Если бы не Бог. Плёнка

1992 год. ОктябрьКАДР ПЕРВЫЙ“Янка”

Эта история началась в сорока километрах от Москвы — в типовом советском посёлке, небольшом, с населением около семи тысяч человек.

Там, ближе к лесу, на четвёртом этаже блочной пятиэтажки жила девочка с косичками.

Ей было одиннадцать. Она сидела за уроками, ёрзала по стулу, грызла карандаш.

Грамматика с орфографией никак не укладывались в голове, цифры расплывались, а в ушах всё ещё звучали наставления училки: «Во всём должна быть точность!»

— С тобой на сегодня покончено! — бросила девочка, презрительно захлопнув тетрадь по математике.

Достала черновик и перечитала сочинение.

— Опять голубой шар, паутина, Коперник!.. Да что со мной не так? Маме точно не понравится. Скажет: «Нужно как у всех», — сокрушалась она, вычёркивая одну за другой фразы наточенным карандашом.

Девочка, прилежная, послушная, верила: образование — это путь в светлое будущее. Так сказала Мама, а Мама, с какой стороны ни посмотри, всегда права. У неё ремень.

Устав от уроков, вышла из-за стола, выдвинула коробку с игрушками.

— Была бы у меня сестра, — вздохнула она, глядя на куклу, — ремня бы в два раза меньше влетало. Эй, Синди, ты станешь моей сестрой?

Кукла дала отрицательный ответ, повернув руками девочки голову слева направо.

— Так я и знала. Ты слишком резиновая для этого. Из тебя даже подруги хорошей не выйдет!

Девочка убрала игрушки и вновь взялась за сочинение. Но неугомонные мысли унесли её за тридевять земель. И вот она уже шла по лесной тропе к Волшебнику Изумрудного города, надеясь, что тот подарит ей лучшую подругу.

Неожиданно фантазии рухнули — словно кто-то щёлкнул выключателем, и она услышала:

— Вообще-то «Коперник» с большой буквы пишется.

Услышала так, словно кто-то в голову ей влез и думает за неё чужими мыслями.

Карандаш выпал из рук. Замерла. Кровь будто отхлынула — руки похолодели.

— Ты кто? — шепнула она, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Не знаю, — растерянно ответил голос.

Девочка вздрогнула, спрыгнула со стула. Половица скрипнула — и тишина. Простояла на месте несколько секунд, не шевелясь. А потом, отодвинув черновик в сторону, решила: «Уроков на сегодня точно хватит».

Не переставая думать о таинственном голосе, прокрутила: «Коперника не так написала…» — и буркнула:

— Подумаешь! — Прислушалась. — Никто не ответил. — Точно почудилось.

Девочка довольно улыбнулась, но тут же поймала себя на мысли: «Лучше бы всё-таки не почудилось…»

А голос и не думал исчезать. Появлялся вновь и вновь. Рос, заполнял голову, метался. Звучал всё громче, перетасовывая мысли, как колоду карт. Девочка искала ему форму в воображении, а когда нашла, сразу же вытряхнула наружу.

— Здесь твоё место, — сказала она, указывая на мебельную стенку.

Тут же голос выпрыгнул из головы прозрачным силуэтом и юркнул в нижний шкафчик.

Путаница в мыслях превратилась в разборчивый диалог, и девочка вздохнула с облегчением. Из шкафчика голос теперь выходил только с разрешения девочки — забирался обратно в голову и они молча болтали, куда бы та ни пошла.

Как голос оказался в голове, девочка точно не знала. Может, он вырос из пустоты — потому что гравитация нарушилась, наступил хаос, и мысль обрела новую форму. Она не стала в этом разбираться. Голос избавил от одиночества — и страх потерять его взял верх над любопытством.

Со временем голос превратился в лучшую подружку: прозрачную, небольшую, размером с ладошку.

Девочка обустроила её шкафчик по всем правилам. Печально окинув взглядом свою однушку, решила: «Пусть хоть у неё своя комната будет».

Подружку девочка назвала Яной. «Яна — имя красивое, — решила она. — Редкое, звучное».

Но подружка топнула прозрачной ножкой, на мгновение став ярче:

— Не Яна, а Янка! Так круче звучит.

Девочка не возражала. И так, и так, имя лучше, чем у неё самой.

Её саму Мама Дунькой назвала в честь прабабки.

Имя — как приговор, да ещё и внешность подкачала.

— Неуклюжая, долговязая, страшненькая — копия отца.

Так Мама подругам сказала, а Дунька подслушала.

С тех пор совсем сникла.

— Будто одноклассников мне мало. Теперь ещё и Мама… — всхлипнула она, вспомнив школу.

Там насмешки, издевательства со всех сторон летят, словно острые стрелы. Пробивают насквозь.

Больно.

КАДР ВТОРОЙ“Крестики-нолики”

Мама Дуньке досталась буйная, горластая, точно ураган. С работы как явится, так всё сразу с ног на голову переворачивается.

Успокаивается быстро. Ей главное — не перечить. Потом на кухню идёт, сидит — курит. Но и тогда к ней лучше не приближаться. Говорит, устала, одна побыть хочет:

— Одна, мать его за ногу!

По субботам — другое дело. К ней подруги приходят. Закрываются на кухне, болтают без умолку, расслабляются. Спиртное хорошо языки развязывает. Мама после него доброй делается и счастливой.

В остальные дни Дунька в комнате одна сидит: читает или прячется за страницами личного дневника. Пишет символами, чтобы Мама разобрать ничего не смогла, а то надумает чего лишнего.

В тот вечер как раз с дневником возилась, когда дверь резко распахнулась.

Вошла Мама.

Властная, крупная женщина сорока лет нависла над Дунькой, как грозовая туча. Та еле успела дневник прикрыть, нервничает.

— Что это ты там прячешь? — заворчала Мама.

— Ничего не прячу, просто испугалась, — лопочет девочка, а у самой сердце колотится, словно выпрыгнуть надумало.

— Было бы нечего прятать — не закрывала бы тетрадь! А ну, давай сюда! — истерично кричит Мама, хватая дневник за обложку.

Дунька вжалась в стул, упёрлась; на глаза слёзы наворачиваются.

— Не трожь, — говорит. — Порвёшь!

— Дай сюда, я сказала! Отдай, гадина!

Янка по столу бегает туда-сюда, за подружку переживает и протяжно так молит:

— Отдай тетрадку матери, пусть отстанет. Всё равно ничего не разберёт.

Тут Дунька как отпустит тетрадь — Мама от неожиданности на попу так и хлопнулась. Сидит на полу и в символы пялится.

— И что это за крестики-нолики? Ты умом тронулась? У всех дети как дети, а ты… Сидит на шее, ноги свесила и шифровки строчит. Вся в папашу! Лентяйка! А я-то дура — взвалила себе на плечи тяжкий крест и волочу. День-деньской на работе, чтобы на кусок хлеба заработать...

Янка всхлипывает, Дуньку жалко. Забралась ей на плечо и шепчет в ухо:

— Ты самая лучшая, самая красивая. У всех дети как дети, а ты — принцесса.

— Уроки сделала? — не может остановиться Мама.

Словно поезд на полном ходу прёт, сносит всё на своём пути.

— Сделала, — бормочет Дунька.

— Смотри мне, проверю. Если наврала — все твои крестики в мусорку полетят, вслед за ноликами!

Не успела Мама закрыть за собой дверь, как в дневнике появилась свежая запись.

«Жизнь — дерьмо, а солнце — ёбаный фонарь», — нацарапала Дунька неразборчивым почерком.

Потом зачеркнула так, что на странице появилась рваная дыра.

Она эту «мудрость» из подъезда приволокла — со стены второго этажа. Глазами скопировала и намертво сохранила в памяти. С тех пор крутила её в голове, не зная, куда пристроить.

Ближе к ночи Мама явилась вновь. Проверила уроки, не нашла к чему придраться и всё же недовольно хмыкнула:

— Как курица лапой пишешь, бестолочь!

Потом вернулась на кухню, демонстративно захлопнув за собой дверь.

Тут Дунька совсем духом пала, ощутив безысходность. И всякие дурные мысли в голову ей полезли — словно черви после грибного дождя. Весь мозг расковыряли. Весь он в кудрявую дырочку сделался.

— Эх, Янка… Мне бы Маринкой стать или Ксюхой. У них папка добрый и мамка счастливая, — пробормотала Дунька и отодвинула штору.

В окнах соседней многоэтажки мелькали фигуры уставших людей.

— Люди так незначительны, так не важны, что стань их в одну секунду на тысячу меньше, ничего бы не изменилось, — выдохнула она. — А исчезни я — так крест тяжкий с Мамкиных плеч наконец бы упал на землю. И воткнула бы она его в холмик на моей могилке. Ей ведь быть хорошей мамой на учительскую зарплату трудно.

И до того Дуньке Маму стало жалко, что легла она на спину, руки на живот сложила — и лежит, умирает. А когда умерла совсем, похороны свои представлять стала — и так хорошо на душе сделалось, так легко! И сама она лёгкой стала, как пёрышко, не то что при жизни: тяжкий крест, а не девочка.

Янка сидела рядом. Вразумить не пыталась — пусть, дескать, девочка хоть так покой найдёт, пофантазирует. Лучше, чем если по-настоящему чего с собой сотворит.

Мама легла спать раньше обычного. Храп выдернул Дуньку из фантазий. Она села на край дивана и уставилась перед собой. Силуэт Янки проскользнул через лунную дорожку на ковре и растворился в темноте. Дверца шкафчика скрипнула. Дунька вздохнула и забралась под одеяло.

«Завтра будет новый день», — зевая, подумала она и погрузилась в сон.

КАДР ТРЕТИЙ“Бог”

Каждый вечер, когда Мама возвращалась с работы, Дунька выслушивала: сначала — крики уставшей от всего женщины, потом — нравоучительные проповеди ответственной матери, а следом — вечернюю молитву смиренной божьей рабы.

Мама стояла на коленях в углу и вопрошала о милости, не сводя взгляда со святых ликов.

— Лучше бы собой занялась, — горевала Дунька, искоса поглядывая на лохматую мать.

Тем вечером после молитвы Мама, охнув, встала с колен и от резкой боли в спине невзначай матюгнулась. Подняла голову к иконам, перекрестилась и шлифанула только что прочитанную молитву репликой:

— И за это прости, Господи.

После, виновато взглянув на Дуньку, заключила:

— Грех может приключиться с каждым. Главное — верить и каяться. Лучше три раза в день.

Дунька считала, что трехразовое покаяние требует трехразовых прегрешений, и предпочитала не грешить вовсе. Она так и говорила Маме:

— Так ты не греши, Мамочка, — и каяться не придётся.

Но Мама, не желая признавать простых истин, переводила стрелки на дочь:

— Ну надо же, какая правильная выискалась! А что матери перечишь — это не грех?

— Грешно ли иметь собственное мнение? —продолжала нарываться на ремень Дунька, рискуя благополучием собственного зада.

Зад потом долго болел, но Дунька испытывала особенное удовлетворение, когда — редко, хоть в месяц раз — позволяла себе слегка опротестовывать святые истины.

Мама фанатела от икон. Каждый раз, возвращаясь из храма Господня, она приносила с собой новую партию. Их уже некуда было ставить, но она не сдавалась. Сдвигала их ближе друг к другу и сердечно извинялась перед каждым ликом отдельно за доставленные неудобства.

Дунька посмеивалась над ней. Заметив это, Мама хваталась за ремень и тащила её к иконам — молить о прощении.

Дунька старалась объяснить Маме на знакомом ей языке то, что хотела бы сказать на простом, человеческом:

— Благими намерениями выстлана дорога в ад, МАМА! — кричала она, пятясь от проклятых образов.

Но Мама её не слышала, как будто у неё не было ушей. Хватала дочь за шкирку и тащила обратно.

— Изыди, нечистая! — орала она в ответ на Дунькины эскапады и тараторила молитвы под треск жёлтых свечей.

Жёлтый цвет Мама обожала. Её зонт, халат, зубная щётка и даже мыльница в ванной были жёлтыми. Дуньке этот цвет напоминал прокисшее молоко и личинок колорадских жуков, умирающих в бутылке с керосином возле бабулиного сарая.

После каждой взбучки Мама становилась для Дуньки жёлтой, и в такие моменты она переполнялась к ней ненавистью.

Веру в Бога Мама подхватила в поезде от батюшки, как простуду. Тот запугал её гневом господним так, что Мама теперь не переставала каяться даже во сне.

На Дуньку Бог не произвёл того же впечатления. Напротив. Прочитав — по настоянию Мамы — детскую Библию, она широко улыбнулась и сформировала своё собственное мнение. Библейский сюжет выглядел абсурдным — словно одна из невероятных историй барона Мюнхгаузена.

Об этом своём мнении она не заикалась с тех пор, как Мама отхлестала её ремнём на глазах у своих подруг.

Была суббота. Мама расслаблялась на кухне. Зашёл разговор. Дунька ляпнула — Мама взбесилась. А потом принялась выбивать из дочери дурь и нечистую силу.

— Нина, так нельзя, она же ещё ребёнок, — возмущалась одна из подруг, оттаскивая разъярённую мать от Дуньки.

— А я вот считаю, что строгость не помешает, — возразила другая, стряхнув пепел в блюдце. — Без ремня из неё нормального человека не вырастет.

Дунька сидела на полу, сжавшись в комок, и поскуливала, словно собачонка.

А внутри она кричала — громко, жалобно. Янка обнимала её, и Дунька почти не чувствовала боли.

— Бог злой. Мама из-за него такой стала, — едва сдерживая гнев, прошипела подружка. — Мы своего Бога придумаем, хочешь?

Дунька шмыгнула носом, кивнула и, обхватив себя руками, будто обнимая Янку, тихо прошептала: «Хочу».

КАДР ЧЕТВËРТЫЙ“Свечи”

Вернувшись с работы вечером следующего дня, Мама первым делом зажгла церковную свечу. Взяла её в руки и стала бродить вдоль стен, осеняя крестом каждый угол. Свеча коптила серым дымом и издавала отвратительный запах.

— Трещит! Дунька, ты слышишь? В углах — сильнее! Там нечистая сила злых духов рассадила, точно тебе говорю! — вдруг заорала она.

Дунька вздрогнула, предусмотрительно встала и хотела выйти. Но Мама метнулась к ней и преградила путь рукой.

Бросив грозный взгляд, Мама принялась ходить вокруг неё. Возле Дуньки свеча затрещала пуще прежнего — сильнее, чем в углах. И Дунька, не удержавшись, ляпнула:

— Судя по всему, нечистая сила — это я и есть.

Получив подзатыльник, села на пол и зарыдала. Иногда рыдания срабатывали, и Мама смягчала свой гнев. Но не в этот раз.

Резким движением она схватила Дуньку за руку, отбросила на диван, сжала её щёки и с ненавистью во взгляде зарычала:

— Как же ты меня достала! Всю жизнь мне испортила! Будь проклят твой отец и тот день, когда я тебя родила!

Слова Мамы хлестнули почище ремня. На мгновение Дунька перестала дышать. Словно проклятие сработало мгновенно, сковав её изнутри. Она стояла неподвижно несколько секунд, а потом, когда Мама, хлопнув дверью, вышла из комнаты, рухнула на пол и зарыдала.

Янка молча смотрела на Дуньку, но в этот раз в её глазах мелькало что-то гневное. И она впервые вышла из себя.

— Надо быть с ней жёстче! Если твоя истеричная мать не желает тебя понимать, взяла бы и ушла из дома на пару часов. Пусть поволнуется. Сколько можно её терпеть! Даже я от неё уже устала, — заявила она.

Дунька дёрнулась.

«Истеричная мать? Так грубо, холодно…» — удивилась она, не узнавая подружку.

В её совете скользила злоба, но чувствовалась такая убеждённость, что Дунька невольно задумалась:

— Может и правда уйти? Снять с антресолей сумку, забросить в неё несколько книжек, захватить банку сгущёнки и податься на вольные хлеба — туда, где хорошо.

Но духу ей не хватило.

— Зря боишься, — разочарованно шепнула Янка, отползая в шкафчик. — Я тебе добра желаю.

Дунька закрыла за ней дверцу и села на пол. В комнате стало тихо. Слишком тихо.

— Странное у тебя добро. Злое какое-то, — шепнула она в пустоту, рассчитывая, что Янка её не услышит.

КАДР ПЯТЫЙ“Святая инквизиция”

Выкуривать злых духов Маму научила коллега. Она увлекалась эзотерикой и со временем превратила своё хобби в основной заработок. Она была слишком деятельной и рвалась спасать всех, кто попадался под руку — надо и не надо.

Спасать Дуньку она явилась во время грозы — в зелёных резиновых сапогах и болоньевой куртке болотного цвета. Куртка насквозь промокла, скукожилась и напоминала жабью кожу.

Когда раздался звонок в дверь, Дунька сидела у окна и разглядывала грозовые тучи. Она любила смотреть, как плачет природа, изливая осеннюю тоску в огромные лужи.

— Ах, Наталья Филимоновна, как я рада, — затараторила Мама. — Проходите скорее. Зонт можете здесь поставить — на тряпочку, пусть стечёт. И обувь тоже, — хлопотала она.

Тапки Мама никому не предлагала — во избежание заражения грибком. Отмыть пол от грибка было гораздо проще, чем отстирать тапки.

Уладив формальности, Мама заглянула в комнату и позвала Дуньку. Дунька вышла, мельком взглянула на гостью и сразу опустила глаза.

— Здравствуйте, — смущённо сказала она.

— Здравствуй, Дуня. Меня зовут Наталья Филимоновна, но ты можешь называть меня тётя Наташа.

Дунька не нашлась, что ответить, и продолжила стоять на месте, полная растерянности.

— Что же мы на пороге стоим, проходите, Наталья Филимоновна! — защебетала Мама.

К удивлению Дуньки, Мама пригласила её в комнату. Обычно гости сразу шли на кухню. После этого деревянная дверь с рифлёным стеклом плотно закрывалась от Дунькиных глаз и ушей. Лишь силуэты, выпускающие изо рта клубы сигаретного дыма, и приглушённые голоса напоминали о том, что Мама не одна.

— Расскажи-ка, Дунечка, чем ты занималась, пока я не пришла? — начала тётя Наташа.

— Поливала цветы, — спокойно ответила Дунька.

Наталья Филимоновна окинула взглядом комнату — ни одного растения. Удивлённо посмотрела на Маму.

Мама тут же вышла из себя.

— Шутишь опять?

— Совсем даже нет, — хлопая длинными ресницами, ответила Дунька. — Мне всегда хотелось, чтобы в комнате было много растений. Время от времени я представляю, что они здесь есть, и мысленно их поливаю.

Несколько ошарашенная Наталья Филимоновна выказала растерянность, но уже через мгновение собралась.

— И часто ты проводишь время в своих мыслях? — уточнила она.

— Конечно, тётя Наташа, — ответила слегка осмелевшая Дунька. — Любому человеку следует так поступать. Люди должны не только надеяться на хорошее, но и внушать себе это. Иначе с ума сойти можно! Я это в книге вычитала.

— Нашла что читать, — буркнула Мама, на несколько секунд забыв о любезностях.

— И вообще, человеку свойственно предаваться мечтам и воображать лучшую жизнь, — парировала Дуня.

— А чем же, Дунечка, тебя твоя жизнь не устраивает?

Дунька посмотрела на Наталью Филимоновну. Ей очень хотелось рассказать той обо всех тяготах, что сопровождали её жизнь. Но взгляд Мамы удержал девочку от опрометчивого поступка, и она ответила то, что, по её мнению, хотели услышать женщины:

— Что вы, тётя Наташа, меня всё устраивает. Просто иногда в меня вселяется нечистая сила, и я поддаюсь её козням. Мама молится за меня каждый день — вон там, перед иконами, не щадя больной спины. Стоит на коленях и молится, а я … Эх, тварь я неблагодарная…

Мамин взгляд заметно смягчился, и Дунька расслабилась.

— Во-о-о-от, я так и знала! — протянула Наталья Филимоновна. — Даже ребенок понимает, что именно с ним не так!

«Со мной всё-таки что-то не так», — усмехнулась Дуня глубоко внутри.

Тут же Наталья Филимоновна перешла к действию.

— Сейчас мы, Дунечка, начнём сеанс очищения. Вставай напротив меня, столбиком вытянись железобетонным, и замри.

Дуньке хотелось оттолкнуть тётю Наташу и сбежать, но страх перед ремнём заставил одуматься. И она, застыв в несвойственной живому человеку позе железобетонного столба, покорно стояла, ожидая дальнейших указаний экзорциста.

Гроза не унималась — будто сам Боженька гневался на Маму и тётю Наташу, низвергая с тяжелых туч электрические разряды.

— Господи, помилуй, — перекрестилась Мама, услышав раскат грома.

— Спаси и сохрани, — подхватив крестное знамение, прошептала тётя Наташа.

Они стояли перед окном, подавшись корпусами вперёд. Руки шаловливо порхали от лба к животу, от плеча к плечу.

Дунька смотрела на Янку, с любопытством наблюдающую за ходом событий из открытого шкафчика. Ей можно было смеяться — и она это делала, сидя на дверце:

— И вот эти женщины внушают девочке, что с ней что-то не так?! Позвольте, с ней ли?

Закончив смиренные молитвы, Мама и тётя Наташа вернулись к Дунькиным проблемам.

— Итак, — властно произнесла Наталья Филимоновна, — когда я попрошу тебя закрыть глаза, ты должна будешь их закрыть и повторять то, что я буду говорить. Ты поняла? Если поняла, кивни.

Дунька покорно кивнула.

— Хорошо, — максимально серьёзно продолжила тётя Наташа.

Вмиг её голос переменился. Она завопила так, что Янка свалилась с дверцы и укатилась вглубь шкафчика:

— Господи помилуй, господи помилуй! Приди в дом наш, явись перед лицами нашими. Вступи в схватку с силой нечистой, живущей в дите невинном, и вынь её наружу. Брось на пол, истопчи святыми ступнями, а остатки силы той нечистой заточи навеки вечные в Тартар.

Дунька терпела из последних сил.

Она стояла в полумраке, среди сонма горящих свечей. Тётя Наташа, держась недопустимо близко, источала отвратительный запах пота и эмоционально жестикулировала — словно нарочно распространяя его по комнате. Дунька почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и сделала шаг назад.

— Не двигайся! — незамедлительно крикнула Наталья Филимоновна, схватив Дуньку за плечи. — Прервёшь энергетические потоки — делу навредишь!

Дунька испуганно взглянула на тётю Наташу, которая, поймав её взгляд, резко сменила тон.

— Закрой глаза, дитя моё, и повторяй за мной, — патетически произнесла Наталья Филимоновна и тут же запустила процесс очищения:

— Бог велик!

— Бог велик, — повторяла Дунька, стоя перед женщиной с закрытыми глазами.

— Бог всемогущ! Бог дарует мне волю устоять перед силой нечистой и обрести душевный покой...

Дуня, слегка запинаясь, повторяла всё, что несла тётя Наташа, и ей казалось, что этот балаган никогда не закончится. Когда тётя Наташа завершила сеанс, Дунька саркастически перекрестилась.

— Сработало, — возрадовалась Мама, — Наталья Филимоновна, вы просто находка! Дунька отродясь не крестилась, а тут... Сама! Без указаний!

После завершения сеанса тётя Наташа прошлась вдоль стен с зажжённой свечой. Свеча трещала заметно меньше, а возле Дуньки совсем стихла.