Олег. Путь к себе книга третья

Я посмотрел на часы: богослужение закончено, но Фивий должен быть ещё в храме. И я решительно направился к выходу.

Я вошёл в храм. Никого. Срединная часть его, обычно тесная из-за множества молящихся, сейчас широко раскинулась под высоким куполом. Тихо. В этой тишине чуть слышалось потрескивание догоравших свечей. А громкий звук моих шагов звучал так неестественно, так чуждо, почти враждебно этому месту, что я невольно старался ступать как можно тише. Я шёл и чувствовал, как печальные лики икон провожали меня укоризненными взглядами.

Вот и ризница. Прислушался. За дверью ни звука. Но я уверен, что Фивий ещё там.

Резко открыл дверь и вошёл.

Он сидел уже переодетый в обычную монастырскую одежду и, ссутулившись, смотрел в пол. Меня поразили его руки: они тяжёлыми плетьми лежали на коленях.

Фивий медленно поднял голову, увидел меня и не удивился.

— Здравствуй, Фивий.

Тот молча кивнул и, качнув головой, пригласил сесть рядом. Но я остался стоять.

— Ты ждал меня?

Фивий вздохнул, выпрямился и взял посох, который стоял рядом у стены. Мгновенье — и он преобразился, и я увидел спокойного, уверенного в себе человека с чуть насмешливой улыбкой.

— Ждать не ждал. Но предполагал. Ты же у нас гуманист, — усмехнулся он. — Для тебя первое дело — проявить заботу и участие к поражённому противнику, — в его голосе послышалась горечь, а лицо на мгновенье стало таким беспощадно злобным, что я невольно отступил. Но он тут же совладал с собой и отвернулся.

— Садись, раз пришёл. Поговорим, — глухо сказал он, смотря в пол.

Я сел рядом, но был так ошарашен, что не знал, с чего и начать.

Мы сидели молча. Наконец он спросил:

— Чего молчишь? Говори, зачем понадобился.

Я покашлял, собираясь с мыслями.

— Знаешь, Фивий. Это ты зря о противнике и о том, что я вроде как победитель. Это всё ерунда. Не в том дело.

Он криво улыбнулся:

— А в чём?

— А в том, — разозлился я. — В том, что у нас духовность монахов ниже, чем духовность простого хорошего человека! И тут совершенно неважно, как мы друг к другу относимся. Важен факт.

— Какой ещё факт? — недовольно пробормотал он.

— А такой, что всё это время беспрестанные молитвы не сказывались на духовности обители никак.

Фивий резко встал.

— Ты бредишь, что ли? Не забывай, где находишься!

— Сядь, Фивий. Я же не просто так говорю. Вот смотри.

И рассказал ему о результатах, которые прислал Георгий, о том, что духовный уровень большинства монахов соответствует уровню инока.

Он выслушал молча, очень внимательно, и поднял на меня на удивление серьёзные глаза:

— И что ты хочешь от меня? Пришёл сказать, что и тут в храме не могу отбывать послушание на благо монастыря? Хочешь и от храма отлучить? Сделать обычным монахом?

— Не об этом речь!

— А о чём? Что ты хочешь?

— Хочу. В общем, Фивий, у меня конкретное к тебе предложение. Суть в том В общем, я несколько дней наблюдал за духовностью общины и пришёл к выводу, что духовность общины достигает максимума, когда в храме идёт служба.

Фивий довольно крякнул и огладил бороду.

— Да, — кивнул я, — ты прав. В этом целиком твоя заслуга, так как богослужения в монастыре на твоих плечах.

— Странно слышать такое признание, — насмешливо хмыкнул Фивий, — и при этом ты отлучаешь меня от собора.

— Не перегибай. Ты прекрасно знаешь, за что. Ты не хочешь поддержать наше дело. Что прикажешь делать? От богослужений тебя никто не отлучает.

— Ну хорошо. Так что ты хотел сказать? Какое у тебя дело ко мне?

— Так вот, — я потёр лоб, собираясь с мыслями. — Дело в том, что как только монахи покидают храм, их духовная энергия резко падает. Если мы хотим возродить духовность общины, то мы должны с этим бороться.

Фивий вопросительно глянул на меня.

— Устремление духа в молитве слова к Богу — это очень хорошо. Но нам необходимо открыть для общинника устремление духа в молитве дела.

— Это как так?

— Фивий, предлагаю пересмотреть молитвенное правило монастыря.

Тот всем телом развернулся ко мне.

— Что? Как это пересмотреть? В уме ли ты? Хочешь отменить келейное правило?

— Да почему сразу отменить? Оно прописано в нашем уставе и в распорядке дня. Никто его и не отменяет. Но всё показывает, что оно недостаточно для укрепления духовности монаха.

— Как это недостаточно? Каждому монаху назначается келейное правило индивидуально, по его разумению и силам. Как могут быть недостаточными ежедневные молитвенные устремления человека к Всевышнему?!

Фивий насупился, брови его сошлись на переносице, и мне показалось, что ещё мгновение — и его выпученные от негодования глаза выпрыгнут из глазниц.

Я решил не обращать на него внимания и выложить всё, что я думаю. И сказал:

— Знаешь, Фивий. Я уверен, что, хотя искренняя личная молитва и приносит исключительную пользу и радость душе, без совместной молитвы, когда сердца людей объединяются в едином порыве к Высшему, не может быть духовного восхождения человека. Сам посуди: почему в храме при совместной молитве у монахов рождается сильнейшее духовное устремление, порождающее небывалый всплеск духовности, а при келейной молитве нет? Не потому ли, что эта молитва одиночная? В общем, Фивий, прошу тебя продумать, как лучше установить в правилах монастыря обязательную молитву на любое дело. Когда она должна обязательно произноситься. Кем. Ну, в общем, как это следует канонам Церкви.

Фивий, не отрываясь, смотрел на меня. Вдруг взгляд его смягчился. Он меня понял. Обычная усмешка тронула его губы, и он покачал головой:

— А ты, Олаф, ещё больший фанатик, чем думаешь обо мне.

Я опешил.

— Почему фанатик?

— Потому что ты хочешь превратить келейную молитву из покаяния в молитву повседневной жизни.

Он встал.

— Олаф! Я не хочу и не буду тебя в этом поддерживать. Ты знаешь моё убеждение: каждый человек грешен, и каждый рождён для того, чтобы молитвой и покаянием искупить свой первородный грех. Всё. На этом его миссия окончена. Личное раскаяние в грехах своих — вот единственное, что ждёт и приемлет от нас Господь. Наставить на этот путь истинный — вот для чего Господь призвал священнослужителей. Всё! Остальное от лукавого. Я занимаюсь тем делом, которое благостно Господу нашему. И буду впредь печься о нём.

— Но устремление душой к Господу нашему, как молитвой, так и делами нашими, разве это

— Нет! — резко перебил меня Фивий и уже спокойнее добавил, идя к выходу из ризницы: — Не нужны Господу никакие устремления. Ему нужно чистосердечное покаяние и раскаяние в сердце человека. Принятие этим раскаявшимся сердцем Господа нашего. И зато откроется каждому рай вечной жизни.

Он остановился у двери и обернулся ко мне.

— Знаешь, Олаф, не думаешь ли ты, что все твои так называемые устремления есть не что иное, как гордость души, когда человек начинает мнить себя равным Богу? И своими делами пытается уподобиться Богу, что есть ересь и ничего более, — сказал, как припечатал, и вышел.

Я сидел и чувствовал себя совершенно опустошённым.

«Как Фивий, — мелькнула мысль. — Мы как будто местами поменялись. Но почему меня поразили его слова? Может, он прав?»

Постепенно блаженная тишина храма успокоила мою душу. Уняла скачущие мысли, в которых металось сомнение.

Я быстро шёл по храму и вдруг краем глаза заметил маленькую тёмную фигурку за колонной.

Подошёл ближе и с удивлением разглядел русоголового худенького мальчика лет двенадцати. Он сидел на полу, обхватив руками колени и положив на них подбородок. Взгляд его неотрывно был устремлён на икону Казанской Божьей Матери, которая висела на стене напротив.

Мальчик был так увлечён, что не заметил меня.

Я посмотрел на икону. Особой теплотой веяло от Богородицы и младенца Иисуса на её руках. Это была одна из тех икон, на которых и Богородица, и младенец смотрели прямо в глаза молящемуся, словно мысленно разговаривали с ним.

— Красивая, — тихо сказал я.

Мальчик вздрогнул и посмотрел на меня. Мне показалось, что он был где-то далеко и не спешил возвращаться. Он моргнул, глаза его расширились, и он поднялся. Поклонился и молча уставился в пол.

— Ты что здесь?

Он молчал, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Я подошёл и погладил его по голове. Он удивлённо вскинул голову.

— Тебя как зовут?

— Сашка, отец Олаф, — едва слышно прошептал он.

Я улыбнулся.

— Хорошее имя. Тебе нравятся иконы?

Он кивнул. Надо же! Я в его возрасте Хотя о чём я? Он же всю жизнь провёл в общине.

— А ты хотел бы научиться рисовать иконы?

Он удивлённо посмотрел на меня, и глаза его так широко распахнулись, что в полумраке храма я заметил их зелёный мягко мерцающий свет.

— А разве можно? Я ж не монах. А поселенцам не дозволено

— Почему ты решил, что не дозволено?

Он пожал плечами:

— Та, папаня сказал.

— Да. Но так было раньше. Теперь новый устав, и можно учиться всем. Хочешь, прямо сейчас пойдём в иконописную мастерскую и спросим?

Сашка обрадованно быстро-быстро закивал.

Я улыбнулся и взял его за руку. Его маленькая ладошка доверчиво устроилась в моей ладони:

— Пойдём.