- -
- 100%
- +
Пролог
Интересно, как долго можно незамеченной просидеть на верхней галерее библиотеки? Если тебя не ищут, наверное, целую вечность, потому что кроме меня в этой самой библиотеке, по-моему, никого и не бывает, а значит, замечать некому.
А если ищут?..
– Нисайем!!!
О! Не так долго, как хотелось бы. Но, может, он еще мимо пройдет? Серьезно, зачем ему искать меня в библиотеке? Разве ж мне тут место? Уважаемую тэю[1] стоит искать совсем не там. А в оранжерее, например, или в ее комнатах в компании других, не менее уважаемых тэй. Или за рукоделием, музицированием… мало ли на свете занятий для уважаемых!
Но уж точно не в библиотеке.
– НИСАЙЕМ!
Что ж так надрываться-то? Сейчас, не дай боги, связки повредит, как командовать парадом будет? Осипший герцог – зрелище печальное и не вдохновляющее, а вдохновение в военных делах элемент совсем не лишний!..
– НИСА!!!
Дверь в библиотеку распахнулась с грохотом, и я против воли втянула голову в плечи, но тут же опомнилась, выпрямила спину – грациозный наклон головы, тонкие пальцы между страниц книги, опущенные ресницы и даже до отвращения правильные складки на юбке говорят о том, что перед вами крайне благочестивая тэя одного из древнейших дворянских родов Карлиона.
Тяжелые шаги по паркету – обратный отсчет. И герцог замер у подножия ведущей в галерею лестницы.
Под прикрытием ресниц я покосилась вниз.
Стоит. Смотрит. Карие глаза полыхают, темно-шоколадные волосы в беспорядке, губы сжаты в тонкую линию, скулы напряжены. Осторожно, ваша светлость, не скрошите зубы ненароком! У вас такая красивая улыбка! Жалко портить!
– Немедленно спускайся.
Хриплый приказ. Никак и правда голос сорвал?
– Зачем? – спокойно поинтересовалась я, перелистнув страницу и изображая полное и абсолютное погружение в книгу. На самом деле строки скакали перед глазами, и я даже не была уверена, что не держу ее вверх тормашками.
– Затем, что я сказал! – рявкнул герцог так, что стеллажи содрогнулись.
Фух, отбой тревоги! Голос на месте, парад состоится – ура, ура, ура! Да здравствует Вейлерон, что б ему провалиться!
– «В разговоре с тем, кто стоит ниже, помогайте собеседнику подняться до вашего уровня, но ни в коем случае не опускайтесь до его», – с возвышенным придыханием процитировала я. – «Записки тэйра[2] Лорвена. Том второй. Об искусстве диалога».
Алиссандр, герцог Вейлеронский, супруг мой законный перед богами и людьми, едва ли не зарычал. Я не была менталистом, но им и не нужно было быть, чтобы прочитать мысли этого мужчины в данный конкретный момент.
– Если вы меня придушите, то приданое придется вернуть! – сочла необходимым напомнить. – С компенсацией, между прочим. Подумайте о ваших людях, ваша светлость, минутное удовольствие не стоит таких жертв, я считаю.
Шпилька ушла в пустоту. На застывшем красивой маской лице не дрогнул ни мускул, и вообще создалось обидное впечатление, что благородный тэйр вспомнил, кто он такой и решил взять себя в руки. Но так нельзя! Я же так старалась! Это он сейчас успокоится, и мои бедные нервы были растрачены впустую?
– Значит так, многоуважаемая тэя Нисайем, – подтверждая мое разочарование, герцог заговорил медленно, четко и ровно, – в этом замке хозяин – я. А значит, только я принимаю решения о том, кто может здесь остаться, а кто должен уехать. Это вам понятно?
Ледяной тон был более чем намекающим. И обидным до слез. Быстро сморгнув, я растянула губы в безмятежной улыбке.
– Конечно, ваша светлость. Прошу простить мое своеволие. Конечно же, только вы решаете, кто может здесь оставаться, а кто нет. В конце концов, кто я такая? Всего лишь временная гостья.
– К чему это вы клоните, тэя Нисайем? – в вопросе послышалось напряжение и зашедшее на новый виток раздражение, пролившееся бальзамом на мою душу.
– К разводу, тэйр Алиссандр, – церемонно отозвалась я.
– И на каких же основаниях? – ядом в его голосе можно было отравить целую армию.
Я собралась с духом и выпалила выпестованную, бережно подготовленную, прекрасную в своем совершенстве гадость:
– На основании вашей мужской несостоятельности, мой тэйр, и неспособности зачать мне ребенка.
На несколько мгновений мир замер. Тишина стала плотной, осязаемой, от нее заложило уши и перехватило дыхание. А потом пол галереи подо мной вдруг растворился, и я с визгом полетела вниз…
Чтобы угодить в подставленные руки, а на ухо свистящим шепотом прозвучал приговор:
– Ну все, девчонка, ты доигралась.
Глава 1
В свет меня вывозили редко. Это шло на пользу и мне, и свету. Но бал Перелома Года – одно из двух ежегодных событий, присутствие на котором обязательно для всей высшей знати Карлиона, и потому сейчас я приседала в глубоком реверансе перед его величеством Астеем Пятым.
«Спину ровнее! Голову изящнее! Движение грациознее! Взгляд опустить!» – отдавал в моей голове приказы кто-то тоном бывалого полководца, и голос его был до странного похож на голос моей сиятельной матушки.
Сама сиятельная матушка стояла позади, пропустив дочь ради традиционного приветствия его величеству, и я всей кожей ощущала ее напряженное внимание, направленное на меня. Как же, вдруг неудачная дочь сделает что-нибудь непоправимое и навеки опозорит род герцогов Аласских.
Во время нечастого исполнения мной светских обязанностей, она контролировала меня еще плотнее чем обычно, доводя до нервного истощения себя и всё окружение.
Но что толку в контроле, если я всё равно успела улыбнуться?
Улыбка, быстрая, чтобы никто не заметил, и едва уловимая, углами губ, углами глаз – чтобы не перейти границ дозволенного, и я опустила очи долу, как предписывает девицам этикет и склонила голову пред владетелем земель сих.
Я рада видеть вас, ваше величество!
В пятнадцать лет я была официально представлена ко двору, и Астей Пятый показался мне ужасно грозным. Я честно боялась его половину вечера, пока… Пока не вспомнила одинокого гостя, в которого врезалась, улизнув из-под надзора самым недостойным тэйрим образом.
Я, четырнадцатилетняя, тогда стояла и смотрела на мужчину, которого не должно было быть в нашем замке в целом и в этом коридоре так уж точно – мы не ждали гостей, уж родные дети его сиятельства герцога были бы о них предупреждены!
Мужчина смотрелся ровесником тэйру отцу, только казался более грузным, а еще – ужасно суровым! У меня сердце замерло от ужаса и затрепетало, как щенячий хвостик.
– Куда бежим, юная тэйрим[3]? – грозно вопросил чужак, придерживая меня за плечо.
Я обычно вру легко и ловко, приученная, что иначе ни глоточка свободного воздуха мне не видать, но вот уж дурацкая особенность – только когда ничего не боюсь. А со страху выдаю всю правду, как на духу.
Так уж повелось, что у меня, испуганной, правда звучит порой весьма причудливо, но в этот раз боги отвернулись от беглянки, и признание расшифровал бы даже любимый волкодав его сиятельства батюшки:
– На озеро…
Под взглядом незнакомого тэйра мне стало мучительно стыдно. Что же я за будущая тэя такая?! Истинные тэи не покидают покоев тайком от всего своего окружения, если им куда-то нужно – они открыто идут, а если место не стоит того, чтобы посетить его открыто, то и тайно туда настоящая тэя ни за что не наведается! Тэи не передвигаются бегом, не купаются ночью в озере и вообще…
Даже если они – только будущие тэи, и пока всего лишь тэйрим.
От этих мыслей голова клонилась всё ниже, и я теребила подол легкого платья, разглядывая мыски собственных домашних туфель. И волосы, уже разобранные служанками ко сну, свешивались каштановыми волнами скрывая горящее стыдом лицо.
Сверху хмыкнули:
– Ну надо же, озеро! А не боишься?
От удивления я даже забыла стыдиться и взглянула незнакомцу в лицо:
– Там безопасно, – как, и впрямь, дочери герцога Аласского могло грозить опасностью что-то под стенами замка Лунь!
– В озере, говорят, русалки водятся, – подначивающим тоном обронил мужчина, не выпуская моего плеча.
Но я не понимала, в чем подначка? И с недоумением согласилась:
– Да. Я же и говорю – безопасно!
Ему, кажется, весело, но я все же нахожу необходимым вежливо пояснить:
– Случись что, они меня выручат.
У Ан-Баир чешуя на скулах, прозелень в волосах и ловкие пальцы, иногда она разбирает мне волосы, чешет их костяным гребнем в жемчугах и перламутре, и оттого они наливаются блеском и силой, текучим шелком скользят в руках служанок, и камеристка ее сиятельства матушки одобрительно улыбается, собирая их в прическу… Ан-Баир и умыла бы меня, если бы я согласилась, но я не даюсь – зачем? Мне мужа не искать, а если не для мужа, для себя – то для себя я и без того довольно хороша. Ан-Баир часто жалуется на свою мать, а я… не жалуюсь – ведь это было бы недостойно, да и несправедливо – мне не в чем упрекнуть сиятельную мою матушку, она всё делает для моего же блага. Поэтому, я слушаю водяную деву молча. И завидую. Они часто скандалят с матушкой, как ни одна достойная тэя ни за что не стала бы. И любят друг друга, как могут только русалки.
Мысли эти пронеслись в моей голове, как дикий табун, и мне стало остро жаль, что сегодня мне озера не будет, ведь уже слышен торопливый топот ног – меня хватились, и усердно ищут, и уже вот-вот найдут, и обязательно накажут – и это же так обидно, принимать наказание, так и не вкусив того, ради чего на него шла!
Голоса всё ближе, и я уже жду, что вот-вот меня увидят и потребуют вернуться к себе, но растревоженные слуги пролетают мимо, лишь беглым взглядом удостоив наш коридор. Никто не поприветствовал знатного гостя и не позвал меня. У всех есть дела поважнее – они обсуждают, где бы я могла быть.
– Ну, беги. – Тэйр отпустил мое плечо, и теперь улыбка мне точно не померещилась.
От восторга я даже поблагодарить забыла – выскочила через неприметный ход неподалеку, и замок, старый подельник, прикрыл певучую дверь, не дав ей скрипнуть.
«А приличная тэйрим бы поблагодарила!» – въедливо выговорила я самой себе, и тут же ответила, что приличная в такую ситуацию и не попала бы!..
Я вынырнула из воспоминаний, чтобы услышать:
– Вольтур, твоя дочь выросла совершенно очаровательной, – сообщил его величество его сиятельству, благосклонно выслушав приветствия отца и братьев (всех пяти законных), и я даже прислушалась спиной, не потянет ли от герцогини одобрением? – Ты позволишь пригласить её на полонез?
Полонез – первый танец вечера, полонез открывает бал.
Открывать бал Перелома Года с его величеством?
Его величество Астей Пятый прекрасен, вдов, и тем кружит головы всем незамужним дамам королевства любого возраста. Я не исключение, но люблю его за пособничество несовершеннолетней мне, а у приличных людей – приличные причины: положение, власть, перспективы и харизма. Другие теряют разум от его таланта правителя, политика и дипломата. К тому же, несмотря на годы, он всё ещё хорош собой, и даже вполне добродетельным тэям будоражит сердце благородная седина на висках, стальной прищур и военная выправка (я знаю, я подслушивала).
– Это честь для нас, ваше величество, – учтиво склонил голову в согласии его сиятельство отец.
На том время, отведенное нашему семейству, истекло, и мы отступили от трона под благосклонными взглядами его величества, его высочества и ее высочества, а наше место знало следующее благородное семейство, прибывшее во дворец на главный зимний бал.
Отец выглядел довольным. Открывать бал – честь.
Матушка выглядела удовлетворенной: танцевать – это одна из немногих вещей, которые я, по ее мнению, умею хорошо и не запятнаю род. Если, конечно, его величество не начнет со мной разговаривать. Тут уж ее сиятельство ничего не могла гарантировать.
Дворец сиял: у ее высочества принцессы Рейнары, супруги кронпринца и на сегодняшний день первой тэи двора, прекрасный вкус, и убеждаться нам в этом доводилось не раз. Её высочество – маг, и потому она непременно лично занимается украшением приемных и бальных залов, чтобы продемонстрировать силу, магическое искусство и изысканность вкуса.
Возможно, она этого и не очень хочет.
Возможно, она нашла бы массу других, куда более интересных дел.
Но что поделать – традиция-с.
Традиции и правила правят бал в нашем королевстве.
Если твой род богат, то изволь явиться. Ежегодное празднование в наряде, стоимостью в годовой доход уездного поместья, чтобы никто не подумал, будто род этот стал беднеть и хиреть, что он ослаб. Король и дворяне – в родовых цветах. Герингемы, королевский род – в темно-красном и белом, Алассы – в черном и алом. И вокруг палитра, в которой мазками безупречно чистых цветов обозначены недруги, союзники, вассалы.
А если хозяйка приема – магиня, то должна сделать всё возможное, чтобы показать гостям, как сильны будут дети, которых она подарит роду.
Её сиятельство матушка пафосно называет это «служением во имя родовой славы и чести», а наша кухарка – «показать товар лицом».
Ритуал встречи гостей окончен, и моя ладонь оказалась в монаршей руке, и скрипки исторгли тягучий стон. Полонез повлек меня в свои текучие объятья, и под беседу, сплошь подчиненную этикету, а потому – предсказуемую, я пыталась понять, что это значит?
Открывать бал – это не просто честь. Это политика.
Что же означает сей манифест? Что Алассы в фаворе? Помилуйте, вот так новость! Это уж не один десяток лет всем известно. Почему понадобилось подчеркивать сей факт именно сейчас? Или батюшка был в немилости, и его величество дает двору понять, что опала окончена? Но о королевском недовольстве я бы, скорее всего, знала, такое шило в мешке не утаишь. Или…
Безнадежно. О политических тенденциях Карлиона в целом и двора в частности мне было известно катастрофически мало.
Впрочем, скажем честно, и сейчас меня беспокоила не столько политическая мысль (боги, помилуйте, какое чудовищное слово «мысль», кто додумался применить его ко мне?), сколько любопытство. Зачем, ваше величество? Зачем вам это понадобилось, ну зачем, зачем, заче-е-ем?
Увы, ныть и канючить у его величества ответ запрещал этикет, более трех десятков поколений гордых предков, здравый смысл и матушка. И если первые три пункта за нарушение покарать не могли, то герцогиня…
Когда полонез закончился, его величество, как и приличествует благовоспитанному партнеру, повел меня к отцу. Но как-то неспешно, не отказывая себе в удовольствии перекинуться словом то с одним, то с другим гостем. Я прилежно болталась на монаршем локте, собирая свою жатву комплиментов: в мимолетном сиянии монаршего внимания, все вдруг рассмотрели, насколько хороша дочь герцога Аласского, и спешили ей об этом сообщить. Я благосклонно принимала славословия, сортируя их на те, что превозносят моего влиятельного батюшку, и те, которые восхваляют прозорливость его величества, разглядевшего этакую жемчужину там, где все, вот буквально все до него были слепы.
Первые я потом передам родителю, все равно не моё, а вторые достигли адресата и без моих усилий, а для меня они означали лишь то, что бал будет трудным. Танцы для меня закончились вот буквально только что, не начавшись, дальше всё, будет политика.
Это грустно: танцы я любила, придворные интриги – совершенно нет. Моя деятельность на этом поприще в редких выступлениях сводилась к тому, чтобы запомнить сказанное, передать его сиятельству и получить инструкции на будущее.
Инструкции обычно гласили «Больше приглашений на танцы от этого, того и еще, на всякий случай, вот тех двоих, не принимать!» и на этом мое участие в политическом процессе заканчивалось.
Учитывая мою крохотную особенность деликатнейшего свойства, его сиятельство не собирался выдавать единственную дочь замуж на сторону. Ни ради политического союза, ни ради выгодной сделки, ни ради демонстрации влиятельности и процветания.
Меня ждал скорый брак с одним из отцовских вассалов, надежным и неболтливым, который объяснят свету великой любовью. И его сиятельство лишь руками разведет, показывая, как ничего не смог поделать с упрямой дочерью, а ее сиятельство, в кругу ближайших и доверенных подруг неодобрительно подожмет губы, и скажет: «Любовь!» – и вздохнет, давая понять, что выбор мой ей непонятен, но препятствовать счастью дочери она не считает возможным…
– Как вам праздник, мой друг?
– Благодарю, ваше величество, великолепно, как всегда, – почтительно отозвался очередной королевский собеседник.
Тон был безукоризненно вежлив, но в голосе слышалась некая обреченность. Не явно, нет, но на самой грани восприятия, интонационно скользило «Вы же знаете, что мне плевать, зачем вы спрашиваете, мой король?» и я позволила себе пристально взглянуть на человека, которому такая вольность дозволена.
Черное и зеленое.
Цвета заставили мысленно поморщиться и медленно поднять голову.
Типичная внешность дворянина из высшей знати: светлокожий шатен, рослый и плечистый. Того типа хамелеонской наружности, который может и привлекать всеобщее внимание, и сливаться с окружающей обстановкой – не сразу узнаешь. Вот только я-то не мимо проходящая! И герцога Вейлеронского, заклятого врага рода, а значит, и моего по наследству, узнала сразу.
Его величество улыбнулся еще шире, и в этой улыбке безошибочно читался ответ на не прозвучавший вопрос: знаю, друг мой – потому и спрашиваю!
– Вы знакомы с тэйрим Нисайем, мой друг?
Монарший вопрос звучал так же небрежно, как и все брошенные ранее реплики и внутреннее машинальное напряжение при виде вражеских расцветок меня отпустило.
– Не имел чести быть лично представленным, – равнодушно отозвался герцог, мазнув по мне невыразительным взглядом.
– Досадное упущение! – его величество неодобрительно покачал головой. – Тэйрим Нисайем, позвольте представить вам моего дорогого друга тэйра Алиссандра, герцога Вейлеронского.
Этикет позволял дамам в таких ситуациях хранить молчание, что я и сделала, ограничившись почтительным реверансом. Герцог тоже поклонился, по-военному резковато, и мы оба с надеждой перевели взгляды на короля, как дети на гувернера в ожидании разрешения закончить занятия и отправиться гулять. Право слово, ваше величество, отпустите!
– У меня будет просьба к вам, Вейлерон. Неотложные дела требуют моего внимания, а я так и не исполнил свой долг до конца и не сопроводил прекрасную тэйрим к ее батюшке. Не будете ли вы так любезны – пригласить тэйрим на танец, а затем завершить начатое мной дело?
– Ваше слово – закон, ваше величество, – помедлив долю секунды, отозвался герцог, и мне сделалось очень тоскливо.
Ну заче-ем, ваше величество?..
Теперь голос в голове не канючил, а обреченно стонал.
Его величество ободряюще мне улыбнулся – королевский долг, дорогуша, это вам не по озерам ночами скакать – напоследок поднес мои пальцы к губам, обозначив поцелуй лишь коротким дыханием и вложил их в протянутую герцогскую ладонь.
Передача девицы во вражеские руки прошла гладко и безобморочно, не глядя на зудящее желание закатить глаза с видом «дурно мне, дурно!». В данной ситуации тэйр Алиссандр однозначно прав: монаршая воля – закон.
Дрожащие звуки вальса тронули воздух, и я послушно увлеклась за герцогом отбывать повинность. Ну почему именно вальс?..
Первый шаг в него – как последний, всегда. Как последний вдох, как упасть с обрыва, как перестать быть.
И родиться заново.
Закружиться, чувствуя, как юбки раздуваются колоколом и почти взлететь…
И единственное, что удерживает в этот миг на земле – это партнер.
Я зацепилась за сосредоточенный карий взгляд, и спустилась с небес на землю, испытав острое чувство досады от того, что делить любимый танец приходится именно с тем, кого мне полагается всеми фибрами души ненавидеть и презирать.
– Дивный бал, ваша светлость, не правда ли? – светски осведомилась я.
Можно было бы, конечно, промолчать. Но тогда, во-первых, пришлось бы волей-неволей сосредотачиваться на танце, а танцевал герцог отвратительно хорошо, а я просто не имела права получать от этого танца удовольствие во имя славных предков. А во-вторых, от чего это я ему буду удовольствие доставлять своим молчанием?!
– Ее высочество превзошла саму себя, – вежливо отозвался Вейлерон.
Голос у него был глубокий и низкий и от того, что звучал он неприлично близко, пока его владелец кружил меня в танце, по позвоночнику странным образом пробегали мурашки. Вот прямо от того места, где моей спины касалось ребро мужской ладони, и вниз, вниз, вниз…
А ее высочество действительно превзошла саму себя. Приветствие, первый бал праздничного зимнего семидневья, всегда строг. Он ограничен традициями, наряды гостей – родовыми цветами, убранство зала – сдержанной простотой.
И бальный зал королевского дворца казался не украшенным ничем, кроме мерцающих в воздухе иллюзорных искристых снежинок. Но только до тех пор, пока гость не оказывался в нужном месте.
От главного входа в зал перед гостями проявлялась карта земель Карлиона. Она висела в воздухе, доминируя над всем, прекрасно проработанная и четко видимая – но только с одного-единственного места.
С того места, где дворяне приветствовали своего монарха, проявлялся над королевской семьей герб Герингов – но, лишь в тот момент, пока ты в движении поднимаешься из поклона.
С того места, где герцогская семья ожидала начала полонеза, я отыскала еще три узора и, будь это возможно, я бы вволю погуляла по залу, разглядывая творение ее высочества. Столь мастерское исполнение многомерных сложных иллюзий заслуживало куда большего почтения, чем выдавленные через силу снисходительные слова.
– Вы обратили внимание на то, как филигранно выполнена гербовая иллюзия?
Я замолчала, позволяя герцогу согласиться, что да, несомненно, филигранно.
– А карта? Вы оценили степень проработки деталей?
Вопросы сыпались градом, наблюдательностью меня боги на герцогскую беду не обделили. После каждого я выдерживала выжидательную паузу, давая понять собеседнику, что моя прекрасная светская беседа в обязательном порядке требует поддержания и активного участия. И герцог вынужденно участвовал: да, и проработка деталей прекрасна, и карта великолепна, и снежинки мерцают особенно искристо.
– Вы магиня, тэйрим Нисайем?
Я не считала, на каком вопросе герцог не выдержал и решил сменить тему, но все равно собой возгордилась.
– Увы, – печальный вздох колыхнул алое кружево на груди. – Мать-Искусница не удостоила меня прикосновением своей длани.
В моем случае, зато от души Пройдоха-Бес потоптался, но об этом злейшему врагу знать точно не нужно!
– Но сиятельная матушка очень хвалит мою вышивку! – осчастливила я собеседника.
Отец как-то поучал меня, что глупенькие девушки вызывают у мужчин приступы неконтролируемого умиления, и женская глупость – это оружие, которое надо использовать с умом. Что ж, папенька, я имею вам сказать, что у отдельных личностей неконтролируемое умиление слишком похоже на плохо контролируемое раздражение!
– А в какой сфере лежат ваши таланты? – беззаботно поинтересовалась я у сильнейшего боевого мага королевства, героя-победителя и прославленного воина, о талантах которого известно каждой собаке.
Меня крутануло в фигуре с особой силой, так, что, вернувшись в мужские объятия, я почти врезалась в твердую грудь.
– Трудно сказать, – ровно произнес герцог, и я вынуждена была признать, что на провокацию он не поддался, а тот добавил: – Но определенно не в сфере вышивки.
Вот… подлец!
Я против воли оскорбленно вспыхнула, но придумать ответную гадость, укладывающуюся в рамки этикета, не успела. Финальный поворот, мы разошлись так, что даже наши руки практически разъединились, а потом, когда до разрыва оставались миллиметры, герцог подхватил кончики моих пальцев, зацепил, потянул…
Поворот. Поворот. Поворот.
Юбка захлестнулась вокруг ног, и я на мгновение все же прикоснулась грудью к чужой груди, чтобы тут же волной податься назад и опуститься в финальном реверансе.
Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.
Но, выпрямляясь, я уже взяла себя в руки и одарила партнера только фарфоровой кукольной улыбкой. Позволяя сопроводить себя прямиком к папеньке, на этот раз без всяких задержек и кратчайшим путем.
А папенька…
Папенька беседовал с Астеем Пятым.
Все-таки странное у его величества было неотложное дело, которое категорически мешало довести меня до пункта назначения!
Взгляд наткнулся на Виторика, ведущего под руку девицу… в черно-зеленом платье. Наши взгляды встретились, старший братец недоуменно вскинул брови, я ответила ему тем же взглядом, но дольше перемигиваться нам не позволили.
– К слову о примирении! – воскликнул его величество, стоило нам приблизиться, но не позволив никому сказать и слова.