Он Мой. Арабское наваждение

Глава 11

Я смотрю на экран. Потом на свою руку с сигаретой. Потом снова на экран.

«Бесстыжую».

Перечитываю медленно, по буквам, будто впервые вижу кириллицу.

Бесстыжую?

Я увеличиваю аватарку. Там шляпа. Там море. Там, ну да, кусочек попы, но это же эстетика, никакой пошлости. А он – «бесстыжая».

Возмущение нарастает, как пена в шампанском, которое я сейчас явно не допью, потому что меня уже трясёт.

Да кто он вообще такой? Кем себя возомнил? Мы толком не знакомы даже и три недели не общались. ТРИ. Недели. Он не писал, не звонил, не подавал признаков жизни, и первое, что он делает, когда всплывает из своего арабского небытия, это замечание? Как будто я его собственность. Как будто у него есть права на меня. Как будто он – мой муж, а я – неверная жена, которую он застал за общением с любовником.

Я уже открываю клавиатуру, чтобы набрать ему всё, что я думаю про восточный патриархат, про то, что двадцать первый век на дворе, про то, что моё тело – это моё дело, и вообще у него попа тоже есть, и я могу его туда далеко и надолго послать.

И тут меня останавливает собственная рука с бокалом.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле айфона, и меня озаряет.

А что, если поиграть?

Он же этого не ждёт. Он ждёт скандала. Ждёт, что я взорвусь, начну оправдываться, доказывать. Он же весь такой «восточный мужчина», привыкший к покорности. А что, если…

Я улыбаюсь. Медленно, хищно.

Поиграем, мистер Асад.

Удаляю аватарку полностью. Не меняю, а именно стираю. И предыдущие тоже. Ни одного портрета, ни одного намёка. Пустота. Нет меня. Исчезла.

Потом набираю ответ. Спокойно, почти ласково, выстукивая каждое слово кончиками пальцев, будто глажу его по самолюбию:

Я: «Мужчина. Вы правы. Исправляюсь».

Отправляю и замираю. Внутри всё дрожит от предвкушения.

Ответ приходит мгновенно:

Mr. Asad: «Благодарю Вас, Тамара. Вы – мудрая девушка».

Я выдыхаю. И тут меня прорывает.

Сначала тихий, сдавленный хрип, а потом – настоящий, громкий, абсолютно бесстыжий хохот, от которого взлетают голуби на парковке, а официант за соседним столиком оборачивается и понимающе улыбается.

Я дрыгаю ногами под столом, как пятиклассница, получившая записку от мальчика. Мне дико, безумно, невыносимо весело. Потому что он не выкупает. Совсем. Он думает, я послушалась. Он думает, я признала его авторитет.

Господи, ну какой же смешной!

Я делаю большой глоток шампанского, захожусь новым приступом смеха и снова хватаю телефон.

Я: «Мудрая девушка никогда не станет перечить сильному мужчине», – печатаю я и добавляю в конце эмодзи с опущенными ресничками и румянцем. Смирение. Восточная покорная женщина. В конце концов, во мне грузинская кровь…

Пауза. Три точки в чате пульсируют, как сердцебиение.

Mr. Asad : «Я в Вас не сомневался».

Я чуть не давлюсь устрицей. Не сомневался! Он! ВО МНЕ! Боже, храни этих забавных моджахедов!

Mr. Asad : «Мне грустно видеть на Вашей аватарке две буквы. Вы исчезли». – Следующее сообщение приходит почти без паузы.

И тут я понимаю. Ему не всё равно. Ему правда важно, есть я там или нет. Он не просто делает замечание, он следит. Он заметил, что я удалила фото. Он ждал моего ответа.

Ладно, Алладинчик. Получи.

Листаю галерею. Миконос, Санторини, Москва, дача, сотни кадров. Вот это: я в белом свободном платье в пол и в серебряной блузе с пайетками. Руки закрыты, нет ни одного участка обнажённого тела. На фоне эгейского заката. Взгляд и томный и холодный одновременно. С лёгким вызовом. Идеально. Только лицо, осанка и королевская, непроницаемая отстранённость.

Ставлю на аватарку.

Я: «А так?» – спрашиваю я и жду.

Три точки. Длинная пауза. Он смотрит. Оценивает. Переваривает.

Mr. Asad : «Это приемлемо». – Наконец приходит ответ.

Приемлемо?! Я ему – королевский портрет, на котором я прекрасна, как «Мадонна» в современной интерпретации, я ему – эстетику, стиль, абсолютный вкус! А он – приемлемо?!

Я уже поднимаю руку, чтобы высказать всё, что я думаю о его оценочных суждениях, как приходит второе сообщение:

Mr. Asad : «У Вас очень красивые брови».

Я замираю.

Брови.

БРОВИ.

Я перечитываю. Потом ещё раз.

– БРОВИ? У ВАС ОЧЕНЬ КРАСИВЫЕ БРОВИ? – Не сдерживаясь, читаю вслух на весь ресторан.

Официант роняет салфетку. Кажется, даже голуби возмущены вместе со мной.

Я смотрю на телефон. Потом на своё отражение в тёмном стекле. Потом снова на телефон.

Он только что посмотрел на мою фотографию, где я воплощение женственности, элегантности и тайны, и всё, что он смог выдавить из своего арабского мозга – брови?

Ни «вы прекрасны». Ни «вам идёт этот цвет». Ни даже дурацкого, банального «красивая». Брови.

Пальцы зависают в миллиметре от экрана.

И ничего не печатаю.

Я просто откладываю телефон в сторону. Экраном вниз. Чтобы не видеть. Чтобы не отвечать. Чтобы он, если смотрит на экран с той стороны, видел только «онлайн» и тишину.

Заказываю третий бокал.

– У вас всё хорошо? – осторожно спрашивает официант.

– Лучше не бывает, – улыбаюсь я. – Просто меня только что назвали мудрой и похвалили брови.

Он не понимает, но вежливо улыбается.

Я смотрю на телефон, лежащий золотым прямоугольником на белой скатерти. Тишина. Никаких уведомлений. Только моё отражение в стекле бокала и это дурацкое слово, которое теперь застряло в голове, как заноза.

Брови.

Ну серьёзно? Из всех комплиментов, которые мне когда-либо делали – а их было великое множество, этот занимает почётное первое место в номинации «самый странный способ сказать, что ты смотрел на девушку дольше трёх секунд».

Я допиваю шампанское. Заказываю ещё.

Официант смотрит на меня с лёгким беспокойством, но я машу рукой: всё под контролем, я просто веду переговоры с арабским террористом, ничего личного.

Проходит пять минут. Десять.

Я делаю вид, что меня абсолютно не волнует, пишет он или нет. Я увлечённо ковыряю устрицу. Рассматриваю голубей и людей, снующих туда-сюда. Читаю вывески от скуки. Делаю глоток. Ещё один.

Пятнадцать минут.

– Да что же ты будешь делать, – произношу вслух, не выдерживаю и переворачиваю телефон.

Ноль сообщений.

Ну конечно. Сказал про брови и успокоился. Выполнил план по комплиментам на год вперёд. Теперь можно уходить в закат на своём верблюде.

Я с досадой отодвигаю телефон, и тут статус с «был недавно» меняется на «Mr. Asad печатает»…

Замираю. Смотрю, как пульсируют три точки, и понимаю, что внутри что-то ёкает. Предательски. Глупо. По-детски.

Быстро выхожу из чата и жду в общем списке.

Mr. Asad : «И мне неприятно, что весь Cavo Paradiso любовался Вашими бровями, Тамара. Когда Вы там были?» – Наконец прилетает сообщение.

Я перечитываю раз. Два. Три.

Неприятно. Ему. Неприятно. Что весь Cavo Paradiso – один из самых пафосных пляжных клубов на Миконосе – любовался моими бровями.

То есть он не просто знает это место. Он знает, что это за место. И ему неприятно.

Я чувствую, как внутри разливается что-то горячее и пузырчатое. Не шампанское. Азарт.

Вот это заявочка, Алладинчик.

Я: «На прошлой неделе. В субботу». – Пальцы сами набирают ответ.

Три точки. Пауза. Я почти вижу, как он там, на своей стороне, обрабатывает информацию. Сканирует. Просчитывает.

Mr. Asad : «Я тоже был на острове с друзьями в ту неделю. И в Cavo».

Я выдыхаю со смешком. Моджахед в Cavo Paradiso! Это как йети на Неделе моды в Милане. Неожиданно, но чертовски интригующе.

Я: «Серьёзно? И как же мы не пересеклись? Вы в каком отеле остановились?»

Пауза. Длинная. Подозрительная.

Mr. Asad : «Мы остановились не в отеле».

Не в отеле? А где? В хостеле? В палатке на диком пляже? Моджахед-хиппи с арафаткой и спальником за спиной? Бред. Он реально просто очень быстро гуглит, как и предполагала Аста.

Хотя забавно… Звучит как сюжет для независимого кино. «Девушка из Хамовников и бедуин с рюкзаком: любовь на Миконосе».

Я уже открываю рот, чтобы написать что-то едкое про хостелы и палатки, но следующее сообщение заставляет меня замереть:

Mr. Asad : «Не пересеклись, потому что не было на то Воли Всевышнего».

Я смотрю на экран. Потом в небо. Потом снова на экран.

Воля Всевышнего.

Он только что объяснил наше отсутствие встречи на Миконосе божественным провидением?!

Я выдыхаю. Потом начинаю смеяться. Тихо, потом громче, а потом уже в голос, до слёз, до колик в животе.

– С вами точно всё в порядке? – Спрашивает официант с графином воды в руках.

– Лучше не бывает, – всхлипываю я, вытирая глаза. – Я только что узнала, что Всевышний лично занимается моим расписанием.

Он кивает с таким лицом, будто здесь каждый день сидят девушки, которые обсуждают высшие силы с незнакомцами в телеграме.

Я: «Пришлите фотографии с Миконоса. Очень хочу посмотреть, как вы там отдыхали». – Набираю сообщение.

Ответ приходит мгновенно. Сухой, как песок пустыни:

Mr. Asad : «Я таким не страдаю».

Я фыркаю. Ах, он не страдает! Он выше этого! Его духовная практика не позволяет фиксировать моменты отдыха на камеру! Его моджахедская сущность не снисходит до селфи! Или он просто пиздабол!

Я: «Как жаль», – отвечаю я, сладко улыбаясь экрану.

Я: «А я так хотела посмотреть на Ваши брови».

Пауза.

И вдруг – фотография.

Я открываю фотографию. И у меня перехватывает дыхание.

Пустыня. Бесконечная, золотая, с барханами, уходящими в горизонт. И он. Стоит расслабленно, снова в своём национальном платье, но с той особой, хищной грацией, которая не даётся ни спортом, ни службой. С ней рождаются.

А на его руке – сокол.

Крупный, благородный, с тёмными глазами-бусинами и клювом, которым можно вскрывать консервы, но он явно предназначен для чего-то более изысканного. Птица сидит на кожаной перчатке, как министр на заседании правительства, и смотрит в объектив с таким грозным, снисходительным выражением, что мне на секунду становится не по себе.

Сокол. Настоящий.

Я знаю, что такие птички стоят как хорошая машина, а обученные – и как моя квартира. Их не дают напрокат. Чтобы иметь сокола, нужно быть кем-то.

А он стоит с этой птицей так, будто они команда. Будто сокол – это просто продолжение его руки, его взгляда, его породы.

Лица Алладина не видно совсем: бело-красная арафатка закрывает всё, кроме глаз.

Глаза.

Я смотрю в них и забываю, как дышать.

Они как у тигра. Хищные, жёлтые, с зрачками-точками. Он что, пользуется тушью и каялом? Или это природа так постаралась? Приближаю и пытаюсь понять, но тщетно. Моя бровь оценивающе подрагивает и я наконец оцениваю его брови. Чёрные, густые, безупречной формы.

Я смотрю на него. Смотрю на сокола, снова на него.

Птица смотрит так же, как хозяин. Тот же грозный, испытывающий взгляд. Та же порода.

Вот ты какой…

Я приближаю глаза. Отдаляю. Приближаю снова.

Это не моджахед. Это – человек, который привык, чтобы его боялись. Или боготворили. Который носит сокола на руке, потому что может. Потому что так принято в его мире.

Он становится загадочнее с каждой секундой. И мне это чертовски нравится.

Я делаю большой глоток шампанского. Потом ещё один.

В голове шумит, то ли от алкоголя, то ли от этого взгляда, который, кажется, видит меня даже через экран.

Господи, Тома. Ты влипла.

И тут я вспоминаю. Тренд. Мем. Я его даже сохранила. Хохотала до икоты, когда увидела.

Открываю галерею, нахожу видео. Под озвучку из фильма «Субстанция»: «Вы когда-нибудь мечтали стать лучшей версией себя?» – и там шейх в такой же бело-красной арафатке превращается в банку клубничного варенья с бело-красной салфеточкой в клеточку на крышке.

Идеально.

Я отправляю.

Две синие галочки.

Он смотрит.

Я жду.

Ещё секунда.

Mr. Asad был(а) недавно.

Тишина.

Я смотрю на экран. Потом на пустую тарелку из-под устриц. Потом на почти пустой бокал.

– Ну что ж, – говорю я в пустоту. – Кажется, шейху и эта шутка не зашла.

Я поднимаю бокал и смотрю на фотографию пустыни, которая всё ещё открыта в чате.

– За тебя, Асад! За твои брови! И за то, что Всевышний явно чувство юмора не отключал, когда создавал тебя таким.

Глава 12

Просыпаюсь от терпкого лимонного аромата роз и пения птиц и непроизвольно улыбаюсь. Потягиваюсь, распахиваю одеяло и делаю разминку прямо в кровати. Тело с благодарностью отзывается, и я тянусь за телефоном. Почти час дня, оказывается. Вот это меня вырубило на свежем воздухе. Просматриваю уведомления, новых нет. Удивительное дело. Я что, всем резко перестала быть интересной? Захожу в телеграм хотя бы новости почитать, но он не загружается. Захожу в Яндекс, в социальные сети и понимаю, что у нас нет интернета.

Вырубаю вайфай, мобильный интернет вообще не ловит. Приходится оперативно встать, умыться, одеться и отправиться на разборки. Блуждаю по дому и нахожу всех на веранде. Мама, брат и племянники что-то эмоционально обсуждают.

– Доброе утро! – Здороваюсь, присоединяясь к ним. – Или день! В общем, всем привет! Что с интернетом?

– Тома, – пыхтит Даня, – твоя маленькая вредная племянница в своём идиотском «Лайке» весь траффик просадила! У меня катка, а я без сети!

– Это твоя идиотская катка! – Взрывается Даша. – Я всего час сидела в «Лайке»!

– Ты врёшь! Ты с утра сидишь! – Затыкает её Даня. – Свои тупые видео снимаешь!

– Они не тупые! У меня тысяча подписчиков! – Надувается Даша.

– Тупейшие! Вот стукнет тебе десять, и тебе стыдно станет от твоего творчества!

Я дипломатично молчу, но согласна с ним на сто из ста. Просто не хочу поддакивать и быть Токсиньей Гиоргиевной.

– Так, всё, мне на работу пора, – трёт переносицу брат. Уверена, он уже мечтает смотаться от них и слушать навигатор, а не детский визг.

– А ты не опоздал? – Усмехаюсь.

– Начальство не опаздывает, оно задерживается, – улыбается мне брат.

– Ну отлично. Задержись ещё и купи нам в Истре новую симку, – смотрю на него с мольбой. – Маме интернетчики какой-то тупой тариф установили. Там даже дополнительный пакет купить нельзя.

– Вот сама съездий и купи. Дети ещё к внеклассному чтению не подступали. Как раз начнут читать, а ты проконтролируешь.

– У меня машины нет!

– Получи наконец права, – отрезает брат.

– Во-первых, у меня астигматизм. Во-вторых, тогда я не смогу пить вино, когда захочу.

– Вооот! С вина бы и начинала, – усмехается брат. – Зрение просто отмазка. Можно корректирующие очки или линзы носить.

– Вот сам их и носи, – огрызаюсь. – Мои большие красивые глаза эту пытку не выдерживают!

– Зачем они мне? У меня зрение стопроцентное!

– Потому что у тебя глазки маленькие!

– Так, – включается мама. – Ну какой вы пример детям подаёте? Как кошка с собакой! Тома, как маленькая, ей-богу! Недалеко от Дани с Дашей ушла.

– Потому что я не душнила взрослая! И потому они меня любят! Да, мелочь?

– Да, – хором заверяют дети.

– И вообще я своего брата люблю до безумия! Хоть сейчас ему сердце отдать готова.

– Не подмазывайся, – смеётся довольный брат. – Я не поеду тебе за симкой.

– Андрююююшенька! Любимый мой! Ну тебе что, жалко ради сестры сгонять в Истру? Я тебя очеееень люблю, – подхожу и обнимаю брата. – Пожалуйста!

Дети чувствуют моё настроение и тоже обнимают папу, умоляя купить нам сим-карту.

– Да что же ты будешь делать, – вздыхает брат. – Ла-а-а-адно!

Не успеваю я и глазом моргнуть, как брат с детьми быстро собираются и уезжают за благами цивилизации.

– Мамулечка, поухаживаешь за мной? – Ложусь на диван не в силах приготовить себе завтрак.

– Родила принцессу, – усмехается мама и убегает в дом.

Довольная перебираюсь за стол, когда мама подаёт мне завтрак. Наливаю себе кофе и с удовольствием накидываюсь на сыр из козьего молока с земляникой. Сыр тает на языке, ягода пахнет детством, а солнце нежно ласкает кожу.

Мама смотрит на меня и молчит. Это её коронный приём. Она не задаёт вопросы в лоб. Она просто ждёт, пока я сама начну говорить.

– Ничем не планирую заниматься, – говорю я, не дожидаясь. – Я хочу отдыхать. Я устала.

– Устала, – эхом повторяет мама. – От чего?

– От всего. От коллектива. От решений. От стен. От того, что всё время надо что-то делать, бежать, доказывать. Я впервые в жизни свободна. Школа, бакалавриат, магистратура, работа – всё без перерыва. Можно мне хоть одно лето порелаксировать?

– Можно, – соглашается мама. – Просто как-то всё резко изменилось. Илья, работа… Не скучно?

– Нет. Почему мне должно быть скучно?

– Но заниматься чем-то нужно.

– Зачем? Мне жить не на что? Я не знаю, чем хочу заниматься. Вот как раз отдохну и пойму. Тебе же не скучно.

– Я всю жизнь работала, – улыбается мама, – пока тебя не родила.

– Всю жизнь – это сколько? Лет десять? Уже двадцать пять лет наслаждаешься жизнью. Когда я была маленькая, я думала, что хочу быть как папа. Выросла, поумнела, теперь хочу, как мама.

Мама начинает звонко смеяться. Я вместе с ней.

– Том, – осторожно говорит мама, – может, пора к папе пойти работать?

– Нет, – вздыхаю. Вечный вопрос. – С Наной и Ирмой я работать не буду.

Мама опускает глаза. Я знаю этот взгляд. В нём старая боль, которую она никогда не выскажет вслух.

– Вы как чужие, – тихо говорит она. – Три сестры, а общения – ноль. Это неправильно.

– Я не собираюсь прорывать блокаду, мам. Им тридцать и тридцать пять. Они взрослые женщины. Если они до сих пор ведут себя как малолетки, обиженные на папу за развод, это не моя проблема. – Чувствую, как голос начинает дрожать. – Я что, виновата, что папа тебя полюбил и я появилась? Они могут злиться на него. Могут злиться на тебя. Но я тут причём?

Мама молчит и теребит салфетку.

– Да он даже не разводился. Никогда на Лиле женат не был. Ты права. Мы виноваты. Мы не смогли выстроить эту коммуникацию. – Мама смотрит куда-то в сторону, в сад, но я знаю, что смотрит сквозь него. – Я помню, как первый раз увидела Нану. Ей было десять. Такая воспитанная, красивая. Идеальная девочка. Я посмотрела и подумала: хочу такую же дочку. – Мама переводит взгляд на меня. – Вы так похожи. И не общаетесь.

– Я люблю Нану, – говорю я тихо. – И даже Ирму люблю, хотя она невыносима. Но мозолить им глаза я не буду. Не хотят общаться – не надо.

– Тебя это не ранит, Том?

– Нет. Они больше теряют. У меня есть брат, который меня любит, и я его люблю. Я не обделена. И Даня с Дашей.

– А Этери, Теона и Циала?

– Ну, у меня очень красивые племянницы, но сама понимаешь. Пусть у папы об этом голова болит. Я открыта, но навязываться и биться об стену не намерена.

Мама хочет что-то добавить, но в этот момент у неё звонит телефон. Она смотрит на экран, и лицо её мгновенно меняется. Глаза теплеют, губы расплываются в улыбке.

– Да, дорогой, – говорит она мягко и уходит в дом.

Я смотрю ей вслед. Половина второго. Папа звонит всегда ровно в половину второго. Чёткий, как швейцарские часы. Почти тридцать лет знакомы, двадцать лет, как не вместе, а они до сих пор разговаривают как влюблённые подростки. Это прекрасно и невыносимо одновременно.

Я не понимаю, как можно столько лет любить человека и при этом быть с ним в вечном статусе «всё сложно». Может, это и есть настоящая любовь? Не та, что в сериалах, с хэппи-эндом и свадьбой, а та, что не отпускает, даже когда всё уже кончилось?

Я откусываю сыр и жую. Думать об этом не хочется.

Возвращается брат с детьми. Даня с победным видом меняет в роутере симку и бросается к ноутбуку.

– Всё, теперь интернет есть. А Дашины устройства я заблокировал! Будешь читать! – Командирским тоном заявляет племянник своей младшей сестре.

– Сам читай! – Надувается Даша.

Я выдыхаю. Тишина кончилась.

Мой телефон тоже оживает, и уведомления начинают сыпаться одно за другим. Я бросаю короткий взгляд и вижу наиболее интересное.

Mr. Asad.

Отошёл. Отошёл-таки от банки с вареньем. Осмелел. Нашёл в себе силы написать после того, как я превратила его в клубничный джем. Молодец, моджахед. Ценю. Улыбаюсь. Не могу сдержаться. Губы сами разъезжаются в стороны, как у дуры.

– Кто пишет? – Мамин голос раздаётся прямо над ухом. Она уже вернулась и смотрит на меня с непередаваемым выражением. Всё-то она видит.

– Никто.

– А чего так улыбаешься?

– Я не улыбаюсь.

– Тома, я всё вижу!

– Мам, это просто мем.

– Что такое «мем»? – Она поджимает губы. – Я таких слов не знаю. Совсем уже русский испохабили. Какой пример ты детям подаёшь?

– Потешная картинка, – шиплю я.

– Так бы сразу и сказала. Покажи.

– Да нечего показывать! – Взрываюсь. – Всё, я в сад, посмотрю, что там выросло!

Вылетаю на улицу, сжимая телефон в руке. Сердце колотится, как будто я только что убежала от погони.

Mr. Asad: «Тамара, здравствуйте! У меня к Вам срочная просьба!» – Читаю в предпросмотре.

Я замираю. Срочная. Просьба.

В груди разливается что-то тёплое и щекотное. Ну давай, Алладинчик. Удиви меня.

Я: «И какая же?»

Три точки. Пульсируют, дразнят.

Mr. Asad: «Пожелайте мне удачи. Каждая «встреча» с Вами мне её приносит».

Губы непроизвольно расплываются в улыбке. Я прикусываю губу, но бесполезно. Реабилитировался. Надо же. Учится. Прогресс.

Я: «И в чём же Вам нужна удача?»

Mr. Asad: «Я сейчас в казино. В Вегасе. Иду играть в покер».

Я перечитываю. Потом ещё раз.

Вегас. Казино. Покер.

Стоп. Что?

Я думала, он шахматист. А тут Вегас. Ладно. Допустим. Азартный бедуин-хиппи.

Я: «На деньги?» – Уточняю.

Mr. Asad: «Разумеется».

И меня как отрубает.

Разумеется.

Блокирую экран, сажусь на скамейку, и воспоминания вспыхивают одно за другим.

…Яхта. Французская Ривьера. Мне, кажется, было лет восемь. Лето, море, каникулы. Мама в белом платье, папа в льняном костюме и панаме. Со стороны открытка, а не жизнь.

А по факту кошмар.

Папа почему-то всё время исчезал.

– Папа работает, – говорила мама, но её улыбка была лживой и натянутой. – Папа скоро вернётся.

Он возвращался. Иногда весёлый, иногда мрачный, иногда с новыми часами. А иногда просто отрешённый. Смотрел сквозь меня и ничего не видел.

В ту ночь я проснулась от того, что мама трясла меня за плечи. На лодке было полно чужих людей.

– Томуля, просыпайся! Надо собираться! Не задавай вопросов!

Мы сошли на берег в три часа ночи. Помню, как мама сжимала мою руку так, что болели пальцы.

Потом я узнала: в ту ночь папа проиграл яхту в казино.

Затем было много чего ещё. Не всегда всё было плохо, но достаточно, чтобы я перестала радоваться папиным подаркам, потому что никогда не знала, это он меня балует или откупается. Это он заработал или выиграл.

Всё изменилось, когда мне было двенадцать. В тот год рак унёс бабушку, дядю и дедушку. Всю папину семью.

Я понимаю, что официально они все ушли от онкологии, но даже тогда мне казалось, что они просто не выдержали. Они просто не знали, как ещё встряхнуть папу. Он тонул и тащил нас всех за собой на дно. Только так они смогли до него достучаться.

После их смерти папа взял себя в руки. Резко, страшно, раз и навсегда.

Он выплыл.

Но я помню. Всё помню. Ту ночь на яхте, мамины слёзы, папины пустые глаза, наше отчаяние, их гробы. Помню, как не разрешала себе сдаваться и бояться, как понимала, что я должна быть сильной. Помню, как резко повзрослел мой брат.