейский.

– Начальник, если я больше не нужен, то я пойду, – выдавил из себя Гао Цзиньцзяо.

– Как так – не нужен? За ним смотри!

Гао Ян с ненавистью поглядел на Гао Цзиньцзяо.

– Начальник, не выйдет, я за ним не усмотрю, того и гляди убежит, я на себя такую ответственность брать не хочу. – Гао Цзиньцзяо посмотрел на Гао Яна, но тут же отвел взгляд в сторону.

Полицейский-заика вытер рукавом пот на лице.

– Гао Ян, с-сбежишь, а?

Сердце Гао Яна вмиг обуял злобный огонь, и он вдруг буркнул сквозь зубы:

– Сбегу!

Полицейский-заика захихикал, обнажив два острых, как у тигра, клыка.

– Т-ты слышал, он б-бежать с-собрался! К-куда б-бежать монаху от обители…

Полицейский-заика достал из кармана сверкающий ключик, повозился между наручников и со скрежетом снял их. Полицейский смерил Гао Яна довольной улыбкой. Гао Ян потрогал оставленные въедливыми наручниками пурпурные следы, и его накрыла волна признательности. Он снова пустил слезы. И мысленно настойчиво призвал себя: только отплакался – и снова за слезы, а вроде как не плакал.

Гао Ян с надеждой посмотрел снизу вверх на полицейского и спросил:

– Товарищ полицейский, значит, мне можно домой?

Полицейский переспросил:

– Домой? Домой мы тебя доставим когда-нибудь, но не сейчас.

Полицейский-заика подмигнул напарнику, тот зашел Гао Яну за спину и резко толкнул его, да так, что Гао Ян ударился о софору. В тот миг, когда нос больно ударился о шероховатую кору, Полицейский-заика схватил его за обе руки, и, не дожидаясь реакции Гао Яна, стальные кольца снова опустились ему на запястья. Остался Гао Ян стоять в обнимку с софорой толщиной с приличную миску, не имея возможности видеть свои руки. Наручники приковали его к дереву. В ярости Гао Ян стукнулся лбом о софору, зашелестела листва, взлетела цикада, шею обдало ее студеной мочой.

Донесся голос полицейского-заики:

– Т-ты разве не б-бежать с-собрался? Ну и беги, д-дерево с с-с-собой з-забери, т-ты с д-деревом в об-обнимку б-беги!

Гао Ян выгибался всем телом, твердые и острые шипы софоры впивались в живот, казалось, будто пронзали и кишки, он почувствовал, как резко те дернулись. Чтобы отделаться от иглы в животе, ему пришлось что есть силы рвануть назад обе руки, превозмогая боль от вгрызавшихся в запястья пружинных оков. Выгнув спину и свесив голову, Гао Ян увидел, как черно-красная игла вышла из его живота, на кончике ее висел завиток белых волокон. Из дыры в животе медленно просочилась капля крови, тоже черно-красная, такого же цвета, что и плоды софоры. При опущенной голове Гао Ян также заметил, что обмоченные подштанники уже наполовину просохли, а края мочи образовали изломанный узор, похожий на скопление облаков на горизонте. Взгляд упал на правую щиколотку – она разбухла и посинела, изодранная кожа гармошкой собралась сбоку от шишки, сильно напоминала сброшенную белой змеей шкурку.

Гао Ян вывернул тело, уворачиваясь от шипа, и ненавистным взглядом стал следить за тем, куда направлялись ноги полицейских. Четыре обутые в кожаные ботинки ноги были присыпаны спереди обильной пылью, но все равно блестели на свету. Гао Ян подумал, что если бы они были в матерчатой обуви, то нога не опухла бы так сильно. Он подвигал ногой, и та отозвалась острой, жгучей болью надтреснутого сустава. Глаза заволокли слезы, но он продолжал убеждать себя: «Гао Ян, ты слезы пролил, но еще не плакал!»

Двое полицейских, один с пистолетом наготове, другой с черной дубиной наперевес, крадучись подбирались к дому Гао Ма.

Восточная стенка двора Гао Ма наполовину обвалилась, остались только кирпичи цоколя высотой с полметра, полицейские без труда перешагнули их. Двор был как на ладони: два поникших листвой айланта у основания западной стены, под их сенью лежало, тяжело дыша, несколько кур, по земле разлился серебром солнечный свет. Сияние, напоминавшее накаленную фольгу, расстилалось по нагроможденным во дворе гнилым побегам чеснока. Над кучей поднимался едва заметный белый пар. Гао Яна затошнило, хотелось выблеваться. После того как в прошлом месяце цены на побеги упали, у него эти тонкие, длинные, блестящие штучки стали ассоциироваться с аскаридами, которых иногда обнаруживаешь в кале, и чем больше было его отвращение, тем навязчивей вставал перед глазами образ. Котелок с пробитым дном прикрывал окно.

Гао Ян увидел у окна державшегося за дубинку Полицейского-заику. Тот, вытянув шею, заглядывал внутрь. За окном находился кан. А на кане лежал Гао Ма. Староста Гао опять припал спиной к дереву, ритмично ударяясь о него. Грязные белые куры лежали под палящим солнцем на засохшем разнотравье, распластав крылья и просушивая перья. «Куры крылья греют – дождь через три дня», – эта мысль принесла Гао Яну утешение, он скосил взгляд и стал смотреть на прорезавшие небо перекрещенные ветви софоры. Небо виделось лазоревым, опадал с него бурным дождем пурпурный солнечный цвет, ни облачка. Зашевелились куры, лапками разметая солому. Второй полицейский встал позади Полицейского-заики, держа ярко-синий пистолет наизготове и распахнув рот, будто не дышал.

Гао Ян опустил голову, вытер о кору дерева проступивший на лбу холодный пот. Полицейские переглянулись, затем начали подбадривать один другого, словно уступая дорогу. Гао Ян тут же догадался, к чему все эти расшаркивания. Они, кажется, решились. Полицейский-заика подтянул ремень, второй полицейский сомкнул рот, издалека его губ не было видно – только напряженно блестевшая ниточка рта. Гао Цзиньцзяо выпустил прямо на софору долгий пук. Тела полицейских напряглись, сейчас они напоминали готовых кинуться на мышь бенгальских котов.

– Гао Ма, беги! Полиция! – громко выкрикнул Гао Ян.

Как только слова покинули его, все тело охватил озноб, а зубы застучали друг о друга. Он понимал, что испугался, раскаялся, и в дрожи туго сдвинул губы, полными надежды глазами наблюдая за разворачивавшейся картиной. Полицейский-заика обернулся, нога его зацепилась за котелок с пробитым дном, страж порядка споткнулся, но не рухнул. Второй полицейский вздернул пистолет и рванул к дверям. Полицейский-заика бросился вслед за напарником. Отозвалась хрустом пробиваемая дверная створка, грохнула о стену.

– Руки вверх!

– Руки вверх!

Гао Ян с глазами, полными слез, уговаривал себя:

– Я не плачу… Я не плачу…

Он почти что видел, как два блестящих стальных кольца опустились на плотные запястья Гао Ма, точно такие же стальные кольца, как у него на запястьях. Обе руки вспухли, ощущались тяжелыми, через софору было не разглядеть руки, но он чувствовал, как, подобно газу, вздувалась в руках свежая кровь, готовая в любой момент струей пробиться через кожу.

В помещении начался хаос, с лязгом открылось окошко. Мелькнула черная тень, и он увидел, как Гао Ма в одних штанах цвета травы плюхнулся на пробитый котелок. Но тут же перевернулся и встал на четвереньки. Пополз вперед. Движения были неуклюжи: зад высоко торчком, всеми четырьмя конечностями припал к земле, он сильно напоминал только что выучившегося ползать на четвереньках малыша, который вздумал сесть на горшок. Гао Ян крепко сжал губы, а в самой глубине головы не он, а какой-то другой человек говорил ему:

«Ты не смеешься, понимаешь ты или нет, ты не смеешься».

Не плача и не смеясь, Гао Ян в слезах дождя на непокрытой голове, придававших ему сходство с крупным ежом, босыми ногами стоял на улице. После сильного ливня массивные обрывки облаков пропустили золотистый солнечный луч, свет заструился с западной стороны Неба, на восточной стороне Неба выглянула дуга радуги, журчала по улице вода, а по воде плыла куриным пухом, чесночной шелухой мертвая мышь. Группка голозадых мальчишек остановилась рядом с черной кучей навоза, ивовыми прутьями и палками ребятишки легонько хлещут по спине лягушки, та надувает брюхо, жмурится, вытягивает лапы, пузо вздувается котелком.

Котелок пыхтит.

Пыхтит.

Быстрее тяните, быстрее бейте, быстрее тяните, быстрее бейте!

Паф! Лягушку разорвало.

Ты не плачешь, ты не смеешься, Гао Ян!

Радуга исчезла, небо посинело, солнце разгорелось пламенем.

Паф!

Полицейский-заика выпрыгнул из окна, тяжелый кожаный ботинок ударился о пробитый котелок, и нога попала в крупную брешь. Приподнялся страж порядка: одной ногой в котелке, а другой терся о его край, одной рукой сжимал черную дубинку, а другой уперся в землю.

Котелок пыхтит!

Пыхтит!

Второй полицейский выбежал из дверей и, держа в руке пистолет, проорал:

– Вставай! Вставай! Побежишь – пристрелю!

Но стрелять не стал. Гао Ма ловко перемахнул через разрушенную стенку, в несколько шагов проскочил проход, отправив в испуганный полет сидевших в зарослях и гревших крылышки на солнце кур – с кудахтаньем они понеслись за Гао Ма. Фуражка Полицейского-заики зацепилась за оконную раму, упала на подоконник, потом на задницу владельцу, покатилась по земле и легла прямо под ногу напарнику.

Державший пистолет на взводе полицейский ударом ноги пнул фуражку, та отлетела метров на пять, за разрушенную стену. Полицейский-заика поднял дубинку, застучал по котелку, полетели в разные стороны осколки металла – зазвенел котелок. Гао Ян смотрел, как страж порядка осторожно вынул ногу из котелка. Промелькнула у Гао Яна мысль: окорок из полицейского. Полицейский-заика подобрал и нахлобучил фуражку на голову и тоже перепрыгнул через развалины.

Гао Ма уже несся через софоровую рощу. Гао Ян изо всех сил вывернул шею и следил за тем, как отступал Гао Ма. А у того и руки, и ноги были неловкие. Гао Ма точно ослеп. Он чуть ли ни на каждом шагу спотыкался, да заодно на бегу оборачивался, врезаясь в деревья: тонкие – шатались, толстые – с треском лупили его. Гао Ян тревожился за Гао Ма. Что же это ты бежишь так медленно? Полицейские тебя нагонят! Гао Ма, чего же твои длинные ноги и крупные руки не уносят тебя подальше! Не находя себе места, Гао Ян наблюдал, как под пестрыми тенями белых акаций неторопливо скользила белыми и желтыми световыми пятнами бурая кожа Гао Ма, меж ногами у него, точно узда у здорового коня, болталось что-то, напоминающее аркан. Неуклюже метались руки, точно он с буром возился. К чему ты головой вертишь? Вот же олух! Гао Ма скалил зубы и вытягивал морду – ну вылитый конь.

Полицейские один за другим мчались по софоровой роще. Полицейский-заика чуточку прихрамывал на правую ногу, это котелок куснул – и поделом! На лодыжке у него точно шов разошелся, сочилась оттуда острая боль, вот и поделом, поделом! Где-то в голове, в самой глубине ушей, Гао Яна отдавался скрежет зубов.

– Стой! Мать твою, стой! Еще шаг – пристрелю! – проорал полицейский с пистолетом, но не выстрелил. Согнувшись и придерживая оружие, он несся от одного просвета между деревьями к другому, вприпрыжку минуя их, как проворный заяц.