Олег. Путь к себе книга третья

Глава 1. Пробуждение

Я обнял жену и прижался лицом к её маленькой упругой груди. Почувствовал чуть сладковатый аромат родного тела и задохнулся от наслаждения.

— Фёка…

Она тихо засмеялась и отстранилась. Её золотисто-рыжие волосы искрились, словно на солнце, их кончики щекотали шею.

Я привстал, потянулся к ней, а она вдруг стала отдаляться. Её локоны вспыхнули, и вот уже не любимая, а огненный шар сиял мне прямо в глаза.

— Фёка!

— Я жду тебя… — донеслось издалека.

Сердце сжалось. Я рванулся следом, но что-то не отпускало, крепко вцепившись за ворот рубахи.

— Фёка!

— Будя, будя! — услышал сквозь сон голос и почувствовал, как кто-то дёргает меня за воротник.

Я приоткрыл глаза. Надо мной наклонился дед Анисим со свечой в руке, её яркое пламя слепило.

Я зажмурился, застонал и перевернулся набок.

— Чего тебе? — спросил, ещё надеясь снова окунуться в сон.

— Как чего? Утро уже. Вставать давно пора.

Фёка всё ещё стояла перед глазами, и у меня не было ни сил, ни желания прогнать её родной образ. Я уткнулся в подушку.

— Слышишь, что ли?

«Вот пристал. Теперь не отстанет», — подумал я, вздохнул и сел.

— Ещё скажи, что отец Окимий всегда в пять вставал.

— А то! Позднее пяти и не поднимался. Редкостной души был человек.

Дед Анисим — худой старик в широкой рубахе, которая спускалась поверх штанов почти до колен, делая его тщедушную фигуру ещё меньше, с укором смотрел на меня. Его пегая бородёнка недовольно топорщилась растрёпанным веником.

— Сами же просили разбудить пораньше. К поезду проспите, а я виноватый буду. Вставайте уже.

Я помотал головой, отгоняя остатки наваждения сна.

— Да. Спасибо, дед Анисим. Ступай. Я сейчас приду.

Видя, что я окончательно проснулся, он подошёл к напольному канделябру и от своей свечи зажёг на нём свечи.

— Дед Анисим, а зачем в комнатах канделябры? В обсерватории же электричество есть.

Дед даже выпрямился от негодования.

— Это как же? Зачем зря свет жечь, когда свеча рядом? Отец Окимий этого никогда не одобрял. Электричество для приборов там. А в жилой комнате как без свечи? Свеча — она же живая. Пламя всё зло отгонит и душу успокоит. Как без свечи-то?

Дед, похоже, совсем расстроился.

— Ладно, это я так спросил. Свеча так свеча. Мне без разницы, — и, помолчав, добавил: — даже приятнее. Тепло от неё на душе.

— То-то, — просиял дед и зажёг остальные свечи.

В комнате посветлело, зато тьма за оконцем сгустилась. Ни огонька.

— Одевайтеся. Я на кухне буду. Позавтракаете — да в дорогу, — сказал он и вышел.

Я глянул на браслет и подскочил. Через полтора часа прибывает поезд. Не опоздать бы!

После завтрака я вышел из обсерватории и остановился, с удовольствием вдыхая холодный воздух. Январь в этом году выдался хороший: морозы несильные и снега достаточно, чтобы укрыть всё живое. Вот и сегодня. Ещё темно, но звёзд не видно. Небо затянуло пеленой, и из неё, медленно кружась, падали крупные снежинки. Они засыпали всё: и горы, тесно обступившие обсерваторию; и спящие дома поселенцев; и палисадники их дворов со снежными горбами кустов; и дорогу, убегающую вниз к станции.

Среди этой белизны только одинокий силуэт монастырской лошадки, запряжённой в сани, темнел у дороги. Тихо. Всё спит. Мороз пробрался под куртку, я поплотнее запахнулся, поднял повыше воротник и пошёл к саням.

«Сегодня похолоднее будет, — подумал, слушая, как в тишине хрустит под ногами снег. — Где же Егорий? С вечера же договорились. Поезд через час, а его нет! Не хватало ещё опоздать, а человек будет на станции мёрзнуть. Где его носит? Всё у него не слава Богу. Ладно, один поеду», — решил я и прибавил шаг.

Но, подойдя к саням, услышал мерное сопение.

Егорий — молодой, двадцатидвухлетний бугай, за рост, силушку, преданность и добрый нрав назначенный по наказу нашего монастырского духовника — отца Ануфрия — моим охранителем после нападения на меня, безмятежно спал в обнимку с вместительным мешком, чем-то доверху набитым.

Егорий поднял голову, потёр глаза. На его правой щеке отпечатался след от мешка.

— Ой! Брат Олаф, уже? — спросил он, зевая. — А я соснул маленько.

— Вижу, что уснул. Опять всю ночь колядовал?

— Ага! — радостно заулыбался он и хлопнул по мешку. — Вон сколько с Люсенькой насобирали.

— Ну, молодцы. Вы что ж, вдвоём ходили?

— Да не, зачем вдвоём? — ответил он, вылезая из саней.

Сунул мешок в угол, достал тулуп, на котором спал, и встряхнул его. — С нашего Васька с Алёнкой ещё, а как в нижнее пришли, так там ребят понабежало — тьма.

— И каждый по такому мешку наколядовал? — удивился я, забираясь в сани, на нагретое Егорием место.

— Зачем каждый? Кому что. Только у нашей-то Люсеньки голосок, дай Бог каждому! Ей чаще других угощения и доставались.

Егорий набросил на меня тулуп и отошёл к лошади, поправить упряжь.

— Так это Люсеньки мешок? Она его тебе отдала по доброте душевной? — спросил я, устраиваясь удобнее под тулупом.

— Зачем отдала? Она мне оставила, чтоб я всё поделил. Уж я Люсеньку не обижу, — голос его ласково дрогнул. — А что девушке такие тяжести таскать? Да и потом, я тоже подсоблял. Мы вдвоём так складно пели, любо-дорого. Вы не смотрите, будто я увалень какой. Голос у меня зычный, о-го-го какой! Хотите послушать? — он откашлялся и набрал полную грудь воздуха.

Я испугался, что он ором всех перебудит, и поспешно сказал:

— Нет, Егорий. Я и так верю. Спят ещё все. Перепугаешь всю округу. Поедем уже, а то к прибытию опоздаем.

Парень недовольно кивнул, запрыгнул на облучок.

— Так уж и перепугаю. Не слышали, а судите, — проворчал себе под нос и вдруг от души зевнул.

Мне стало жаль его.

— Может, ты спать пойдёшь? Всю ночь не спал. Я один прекрасно доберусь. Здесь ехать-то всего ничего.

— Вот ещё! У каждого своя работа, негоже отлынивать, — сердито ответил он и прошептал себе под нос: — Вечно вы от меня избавиться хотите, — и тряхнул вожжами: — Но, милая!

Кобылка потопталась на месте, и сани, дрогнув, покатились по наезженной дороге с горы, к железнодорожной станции.

Ехать было хорошо. Сани легко скользили по накатанному насту. Уткнувшись в тулуп, я подрёмывал, слушая, как Егорий разговаривал сам с собою, возясь в мешке.

— Вот это да! Это Люсеньке, больно она любит сдобные калачи. И яблоки. Ай да яблоки, — он с шумом вдохнул воздух, — антоновка, — обернулся ко мне, — хотите яблочка? — и протянул мне несколько крупных бледно-зелёных, словно наполненных белым соком, плодов. — Вона как пахнет.

Я взял одно.

— Спасибо, — гладко-упругое оно приятно холодило руку. — Надо же, как хорошо сохранилось.

— Антоновка, — парень пожал плечами.

Я надкусил. Сок не наполнил рот, как это бывает, когда только сорвёшь спелое яблоко, но всё равно оно было таким приятно душистым, что я с удовольствием съел его.

Егорий пересмотрел все трофеи и, удовлетворённый, потуже завязал мешок.

— Хорошо наколядовали. Люсенька обрадуется.

— Ты чего его с собой-то взял? Оставил бы в обсерватории.

— Ага, щас, чтоб кто утянул, — он недовольно глянул на меня.

Я рассмеялся.

Мы ехали молча. Тихо. Я пригрелся под тулупом. Лёгкий скрип полозьев и покачивание саней убаюкивали. В голове мыслей не было. Я смотрел на крупные снежинки, которые падали, медленно кружась, пока не задремал.

— Эх, скорее бы купили вездеходы, — вдруг со вздохом сказал Егорий и разбудил меня, — сейчас бы в десять минут обернулись, и спать, — он потянулся.

— Что ты, Егорий, а как же лошади? Твоя профессия? Ты ж у нас ветеринар.

— А что лошади? Они не только чтоб работать, но и для красоты жизни. Вот выдастся минутка, другая прогулять лошадку — и себе польза, и лошадке хорошо. Природа! Это понимать надо.

Я, соглашаясь, кивнул, поудобнее устроился и сказал:

— Ладно, расскажи лучше, как у тебя практика у нашего ветеринара.

— Какая там практика, — махнул он рукой.

— Как какая? Я разговаривал с братом Титом. Он обещал дать тебе работу. Для практики. Ты был у него? — я повернулся к парню.

— Ну да, был, — понуро ответил тот, — только нету никакой практики.

— Неужели он ничего тебе не доверяет? У тебя же специальное образование, — удивился я.

— Почему ничего? Вона, — он кивнул на спящие ещё дома, мимо которых мы проезжали, — целое верхнее поселение.

— И что? Чем ты недоволен?

— Да как это чем! — Егорий глянул на меня возмущённо. — Стада-то все монастырские. За нижним числятся! — он махнул в сторону монастыря и обиженно замолчал.

— А в верхнем-то поселении что? Живности нет?

— Почему нет. Есть, — он с досадой сдвинул шапку на затылок. — Только в верхнем скот-то весь в личных хозяйствах.

— Ну и? — недоумённо спросил я.

Егорий недовольно глянул на меня и с досадой встряхнул вожжами:

— Но пошла!

Лошадка припустилась рысью.

— Егорий, объясни толком.

— Чего объяснять-то? Сами посудите! В нижнее мне доступа нет, а если что с животинкой тут случится, так все бегут в нижнее, к брату Титу. У него опыт и всё такое. Кому охота рисковать своим-то? Меня и не знают совсем, что я за ветеринар такой. А как тогда и узнают, спрашивается? — он обиженно покрутил головой.

— Да-а-а. Ситуация. А я слышал, в прошлом месяце ты помогал на отёле?

— Было дело, — оживился он. — У Марфы первотёлка долго не могла отелиться. Брата Тита позвали, а он что-то опоздал. Занят был, что ли? Так я тёлочке и помог, — Егорий заулыбался. — Хозяйка осталась довольна. Почитай с того раза нет-нет кто и позовёт меня посоветоваться.

— Вот видишь! Всё наладится, дай время. Проявишь себя, и тебя признают, — я плотнее завернулся в тулуп.

— Так-то оно так, — неохотно согласился он, — тока когда это будет?

Какое-то время мы ехали молча. Только слышалось сопение и тяжёлые вздохи Егория. Я глянул на него. Он посматривал на небо и сокрушённо качал головой. Я чувствовал, что парень о чём-то хочет спросить, но не решается.

Не выдержав его вздохов, я спросил:

— Ты что, Егорий? Спросить, что ли, хочешь?

— Да не, я так, — смутился тот.

— А что вздыхаешь?

— Да тут… Тока не сердитесь! Я знаю, вы в такое не верите. Только в нижнем, на колядках, говорили: знамение было!

— Что ещё за знамение?

Егорий обернулся ко мне и, заговорщически понизив голос, словно выдавая страшную тайну, сказал:

— Говорят, комета летит к Земле на бешеной скорости. За грехи наши конец света скоро!

— Ерунда какая. Не верь. Не первый раз около Земли пролетают кометы. И не в последний. Ничего страшного в этом нет.

— Так-то оно так. Только боязно. Говорят, то особая комета.

— Кто говорит-то?

Егорий замялся, но ответил:

— Да встретили мы брата Фисту. Наверное, очень шумели, он осерчал на нас и сказал.

— Ну так чему верить-то? Сам говоришь, что рассердился. Просто хотел вас приструнить.

— Может, и так, — парень почесал затылок, — только я сам слыхал в новостях про комету-то, — и, помолчав, добавил: — И потом брат Фиста — доверенное лицо брата Фивия, а брат Фивий — очень уважаемый человек. Не может быть, чтобы соврал.

— Соврать не соврал, а слышал звон, а не понял, о чём. Ошибся. Была бы реальная угроза, объявили бы официально. А никаких объявлений не было.

— Не было, — кивнул Егорий.

— Ну, брат, и не бери в голову.

Егорий кивнул и задумался.

Какое-то время ехали молча. Потом снова беспокойно заёрзал. Я глянул на него, но ничего не спросил. Захочет, сам скажет.

— А друг-то ваш Георгий, он тоже учёный, как вы, астрофизик? — наконец, спросил он.

— Да, мы раньше вместе работали. Очень хороший учёный.

— Вот у него и спросим. В Элизии-то уж всяко знают про комету.

Я кивнул:

— Спросим.

Поезд приходил точно по расписанию. Мы как раз успели за пять минут до прибытия. Прохаживаясь по потрескивающему деревянному настилу, припорошённому снегом, я ещё издалека увидел стальную стрелу состава, разрезающую снежное поле. А через пару минут поезд остановился у платформы.

Два прозрачных лифта бесшумно спустились из соседних вагонов: со второго и с третьего этажей поезда.

Из ближнего к нам вышел высокий худой мужчина. Я пригляделся и по залихватски закрученным чёрным усам узнал Георгия.

Он поднял руку. Я ответил и быстро пошёл к нему навстречу. Как давно мы не виделись! Сколько всего произошло. Сердце радостно забилось. Мы обнялись. Я отодвинул его, разглядывая. Он нисколько не изменился. Этот черноглазый брюнет, худой и высокий, как жердь, с замечательным попугайским носом, нависающим крючком над верхней губой постоянно улыбающегося большого рта, был некрасив, но столь обаятелен, что сразу располагал к себе.

— Здравствуй, Георгий! Как я рад, что ты приехал!

— Здравствуй, дорогой, — он похлопал меня по плечу. — Разве я мог не приехать, когда другу нужна помощь!

— Спасибо! — ответил я и вздрогнул от вопля Егория.

— Батюшка! Отец Ануфрий! С выздоровлением! Что же вы не сообщили, что приезжаете?! Мы бы вас всем миром встретили! — кричал Егорий.

Я обернулся.

Парень опрометью кинулся к соседнему вагону, где стоял маленький человечек, закутанный в тёплый серый платок.

— Отец Ануфрий! — воскликнул я. — Прости, Георгий, я сейчас! — сказал я и бросился к старцу.

Егорий опередил меня.

Отец Ануфрий, смеясь, отбивался от его объятий.

— Будет, будет, Егорий. Что ты!

— Благословите, батюшка!

Отец Ануфрий с молитвой перекрестил его.

— Здравствуйте, отец Ануфрий! — подойдя, я радостно глянул в по-детски лучистые, смеющиеся синие глаза старца и припал к его руке.

Получил благословение и обернулся к Георгию.

Он смотрел на нас и улыбался в пушистые усы, быстро покрывающиеся инеем.

Я махнул ему.

Георгий подошёл к нам.

— Вот, отец Ануфрий, позвольте представить вам моего давнего друга и соратника Георгия. Я от монастыря заключил с ним договор. Будем работать вместе. Георгий, познакомься — отец Ануфрий, наш монастырский духовник.

Отец Ануфрий внимательно и строго посмотрел на Георгия. Тот неловко переступил с ноги на ногу, не зная, как себя вести в такой ситуации.

— Здравствуйте, дорогой! — наконец сказал он и смутился.

Егорий прыснул в кулак. Георгий покраснел, а отец Ануфрий улыбнулся.

— Здравствуйте, Георгий. Рад, что брат Олаф теперь будет не один. Он давно мечтал о соратнике. Добро пожаловать.

И обернулся к нам с Егорием:

— Ну, пора и в путь.

Мы пошли к саням. Отец Ануфрий впереди, Егорий рядом с ним, пытаясь поддерживать. А мы с Георгием следом.

— Егорий, угомонись наконец, — сказал отец Ануфрий, — что ты как юла под ногами крутишься.

— Так как же! Скользко-то как. Того и гляди упасть можно.

Он быстро спустился с обледеневших ступеней привокзального перрона и протянул руки к старцу, будто хотел подхватить его, как ребёнка.

— Егорий, — строго поглядел на него отец Ануфрий.

— Хоть обопритеся, — чуть не со слезами на глазах сказал тот.

Отец Ануфрий покачал головой, но взял протянутую руку Егория и осторожно спустился.

Так они и пошли: неуклюжий, как медведь, парень, казавшийся огромным рядом с маленькой, укутанной фигуркой старца.

— Садитесь, садитесь, — хлопотал Егорий, бегая вокруг саней и помогая отцу Ануфрию забраться.

— Егорий! — окликнул я его, когда он, устроив отца Ануфрия, направился на облучок.

— Познакомься, Георгий. Это Егорий — отличный парень, мой охранитель, — сказал я, когда Егорий подошёл к нам.

Они пожали друг другу руки.

— Ты что-то хотел спросить у Георгия-то? — напомнил я, улыбаясь.

— Да не, — косясь на отца Ануфрия, ответил тот, покраснев. — Это я так.

— Ладно. Поехали.

Мы хотели укрыть старца тулупом, но тот категорически отказался. И только когда все трое, тесно прижавшись друг к другу, укрылись меховой шубой, успокоился и разрешил трогаться.

Егорий повёз нас в монастырь: сначала надо было доставить нашего духовника.

— Мы не ждали вас сегодня, отец Ануфрий. Что же вы не сказали никому? — спросил я.

— Что людей беспокоить? Утро раннее. Пока приеду. Может, думаю, оказия будет в монастырь или поселения, а ежели что, тогда и сообщу со станции. Вот как раз и вы Георгия встречаете. Вместе и поедем.

— А как ваше здоровье? Зрение удалось восстановить?

— Благослови Господь докторов наших, — кивнул старец, — один глаз хорошо видит, а другой, сказали, через полгода приезжать. Возраст. Сразу на двух операцию нельзя делать. Да там посмотрим. Может, и так, Бог даст, славно видеть буду.

— Что вы, что вы, отец Ануфрий! — воскликнул Егорий, поворачиваясь к нему. — Обязательно надо будет ехать! Это ж глаза! Куда без них?

Отец Ануфрий, улыбаясь, кивал.

— А как у нас дела в монастыре? — спросил он и посмотрел на меня.

Я смутился. Сердце тревожно шевельнулось в груди. Я не писал отцу Ануфрию про бунт поселенцев против нового устава общины, и теперь мне было неловко смотреть ему в глаза. Но надо рассказать. Хотя Фивий наверняка давно уже обо всём доложил, и с радостью. И всё же…

— Вам, должно быть, уже сообщил брат Фивий, — начал я и посмотрел на старца, ища подтверждения, но он только строго глядел на меня.

Я вздохнул и выпалил:

— Не получилось у меня ничего, отец Ануфрий. Я вынужден был приостановить действие нового устава. Надо скорректировать некоторые положения. Учесть пожелания поселенцев. Вот Георгия пригласил. Очень ему благодарен, что согласился. Будем вместе работать.

Отец Ануфрий покачал головой. Я не понял, одобряет он или нет, и поспешил объяснить.

— Георгий мой друг и не просто друг. Он незаменимый напарник во всех делах, ещё со времён нашей работы в обсерватории Наукограда. Такого другого творческого ума и умелых рук, способных воплотить любую мечту-идею, я не знаю больше ни у кого.

— Брось, дорогой, — засмущался Георгий.

Я дружески хлопнул его по плечу.

— Я очень рад, что Георгий приехал. Нам всегда было интересно работать вместе. Мы понимаем друг друга с полуслова, — верно, Георгий?

— Всё верно, дорогой, — кивнул тот.

— Да и то, над чем мы работали с отцом Окимием, и моя теперешняя работа во многом пересекаются с нашей с Георгием работой в обсерватории Наукограда, до моей… — я замялся и потёр лоб, подыскивая слова, — до моего приезда сюда. Так сказать, изучали одну проблему, но с другой стороны. Может, потому отец Окимий и организовал мой приезд именно сюда, в свой монастырь[i]. Только нашу работу в Наукограде прикрыли. Так что сейчас сможем её продолжить и закончить.

— Дай Бог, дай Бог, – кивнул отец Ануфрий и повернулся к Георгию, — не боязно вам в такую даль ехать? Семьи-то пока нет?

— Нет, не боязно, — улыбнулся Георгий. — Вообще думаю, что любое дело в жизни нужно заканчивать. А у нас с Олегом осталось очень важное незаконченное дело. И да, — он смущённо потеребил ус, — женат я, — и, помолчав, добавил: — Отец Ануфрий, — и вопросительно глянул на меня.

Я одобряюще кивнул.

Отец Ануфрий улыбнулся:

— Это правильно. А детки есть?

— Двое. Мальчишки, — голос его потеплел. — Близнецы.

— Очень хорошо! Что же семью не взяли с собой?

— Маленькие ещё. Пусть немного подрастут. Летом. Может, ближе к осени переберутся ко мне. Сейчас холодно. И переезд неблизкий.

Отец Ануфрий понимающе кивнул.

Как ни хотел отец Ануфрий вернуться незаметно, это ему не удалось.

За поворотом, у перекрёстка с дорогой, ведущей из нижнего поселения в монастырь, мы чуть не столкнулись с санями.

— Тпру! Тпру! Куды! Куды прёшь! Нечистая сила! Ослеп, что ли?

Егорий торопливо останавливал.

Лошади приседали, ржали, задирая головы. Заскрипели полозья. Переполошённые люди ругались.

Наконец, сани остановились.

Встретившийся нам возчик сердито привстал на козлах и, приглядевшись, вдруг бросил поводья и поспешил к нам, причитая:

— Батюшки святы! Отец Ануфрий вернувшись! А я-то сослепу!

За ним и остальные поселенцы высыпали из саней.

— Здравствуйте, отец Ануфрий!

— С возвращением!

— Здравствуйте, брат Олаф!

— А мы в мастерские! На работу!

— Как ваше здоровье, отец Ануфрий?

Люди обступили нас, радостно приветствовали старца, уважительно здоровались со мной, просили благословения, а отходя, с любопытством поглядывали на Георгия. Видно было, что очень хотели узнать, кто это с нами, но стеснялись спросить. Кто-то сообщил по браслету в монастырь, и вот уже на всю округу раздался торжественный колокольный звон, прогоняя остатки ночи.

Отец Ануфрий недовольно покрутил головой.

— Встречают! Встречают! Поехали!

Все спешно расселись по саням. Я заметил, что возчик со встретившихся нам саней, отходя, ткнул Егория кулаком в бок и прошипел:

— Аккуратнее езжай, орясина! Не дрова везёшь, — и, сердито зыркнув на него, захрустел валенками по снегу, пошёл к своей телеге.

Егорий, потирая бок, забрался на козлы. Нас пропустили вперёд, и мы тронулись.

— Это тебя, что ли, так встречают? С колокольным звоном? — удивлённо прошептал мне на ухо Георгий, когда всё успокоилось и сани, мерно покачиваясь, друг за другом поехали дальше.

— Да нет, вряд ли. Отца Ануфрия. Его здесь все знают с малолетства и очень любят. Он всем как отец родной. Он же духовник, люди на исповедь обычно к нему. Как говорится, и в радости, и в горестях. Скольким он помог словом и делом, и не сосчитать. Вот его и почитают почти как святого.

— Да? — Георгий уважительно покосился на щуплую фигурку монаха.

А тот от смущения ещё больше ссутулился и спрятался в пуховой платок, которым был покрыт и опоясан вокруг зимней рясы.

Мы тряслись в санях. Дорога хоть и накатанная, но у монастыря пошла в гору, и лошади шли с видимым усилием. Наконец показалась белая монастырская стена, и минут через десять полозья заскрипели по мосту, перекинутому над рвом, окружающим её. И мы проехали под уже затихшей звонницей.

— Отец Ануфрий, может, к гостевому домику? Передохнёте с дороги, покушаете? — спросил я.

Егорий чуть притормозил и обернулся.

Старец освободил от платка лицо и, улыбаясь, кивнул:

— Вот и ладно. Останови, брат Егорий, у гостевого домика. Вы с Георгием передохните, погрейтесь. Монахи вас покормят. Вам ещё обратно ехать, а мы с братом Олафом к храму. Негоже заставлять людей ждать. Хорошо, брат Егорий?

— Сделаю! — отозвался парень и сразу за колокольней свернул на объездную монастырскую дорогу — внутреннюю, идущую вдоль стены. — Только чего ж мне отдыхать-то. Пусть вон Георгий отдыхает, а я при брате Олафе должон быть. Вы ж сами наказывали, отец Ануфрий.

Старец, улыбаясь, наклонил голову.

Георгий повернулся ко мне и зашептал:

— Что я один буду сидеть в вашем гостевом домике? Лучше я с вами. Или не монахам не положено?

— Почему не положено? — тихо ответил я. — В монастыре не только монахи, но и поселенцы приходят в храм помолиться. А ты чего не хочешь отдохнуть с дороги? Чаю выпьешь, позавтракаешь.

Георгий замотал головой.

— Ну, как хочешь.

Егорий уже останавливал сани у одноэтажного домика. Несмотря на ранний час, в его окошках горел приветливый огонёк. Из трубы прямо вверх поднимался столб дыма, и вкусно пахло свежеиспечённым хлебом.