Чертополох

Повисла тягучая тишина. Анна подняла голову и встретилась взглядом с колдуньей.

— А как же я? — сказала она просто, но в голосе дрожала уверенность.

Агафья Семёновна просветлела, и на её морщинистом лице появилась улыбка — мягкая, тёплая, почти материнская.

— Какая ты добрая, девочка. Светлая, чистая душа. — И вдруг старушка разрыдалась, закрыв лицо руками. Гриша вздрогнул, спрыгнул с колен Анны и бесшумно слился с тенями на стене, оставив девочку одну перед плачущей женщиной. Анна поднялась, обошла стол и обняла её за плечи. Старушка пахла сухими травами и старой бумагой.

— У тебя ведь тоже никого нет теперь, моя сиротинушка, — голосила она навзрыд, и в её голосе слышалась боль, копившаяся десятилетиями.

— Давайте будем друг у друга, — бормотала Анна те же банальные фразы, которые все шепчут в такие моменты: «всё будет хорошо», «вы не одна», «я рядом». Но каждое слово казалось ей бессмысленным перед лицом этого горя. Она просто держала старушку и гладила по голове, потому что никто никогда не знает, что по-настоящему сказать плачущему человеку.

Спустя долгие минуты Агафья Семёновна, всхлипнув в последний раз, улыбнулась.

— Так долго копила в себе эту боль, что выплеснула всё на тебя, единственного человека, который оказался рядом. Прости меня, душа моя.

— Школа... — вдруг встрепенулась колдунья, вытирая глаза краем платка. — Ты попадаешь на первый курс. Не пугайся, но там учатся совсем крошки, лет по семь-девять. Затем, сдав экзамены на скорость и силу, ты сможешь перевестись сразу на второй и третий курсы, если покажешь себя. В школе нечистых смотрят не на возраст, а на умения и глубину знаний. Всего курсов восемь.

— А Микки на каком курсе? — спросила Анна, и кончики её ушей предательски порозовели.

— Твой опекун, да, — в глазах Агафьи блеснул заговорщицкий огонёк, и старушка вдруг показалась почти молодой. — Он на шестом. Его ждёт блестящее будущее, но, кажется, он хочет остаться в школе преподавателем. Вчера мы говорили с ним об этом. Он очень увлечённый гном, несмотря на внешнюю несерьёзность.

— Я дам тебе вещей с собой, — поднялась она, поправляя платье. — Пойдём, выберем самые лучшие.

Они поднялись на второй этаж, зашли в маленькую гардеробную, заставленную сундуками. Долго перебирали ткани, мерили наряды, вспоминали. Два раза обе всхлипывали — один раз от смеха, второй — от нахлынувшей теплоты. Затем поужинали прямо в комнате, не желая расставаться. Агафья Семёновна рассказывала, как в юности летала на метле над крышами Петербурга, Анна — о том, как впервые увидела море. Ночь тянулась медленно, как густой кисель, и под утро глаза у обеих начали слипаться.

Оставив Анну одну, старушка ушла к себе, поцеловав её в лоб на прощание. Приняв ещё одну ванну — на сей раз просто сполоснув лицо — девочка скользнула в постель. Тяжёлые веки опускались, сон мягко окутывал тело. И вдруг половица за дверью жалобно скрипнула. Кровать осела под тяжестью невидимого существа, и в тишине раздался голос — сухой, как пыль из старого шкафа.

— Анна... — прошелестело у самого уха. — Пожалуйста, назови меня именем. Я хочу стать живым.

Спросонья она не сразу поняла, кто это. Голос звучал умоляюще, отчаянно, и в нём слышалась вековая тоска.

— Ну не нравится Гриша, — пробормотала она, поворачиваясь на другой бок, — будь Аркадием... Аркадий Павлович... И не мешай спать.

Она наткнулась носом на тёплый бок фамильяра, который уже мирно сопел. И тут же провалилась в сон — глубокий, чёрный, как перина из пуха, который пахнет лесом и забытыми тайнами.