Олег. Путь к себе

Глава 5. Арест

Миновать площадь перед Башней Мира и обогнуть её по периметру до пропускного пункта, было делом нескольких минут. Сканер скользнул по номеру машины, по лицам людей, сидящих в салоне, и чугунные ворота дрогнули, разъехались, прячась в каменные стены. Мы въехали в цокольный этаж Башни.

Электромобиль остановился, но никто не тронулся с места, пока ворота также медленно не закрылись, и я не услышал металлический голос:

– Патруль – 234, вам разрешается покинуть машину.

Дверцы машины бесшумно поднялись вверх.

Толстяк пыхтя выбрался наружу и нетерпеливо кивнул мне, поторапливая. Я вылез. Остальные последовали нашему примеру. Машина пискнула сигнализацией, и уехала в широкую нишу напротив входа, видимо, на автостоянку, где я успел разглядеть несколько патрульных машин. Мы же пошли налево к едва приметной двери в стене, за ней обнаружился длинный тускло освещённый коридор. Узкая ядовито-зелёная дорожка убегала вперёд и терялась в глубине. Грубые каменные стены прорезали мрачные серые бесконечные металлические прямоугольники, расположенные друг напротив друга. Однако меня не повели ни в одну из них. Патруль свернул к лифту справа от входа. Он открылся мгновенно и, проглотив нас, рухнул вниз. У меня замерло сердца от неожиданной стремительности. Но уже через несколько секунд двери лифта открылись, и я увидел прозрачную стену и на ней светящуюся красную надпись «Этаж минус 5. Приёмный изолятор».

Я замешкался, осматриваясь, и толстяк нетерпеливо подтолкнул меня. Второй уже прикладывал браслет к небольшому чёрному квадрату, расположенному справа от надписи. Прозрачная стена разъехалась, впуская нас в небольшое два на два метра зеркальное квадратное помещение. Патрульные разошлись по углам. Я остался на месте. Раздался голос:

– Прошу занять место в центре.

– Я и так в центре, – пожал я плечами. Второй ткнул пальцем на едва заметное продолговатое углубление в самом центре пола, и для убедительности поторопил меня пинком. Шофёр заржал.

Я резко обернулся. «Дать бы ему в морду», – и забыв о наручнике, уже было шагнул к нему, но толстяк дёрнул меня за руку и кулаком стукнул второго в плечо, кивнув куда-то под потолок. Второй закатил глаза и отвернулся. Толстяк укоризненно глянул на него и неестественно громко сказал, уже обращаясь ко мне:

– Встаньте, пожалуй, в углубление в центре пола.

Я встал в углубление и перевёл дыхание: «Вежливый какой. Видеонаблюдение что ли».

Мгновенье ничего не происходило, затем сканер пронизал комнату сверху донизу, и следующая дверь открылась. Мы вошли в огромное помещение.

Множество стеклянных отсеков делили пространство на ровные ряды. За толстыми матовыми стенами ничего невозможно было разглядеть. От неожиданности увиденного, и попытки рассмотреть, что же там, я несколько притормозил, и тут же получил тычок в спину, который направил меня к стеклянному кубу, возвышающемуся в центре. Ещё одно сканирование и двери куба разъехались, впуская нас.

Внутри оказалась довольно уютная небольшая комната. Прямо напротив входа стена куба имитировала открытое окно в весёлый пронизанный солнцем берёзовый лес. Иллюзия была настолько явственной, что я втянул воздух и ощутил свежесть, наполненную ароматом лесных цветов, услышал отдалённое пение птиц. Интересно, показалось или действительно с элементом погружения? На диване, занимавшем всю правую сторону куба, сидела женщина лет сорока. Быстрый взгляд внимательных карих почти чёрных глаз из-под густой чёлки тёмных коротко остриженных волос, и она отложила на диван книгу, встала, одёрнув чёрный китель, из рукавов которого виднелась узкая полоска белоснежной кружевной рубашки, такое же кружево украшало и воротник. Громко цокая каблуками белых туфель, узкие мысы которых выглядывали из-под чёрных брюк, облегающих стройные ноги, она подошла к патрульным и поздоровалась с ними за руку. Мне руки не подала, только чуть кивнула, слегка нахмурив чётко очерченные бровки. Потом прошла к пульту, в центре которого разместился компьютер в окружении множества каких-то кнопок, тумблеров всевозможных форм и размеров. Над пультом всю стену занимал экран. Чуть поддёрнув узкие брюки, она села в кресло перед пультом, и, крутанувшись на нём, повернулась к нам, с интересом разглядывая меня. Толстяк, видимо, старший патрульный, уже расстёгивал планшет. Доставал оттуда мой браслет и передал женщине.

– Ребят, хотите кофе или чай?

– Можно, – сказал второй.

– Заметьте, это не я сказал! – проворчал толстяк и с довольным видом покосился на сервировочный столик, который стоял недалеко от дивана, рядом с полуметровым шкафом-меню.

Он кивнул мне на металлический стул, одиноко стоящий в углу рядом с входной дверью. Я сел, а толстяк, отстегнув с моей правой руки наручник, пристегнул его к стулу.

– Да брось, Димитрий, – проворчала женщина, – куда он тут денется?

– Так спокойнее, а то кто его знает, может он псих какой. Что ещё экспертиза покажет, почему это он кидается на людей. Ничего с ним не случится, если так посидит, – он отвернулся от меня и пошёл к дивану, где уже сидели шофёр и второй. Женщина что-то быстро набрал на табло шкафа-меню, и комнату наполнил аромат кофе и свежеиспечённой сдобы. Я сглотнул слюну, все-таки со вчерашнего дня у меня во рту ничего не было, и пошевелился. Стул подо мной заскрипел, но не двинулся с места. Привинчен. Заметив моё беспокойство, женщина взглянула на меня и сказала:

– Сейчас оформлю вас и определю на место, там вас покормят.

– Ой, Офелия, я тебя умоляю, – толстяк Димитрий скорчил рожу, – нашла о ком беспокоится.

Офелия нахмурилась и повернулась к нему, но не смогла удержать улыбку, увидев какой огромный кусок бисквита вытащил из шкафа-меню и собирался отправить в рот Димитрий:

– Ешь уж, обжора.

– Почему это обжора, – обиделся тот, – просто с утра ничего не ел.

– С какого утра? – засмеялась Офелия. – Сейчас только четыре часа, рассвет скоро.

– Не пеегегиай, – довольно отдуваясь, промямлил Димитрий набитым ртом.

Офелия покачала головой и вернулась к компьютеру, занесла в него мои данные, синхронизировав браслет. Через несколько минут она закончила и повернулась ко мне.

– До решения суда ваш браслет останется у нас, будет храниться в сейфе, – она встала, и подошла к огромному, выше её роста, вмонтированному в стену сейфу, который расположился по другую сторону от входной двери. Встав ко мне спиной, она, по-видимому, набрала нужный код или приложила свой браслет, и сейф открылся. Его огромный размер позволил мне немного разглядеть содержимое. Оно состояло из множества ячеек, одинаковых по размеру и пронумерованных. Дверца сейфа захлопнулась, и женщина повернулась ко мне. В руке она что-то держала. Она подошла ко мне. Похоже… Точно. Это был браслет. Странный браслет. Он отличался не только формой, но и цветом, и был не телесного цвета, как обычно, а ярко-красного.

–А пока у вас будет этот браслет. Он необходим для фиксирования состояния вашего здоровья и местонахождения. Протяните левую руку.

Я сделал, как она просила.

Она ловко надела браслет и быстро защёлкнула его на моем запястье. Поднесла к нему свой браслет, и маленькое окошко осветилось мягким зеленоватым светом, но в нем ничего не высветилось.

– Так, – продолжала она, – с боку три кнопки. Видите? Верхняя – информация о вашем здоровье и местоположении; та, что посередине, – экстренная связь с дежурным; и нижняя, которая ближе к вам, – таймер-напоминалка: все сообщения, которые будут вам приходить в течение суток, хранятся в памяти браслета и вызвать их можно, нажав эту кнопку. Все распоряжения по распорядку дня вам будут поступать именно на ваш браслет. Чтобы вы не забыли и не нарушали распорядок и нужен таймер. Будьте уверены, за неподчинение дежурному или нарушение режима последует строгое наказание. А карцер у нас – не самое приятное место на Земле, можете даже не сомневаться, – она заправила волосы за уши и внимательно посмотрела на меня, – Всё понятно?

– Понятно.

– Отлично, – она отошла к пульту, села в кресло и что-то быстро набрала на клавиатуре. На экране появился зал со стеклянными отсеками, что я видел при входе, но теперь большая часть из них светилась мягким тёмно-серым цветом, а примерно десятая часть прозрачно – зелёным.

– Так, хорошо. Вот хотя бы эта, – Офелия навела курсор на один из прозрачно-зелёных отсеков, увеличивая его в размерах. Разглядеть его мне не удалось: послышался резкий громкий звук сирены. Я вздрогнул. Отсек снова свернулся в маленький куб и затерялся среди таких же. А на экране быстро увеличивался в размерах огненно-красный пульсирующий куб-отсек. Дежурная, торопясь, вводила какие-то команды на пульте управления.

– Арестованного в 346-й, быстро! – приказала она, не оборачиваясь.

Пока меня отстёгивали от стула и выводили из приёмной изолятора, я краем глаза следил, как огненно-красный отсек увеличился, пока не занял почти четверть экрана. Стены его бледнели, стали прозрачными. Уже у входа я разглядел мечущихся в нём людей. Похоже, там была драка. Два человека, сцепившись, боролись, пытаясь завалить один другого. Вот они не удержались на ногах и упали, что было дальше, я не успел увидеть.

Со словами:

– Не крути башкой, – Димитрий вытолкал из комнаты.

***

Насколько я мог понять по экрану в дежурной части изолятора, отсек, куда меня привели, был стандартной клеткой для содержания арестованных до принятия судом решения об их дальнейшей судьбе и до отправки в места назначения. Это был стеклянный куб три на три метра. Сразу за входной дверью во всю стену тянулся метровый выступ. Там расположился санузел с туалетом, душем и умывальником, которые были разделены полупрозрачными перегородками. Вдоль стен напротив друг друга располагались две одинаковые кровати с прикроватными тумбочками. Отличало их друг от друга лишь то, что на одной из них было скомкано одеяло, а на тумбочке лежало несколько книг. У противоположной от входа стены стоял большой стол с двумя стульями по обеим его сторонам. Над столом две одинаковые полки с посудой и столовыми приборами.

За столом сидел худенький подросток и что-то читал. При нашем появлении он поднял голову, и я понял, что передо мной взрослый мужчина, который, скорее всего, много старше меня. Его необычное лицо удивило меня: худое продолговатое с впалыми щеками. Светлые прямые волосы, стянутые на затылке в хвост, придавали ему мальчишечий вид. Но больше всего меня поразили его холодные серые глаза: пронзительно-острый взгляд их, казалось, задавал нескромный вопрос, и если бы он не был бы таким равнодушно-мимолётным, то его можно было бы принять за вызов. Взглянув на нас, он снова уткнулся в книгу.

– Симонс, четыре утра! Тебе что, снотворное прописать? Чего глаза портишь?

– Правилами не запрещено.

Мой провожатый хмыкнул и ничего на это не ответил. Подтолкнул меня в спину:

– Вон твоя кровать. Ложись, спи. Завтрак ещё не скоро.

Теперь уже хмыкнул Симонс.

– Что такое? Чего ты тут, усмехаешься? В карцере давно не был? – взбеленился полицейский и двинулся на него.

Симонс оторвал взгляд от книги и посмотрел на патрульного. Похоже, холодный душ его глаз быстро остудил пыл Димитрия, он вдруг стушевался и, бубня угрозы, попятился к двери. Дверь за ним захлопнулась, клацнув замком.

Симонс перевёл взгляд на меня. На мгновенье меня как будто резануло стальным ножом, но взгляд его уже принял равнодушное выражение. Я растерялся. Раньше мне не доводилось сталкиваться с людьми, у которых глаза столь живо отражали их чувства. От неожиданности я брякнул первое, что пришло мне в голову:

– Здравствуйте.

Мужчина молча кивнул и снова уставился в книгу.

Я несколько секунд постоял и направился к своей кровати. Постельные принадлежности я нашёл рядом на тумбочке, и вскоре уже лежал, прикрыв глаза. В голове мелькали воспоминания прожитого дня. Каким длинным он был. Как целая жизнь. Вчера я достиг того, к чему так упорно шёл все эти годы. Какие неограниченные возможности открывались передо мной. Я так давно мечтал о личной лаборатории, о свободном творчестве, которое мог ограничивать только полет фантазии; так жаждал иметь голос, к которому прислушивались не только мои друзья и подчинённые, но я смог бы участвовать в Совете Науки! Принимать участие в обсуждениях того, что действительно важно для Земли и какие исследования требуют повышенного финансирования. И всё рухнуло. Из-за чего? Из-за моей дурости. Сначала из-за этого идиотского предложения шефа, а потом… Фёка… Ну что я взбесился-то, в самом деле. Я же знал, чувствовал, что все как-то так и должно закончиться. Давно уже Фёка отдалилась от меня, сблизившись с Клео, давно перестала быть женой, оставаясь только любовницей. И меня же это вполне устраивало: любимая работа и хорошенькая любовница, что ещё нужно человеку? Если бы не ребёнок. Зачем она убила моего ребёнка! И так подло, втихаря. Ну, в крайнем случае, если уж ей так не хотелось тратить на него своё время, мы могли бы отдать его на воспитание, многие бесплодные семьи мечтают о естественно родившемся ребёнке. Я хотя бы знал, что он жив. А как бы я жил? Вспомнился отец. Ушёл бы я от Фёки ради сына? Заболело сердце, и голову вдруг стиснули тиски. Стоп. Стоп. Не думать. Ушёл бы! Но Фёка! Какая жестокость! Она же не была такой. Это всё Клео, эта гадина-массажистка! Жаль, что я не придушил её. Всё равно ушёл бы. Но я не стал бы таким, как отец. Нет. Никогда. А что теперь?

Кровать жалобно заскрипела, когда я очередной раз перевернулся на другой бок. Словно в ответ я услышал, как захлопнулась книга.

– Не спишь?

Я сел и глянул на Симонса.

– Нет, не спится что-то.

Тот понимающе кивнул и усмехнулся:

– Хочешь поговорить?

– Да, нет. Не знаю. Я сам ещё не понял, что я хочу, – как-то незаметно и естественно мы вдруг перешли на «ты».

– Что случилось-то у тебя? За что попал сюда?

Я опёрся спиной о стену, и уставился в потолок.

«Кто бы знал, – думал я – что случилось у меня. Если бы я знал, почему я, тот, кого все считали всегда спокойным и уравновешенным, да и сам я себя считал именно таким, вдруг вышел из себя, да так, что чуть не убил человека».

– Сожительницу чуть не придушил.

– Убивец, значит, – усмехнулся он. – И за что, можно узнать? По морально этическим соображениям, как поборник древне-традиционной семьи или потому что плохо ублажала?

– Да нет… Она настояла, чтобы жена сделала аборт, а мы так хотели ребёнка.

– Мы? Вряд ли кого-то можно убедить сделать то, чего он не хочет, – недоверчиво переспросил он.

– Ну да, скорее я.

– А зачем ребёнок-то тебе?

Я резко выпрямился и повернулся к нему. Хотел было ответить, но махнул рукой, снова лёг и отвернулся к стене:

– Долго объяснять.

Через пару минут он спросил:

– Есть хочешь?

– Нет, спасибо. Только если, кофе бы выпил.

– Ну, давай вставай.

Я поднялся и прошёл за стол, сел на стул напротив него.

– У тебя браслета пока нет, я угощаю, – он наклонился к шкафу-меню, который стоял за столом под самым окном. – Тебе какой?

– Без молока, но, если можно, с двойным сахаром.

– Можно, чего ж нельзя, раз сам предложил, – улыбнулся тот, нажимая клавиши меню и прикладывая браслет к окошку оплаты.

– А у тебя уже был суд? Раз браслет отдали.

– Был.

В аппарате зашумело, и он выстрелил белой кофейной чашкой, которая точно упала в глубокую выемку. Аппетитно забулькало, и через несколько секунд аромат кофе распространился по комнате. Я с наслаждением вдыхал его. Симонс поставил чашку на стол и подвинул в мою сторону, рядом положил бутерброд с валяным мясом.

– Мясо-то ешь?

– Ем. Спасибо. А сам?

– Я сыт. Хотя, можно за компанию. Он налил и себе, но теперь запахло зелёным мятным чаем, запах которого был почти сразу же заглушён молоком, которое щедро долилось в чашку.

Я удивлённо глянул на него.

– Болеешь?

– С чего взял? – покосился на чашку и засмеялся. – Нет. Я вообще пью только чай и только с молоком. Нравится так.

Я кивнул.

– А тебя за что сюда? – спросил я.

– За мировоззрение.

Я поперхнулся кофе и закашлялся.

– За мировоззрение? Это, за какое же? У нас же свобода воли и вероисповеданий, за мировоззрение в принципе не могут преследовать.

– Мой наивный молодой друг, – насмешливо проговорил тот. – То, о чем вы говорите, никак невозможно в любом обществе. Так как само общество – это и есть мировоззрение, то, которое оно понимает и принимает, как более выгодное ему сейчас. И потому всякое иное мировоззрение, которое идёт с ним в разрез, трактуется обществом, как опасное преступление, потрясающее его основы.

Я хмыкнул, глотнул кофе и спросил:

– Ну, и что это за такое опасное мировоззрение, которым ты потрясаешь устои нашего общества?

– Я не признаю Соглашение о Сотрудничестве.

– Как так? – опешил я.

– А что тут удивительного? Вот странные люди, право слово, которые признают свободу и равенство всех и во всем, но не допускают и мысли, что с ними могут не согласиться. – Он отпил чай и вдруг спросил: – Скажи вот мне, что самое главное для молодого человека в двадцать один год?

– Ну-у-у, у каждого своё.

– А у тебя что?

Я задумался:

"Что для меня было самым главным? Год окончания университета, год подписания Соглашения, – я невольно улыбнулся, вспомнив, как чуть дрожащей рукой вводил свои идентификационные данные в личное Соглашение о Сотрудничестве, заключённое между мною и Обществом. Как торжественно прикладывал браслет с личной подписью, удостоверяющей её. О чем я тогда мечтал? Да и мечтал ли? Мечтал! Ещё как мечтал! Я видел себя знаменитым академиком, открывшим человечеству новые горизонты науки. Самым главным академиком, занимающим высший социальный уровень, решающим судьбу науки и человечества. Открытие людям космоса. Межпланетные перелёты. Космические инопланетные станции, – я усмехнулся и покосился на Симонса. Глупо как-то открывать душу нараспашку перед этим фактически посторонним мне человеком.

Симонс внимательно смотрел на меня. И словно прочитав мои мысли, усмехнулся и сказал:

– Ну, конечно, высшая ступень социального уровня – предел мечтаний, кто бы сомневался.

Я смутился.

– С чего ты взял?

– Да у тебя на лбу написано.

– Глупости, – буркнул я.

– Ну, а вот мне важнее всего была свобода. Возможно, сказалось, что я испытал на себе её отсутствие в полной мере. Может быть. Может быть. Хотя вот ни дня не жалею.

– А сколько тебе лет, и как же ты вообще живёшь без подписания Соглашения?

– Я с тридцатого. Пятьдесят исполнилось в январе. В год, когда приняли Декларацию, мне уже исполнилось двадцать один, но я не подписал её. И с тех пор, – он дурашливо развёл руками и чуть поклонился, – асоциальная личность, живущая на пособие.

– Но почему? Ты в то время был ещё совсем молодым, да и университет, должно быть закончил? Почему ты отказался от всего!

– Нет, я был Созидателем. Университеты не для нас. После школьного испытания меня порекомендовали в повара. К тому времени я успел окончить профессиональное училище кулинаров, и даже стал замом шеф-повара ресторана. Хороший, знаешь ли, ресторанчик был. Самый престижный в нашем элизии. Но шеф попался такой въедливый, – Симонс засмеялся, – что я мечтал сбежать куда-нибудь, и, конечно же, и открыть своё дело. Но сбежать из элизия немыслимо, мы все, как рабы, пожизненно были прикреплены к нему. А открыть своё дело там было невозможно: не пробиться начинающему среди монстров ресторанного бизнеса семьи Фуксов. Они держали все под контролем. Даже кофейни, – Симонс замолчал, крутя в руках чашку. Потом продолжил: – Конечно, никто попробовать не запрещал. Но нужны были и деньги, и имя. А у меня в двадцать один год, как понимаешь, не было и ни того, ни другого. И я смирился, решил, придёт время, и я обязательно стану известным шеф-поваром, и открою свой ресторанчик. А тут такая удача! Открыли границы элизия. Да ещё кинули всем неплохой кусок ЧИВ. Я и уехал искать место, где можно открыть своё дело. А играть с обществом в игры подписаний-обязательств желания не было. Всякое обязательство, ограничивает свободу, а мне казалось, что этого я нахлебался выше головы. С тех пор я сам по себе.

– Ого! Хорошо сохранился с таким-то мировоззрением. В любом случае в двадцать один год ты, как ставший совершеннолетним должен был перезагрузить свой браслет на новый уровень. Не будешь же ты утверждать, что у тебя до сих пор детский браслет?

– Нет, конечно. Я уже давно лишился подобной привилегии: и мне в год совершеннолетия перезагрузили браслет, только я не удостоился чести быть переведённый на следующий социальный уровень. Мой уровень стал нулевым. Таким и будет всегда.

– А как же мечта о ресторанчике? ЧИВы не пригодились?

– Молод был и глуп. Принимал всё за чистую монету. А рабство как было, так и осталось: без заключения Соглашения с Обществом невозможно вести дела от своего имени. Меня же, как члена Общества, который может официально открыть своё дело, заключать договоры, платить налоги, не было. Для этого нужен был хотя бы профессиональный минимальный социальный уровень. А что я? С моим-то нулевым. Да к тому же соблазнов открытых границ было много, а полученных ЧИВ мало. Их я быстро и прокутил.

– Но ты должен получать ежемесячное пособие – гарантированный минимум, есть на что жить, почему же ты здесь?

– Ну как, почему? – улыбнулся Симонс. – Потому что, мне нравится принцип свободы и равноправия, даже больше, чем обществу, которое их провозгласило и заставляет следовать им под страхом их потери. Я пользуюсь этими принципами в полной мере. Иначе вряд ли я бы смог безбедно прожить.

Я недоуменно смотрел на него, наконец, меня осенило:

– Симонс, ты – вор?

Он засмеялся:

– Почему сразу вор? Я просто пользуюсь тем, чем предлагают воспользоваться.

– И ты считаешь это верным мировоззрением, пользоваться трудом другого человека, ничего не давая взамен?

– Ну почему же ничего, – усмехнулся он. – Вон целую чашку ароматного кофе и бутерброд.

Я поперхнулся и отодвинул от себя чашку.

Симонс хохотнул:

– Не бойся, это же с браслета списали, как ты видел, с пособия. Ничего ворованного ты не ел.

– Нет, я понимаю, можно украсть из-за нужды, голода. Но как же ты умудрился украсть, если все платежи оплачиваются браслетом? Ты хочешь сказать, что ты брал с прилавка и убегал?

– Я что, по-твоему, похож на спортсмена-бегуна?

– Но тогда как? ИИ же обмануть нельзя.

– Ну, зачем ИИ? ИИ нельзя, людей можно. Особенно женщин, они такие доверчивые и так поддаются состраданию и собственным чувствам, ты же сам уже убедился. Особенно, если кто умеет утолить голод не только желаний, но и реальный, да не просто утолить, а побаловать изыскано-вкусными блюдами.

– Симонс, ты – альфонс!

– Фу, какие громкие слова, чувствуется, что их говорит идеальный член общества и – Симонс прищурил один глаз и осмотрел меня, как просканировал, – и, скорее всего, аж шестого социального уровня последней ступени ответственности.

– Мог бы им вчера стать, если…

– Вот именно, если! С работой-то, что не так?

– Ты мне не ответил. За что тебя сюда посадили, конкретно?

– Ну, если конкретно, то моей женщине, с которой я сошёлся последние три месяца, не понравилось, что я позаимствовал кое-что из её вещей и ушёл, не прощаясь, когда она плескалась в душе после нашей бурной ночи. Но я думаю, что это не главное, скорее всего, я не очень удовлетворил её в тот раз, – он вздохнул. – Да виноват, был не в лучшей форме, в самый ответственный момент задумался о том, что мне лучше пригодится дублёнка или шуба. Зима же скоро, а на моё пособие кроме как куртёнки до пупа ничего не купишь. Мёрзнуть я стал в куртёнках-то. Все-таки пятьдесят уже. Не мальчик.