Олег. Путь к себе книга вторая

Глава 1

Распятое солнце медленно стекало за купол собора, вот и ещё один прожитый день уходил за горизонт. «Завтра будет ветрено. Конец бабьему лету. Да и пора уже: целая неделя тепла и солнца для конца октября – редкое везенье». Я стоял у окна спальни настоятеля Богоявленского монастыря и смотрел на закат, на горы вокруг обители. На склонах местами ещё пестрели жёлто-коричневые заплаты умирающей листвы, но осень безжалостно срывала их, и обнажённые деревья печально качались на ветру, словно пустые вешалки.

Прошло два месяца с того дня, когда отец Окимий, умирая, взял с меня клятву продолжить дело его жизни. И теперь я учёный–астрофизик, волей судьбы заброшенный в уральскую обитель, стал её настоятелем.

Душно. В монастыре рано протопили на ночь – готовятся к собору. Я приоткрыл окно, и ветер ворвался в комнату. Я глубоко вздохнул и почувствовал, как вместе со свежестью, грудь наполняет радость: «Пора! Пришло время сорвать лохмотья предубеждений. Они опутали веру, как мёртвые листья – живые деревья. Об этом мечтал отец Окимий, но не смог, не успел. А я смогу! И сегодня, на моём первом соборе. Главное – найти нужные слова, – я потёр лоб, сосредотачиваясь, но что-то мешало, отвлекало, какой-то звук. – Что это? Поёт кто? Молится?».

Я выглянул во двор. Взгляд скользнул по соборной площади. Там перед ступенями в храм, собралась толпа, и именно оттуда доносился тонкий мерный голос. Слов я не разобрал, но понял, что это молитва. Вдруг я расслышал звук хлёсткого удара, потом ещё и ещё. Толпа отхлынула, и в центре неё я увидел мужчину. Он стоял на коленях, двумя руками сжимал плётку и методично бил себя по обнажённой спине.

Увиденное настолько поразило меня, что я оцепенел.

– Это что ж такое?!– я опомнился и бросился к дверям.

Люди на площади так увлеклись происходящим, что ни обратили на меня никакого внимания.

– Пропустите, дайте пройти, – расталкивая их, я протиснулся вперёд и замер.

Спина несчастного была располосована в кровь. Вот он размахнулся, удар, а за ним тихий стон. И столько в нём было муки, что его не заглушила громкая молитва, которую читал высокий худой монах в чёрной до пят одежде, склонившись над книгой.

– Прекратите немедленно!

Истязаемый вздрогнул, покачнулся и, чтобы не упасть, опёрся на выставленные вперёд руки.

Читающий молитву монах поднял голову, и я узнал Фисту – постоянного спутника моего заместителя Фивия.

– Что здесь происходит?

Все молчали, опустив головы.

– Брат Фиста, что здесь происходит? – повторил я, повысив голос.

Фиста закрыл молитвенник и поклонился:

– Брат Олаф, брат Егорий несёт наказание.

– Какое наказание? За что? Кто наказал? Что это за наказание такое – в кровь избивать человека! – возмутился я.

– После исповеди на брата Егория снизошло раскаяние в грехах своих, и он пожелал их искупить. Мы только исполняем его волю.

– И, конечно, исповедовал брат Фивий?

Фиста недовольно поджал губы, но промолчал.

Я подошёл к избитому монаху и заглянул ему в лицо. Он с трудом опирался на руки, чтобы не упасть, русые волосы прилипли ко лбу. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах слёзы. Холод сжал душу: молодой совсем, лет двадцать от силы.

Я не знал, что и сказать.

– Зачем вы…, – только и мог произнести.

Он облизнул сухие потрескавшиеся губы, и рот его болезненно скривился. Опираясь на одну руку, второй взмахнул плетью и ударил себя по спине. Лицо его исказилось, но он не вскрикнул.

– Прекратите немедленно! – я выхватил плеть из его руки.

Монах качнулся и, не удержав равновесие, повалился лицом в землю.

Я обернулся к толпе:

– Помогите! Немедленно отнесите его больницу.

Монахи бросились к нему.

Фиста наклонился к мешку у его ног и достал оттуда чем-то пропитанную, резко пахнущую тряпицу, набросил её на спину избитого монаха.

Тот закричал.

– Ничего, ничего, – послышался шёпот, – сейчас полегчает.

Парня подняли и понесли.

Фиста исподлобья посмотрел им вслед, потом глянул на меня и тихо сказал:

– Негоже так-то. Раскаяние человека должно быть полным. Нехорошо мешать.

– А если человек от раскаяния руки на себя наложит, вы тоже будете рядом стоять и молитву читать?

Он зыркнул на меня:

– На всё Божья воля. По Уставу монах вправе сам избрать для себя покаяние. А наше дело – помочь укрепить его дух.

– Укрепить дух? Чем же? Истязанием? – У меня перехватило дыхание от возмущения. – В нашем монастыре я запрещаю физические истязания. Слышите? И передайте приказ брату Фивию. Понятно?

– Понятно, – Фиста поклонился. – Дозволите идти?

Я кивнул.

Перед уходом он потянулся было к моей руке за благословением, но я повернулся и пошёл вслед за монахами, уносящими парня.

Его осторожно, ничком положили на телегу, которая оказалась рядом. Видимо, ожидала окончания экзекуции, чтобы отвести в больницу, и я только приблизил этот момент. Один из монахов взялся за поводья, другой сел рядом с избитым, и телега покатила к мосту.

По браслету я связался с врачом монастырской больнички.

– Привет, Харитон.

– Здорово!

– Как ты? Больных много сегодня?

– Ну, как тебе сказать. Осень как-никак. В основном амбулаторные с вирусными, да в больничке двое с воспалением лёгких – так, ерунда. А ты чего вдруг интересуешься?

– Да тут к тебе одного самоистязанца повезли.

– Кого, кого? Какого такого самоистязанца?

– Да монах решил себя забить до смерти, в грехах покаяться.

– Правда? Так уж и до смерти, – хмыкнул Харитон. – Вряд ли такое возможно.

– Ну, до смерти не до смерти, но спину располосовал себе знатно. К тебе сейчас его везут.

– Пусть везут. Ты что хочешь, чтобы я его добил? – засмеялся Харитон, – Тебе самому неохота возиться?

– Хватит балагурить, – невольно улыбнулся я, – позвони мне потом, как у парня дела, серьёзно ли. Совсем молодой парнишка. Ну, в общем, ты понял.

– Хорошо. Позвоню. Сам-то как? Готов?

– Да готов,– отмахнулся я. – Всё. Отключаюсь. Час остался.

– Ну, давай удачи! Не тушуйся там.

– Ладно.

Глава 2

Я вернулся к себе. Вечером я, как настоятель монастыря, должен буду провести свой первый собор. Готов ли я? Я не думал об этом. Что значит: готов, не готов? Не в этом дело! Главное, могу ли я сделать то, в чём поклялся отцу Окимию перед его смертью, что стало для меня не просто клятвой, а смыслом жизни, как и для него.

Сейчас важно не отпугнуть людей новизной, убедить в её необходимости. И не просто убедить. Нужно, чтобы каждый не только захотел принять нашу с отцом Окимием идею о новом духовном сообществе, но и с готовностью взялся за её воплощение.

Конечно, можно разрушить привычные устои обители одним махом, в приказном порядке. А дальше что? С кем строить новое? С этими же людьми. Других нет, и не будет. И ничего не получится. Нельзя создавать общество, основанное на духовном единении людей, на приказах.

И первое, с чего надо начать, так это с себя. Я должен стать своим, мне должны поверить, увидеть и признать во мне настоятеля. Задача первая – выглядеть так, как монахи привыкли видеть своего настоятеля.

Я подошёл к большому, всю стену спальни, платяному шкафу, где хранилась одежда отца Окимия. Дверца, тихо скрипнув, открылась, и я растерянно замер: сколько тут всего… В обсерватории он был всегда в рясе: в ней работал и в кабинете, и в обсерватории, – а тут! Я понятие не имел, как он одевался на собор. Что же я надеть? Наверное, что-то торжественное, подобающее случаю. Я достал тёмно-красное одеяние и такое же, только чёрное с вышитым золотом крестом на груди, и разложил их на постели. Да и размер… Хотя мы с отцом Окимием одной конституции, да и роста почти одного, да и для широкого покроя монастырской одежды это не так принципиально.

– Молитвами святых брат наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, – произнёс тихий голос за дверью.

Я вздрогнул. Быстро подошёл и открыл её.

За дверью стояли два старца. Внешне они были очень похожи: оба седовласые, небольшого роста и тщедушные. Но стоило приглядеться, как в глаза бросалось их резкое различие.

Один из них, отец Ануфрий – духовник монастыря – маленький, худенький, согбенный под тяжестью лет старец с белой, как лунь, бородой в пояс и сросшимися с нею усами. Большие натруженные кисти его рук, с набухшими синими венами, опирались на посох. Глаза же синие, добрые и лучистые, как у ребёнка, ласково улыбались. Он щурился, но не насмешливо: в последнее время зрение стало сильно подводить его. Наш доктор Харитон жаловался мне, что никак не может отправить его в Элизиум на лечение. Да и от меня отец Ануфрий отмахивался, когда я пытался завести речь о его зрении.

Второй – дед Анисим – тоже маленький и худой. Он ухмылялся в окладистую пегую бородёнку, которая топорщилась встрёпанным веником. На его носу поблёскивали допотопные очки, съехавшие на самый кончик. Выпятив худую грудь, он всем своим видом показывал независимость и превосходство, а в искоса бросаемых на меня взглядах явно читалась неприязнь. Оно и немудрено, если вспомнить всё, что между нами было.

– Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, – сказал я и посторонился.

– Здравствуй, Олаф! – ответил отец Ануфрий и прошёл в комнату.

– Надо говорить: «Аминь», а не кидаться к дверям, – не здороваясь, недовольно проворчал дед Анисим и вошёл в комнату вслед за отцом Ануфрием.

– Как сам? – спросил отец Ануфрий и посмотрел на приготовленный наряд. – Готовишься?

Я кивнул.

Он отечески похлопал меня по плечу.

– Садитесь, пожалуйста.

Отец Ануфрий прошёл к креслу и сел, а дед Анисим даже не обернулся. Как вошёл в комнату, сунулся в шкаф с одеждой, так и рылся там. И что он там потерял?

– Я что хотел, – отец Ануфрий огладил бороду, – брат Олаф, хотя ты и удостоен высокой чести быть настоятелем нашего монастыря, но опыта монастырской жизни у тебя пока немного.

От шкафа донеслось недовольное фырканье деда Анисима. Отец Ануфрий посмотрел в его сторону и продолжал:

– Тебе нужен помощник, который хорошо знает все тонкости монашеского быта настоятеля и может подсказать, как вести себя по нашим традициям.

Я озадаченно сел напротив отца Ануфрия.

– Да, я понимаю. Вы правы, отец Ануфрий. Даже теперь, до вашего прихода, я раздумывал, что нужно надеть на собор. Практических навыков монашества у меня мало, а тем более настоятельства.

– Вот, вот – улыбнулся отец Ануфрий, – вот я и привёл тебе помощника.

– Помощника? – я удивлённо оглянулся на деда Анисима. – Отец Ануфрий, вы серьёзно? И дед Анисим согласен?

Дед Анисим исподлобья глянул на меня.

– Простите, дед Анисим, но вы же меня терпеть не можете! Разве забыли, как хотели сжечь завещание отца Окимия, в котором он завещал мне стать его преемником? Вы же делали всё возможное, чтобы этого не случилось. А теперь что? Хотите мне помогать?

Дед Анисим воробьём подскочил ко мне.

– А и да! Я против, чтоб всякие, разные, мимо проходящие управляли монастырём! Но! – он поднял палец вверх. – А раз так случилось. Так что ж. Я при должности, и никто не отменял. Я, как был помощником настоятеля, так им посейчас и числюсь.

– Да не вопрос! Давайте я отзову вас с должности.

Дед Анисим насупился и засопел.

Отец Ануфрий поднялся:

– А на каком основании? – строго спросил он. – Брат Анисим добросовестно, не щадя себя и, не жалея времени своего, помогал отцу Окимию. Был с ним рядом до последнего вздоха. Он отлично справлялся со своими обязанностями с того самого дня, как стал поселенцем и поступил на службу к настоятелю. Он всю жизнь в этой должности, и я, как духовник нашего монастыря, не вижу возможным и нужным что-то менять в его жизни.

– Но, насколько мне известно, большую часть времени до болезни отца Окимия, дед Анисим служил вахтёром в обсерватории.

– Каким таким вахтёром! – дед Анисим выпятил колесом худую грудь. – Я всегда был при отце Окимия! Тут всегда. Рядом. Вдруг надобность какая!

– Отец Окимий много лет был настоятелем, – ответил отец Ануфрий, – и знал правила монастырской жизни лучше кого-либо. Потому в последние годы нуждался в помощнике, только когда был болен.

– Но, может быть, он сам не захочет быть моим помощником? – я с надеждой посмотрел на деда Анисима.

– Я человек достойный, верующий, а не мормышка какая-нить. Где поставлен, знать там и быть должон.

Отец Ануфрий улыбнулся:

– Вот и славно. Значит, Олаф, принимай помощника.

Я поражённо молчал. Отец Ануфрий направился к выходу. Около двери обернулся и перекрестил нас:

– Храни вас Господь. Скоро собор. Пойду готовиться, – и вышел.

Я повернулся к деду Анисиму. Тот, прищурившись, смотрел на меня.

– Дед Анисим, ну вот тебе-то, зачем нужно быть моим помощником?

– А я и не твой помощник, я помощник настоятеля! Должность у меня такая и я ею горжусь. Понял? А какой из тебя, Линза1, настоятель мы ещё посмотрим. Ага?

– Ага, ага, – усмехнулся я. И подумал: «Должно быть, его Фивий прислал шпионить за мной. Пусть себе. Мне он не мешает. Тем более отец Ануфрий почему-то считает, что так и должно быть. Хотя его можно понять».

Дед Анисим отвернулся и вновь принялся перебирать одежду в шкафу. Я ждал. Наконец, он вытащил белоснежную ризу, ворот, рукава и грудь которой украшали золотые узоры. Бережно положил её на кровать.

– Вот это надоть одевать. А то, что ты достал, не к месту. Понял?

Я кивнул.

Дед Анисим осторожно взял с кровати, выбранную мною одежду и аккуратно повесил её в шкаф. Затем взял стул и потащил его к верхним антресолям. Кряхтя, забрался на него и открыл дверцу верхнего шкафчика.

– Поди сюды, – позвал меня.

Я подошёл.

– Во! Держи клобук2, – он нахлобучил мне его на голову.

Я ничего не ответил. Отошёл к столу, снял и положил.

– Куды! Куды на стол кладёшь?! Вот нехристь! – он так взвизгнул, что я машинально схватил клобук со стола.

– Ну что ты визжишь, дед Анисим? Ты это мне брось, а то вмиг уволю с должности, – пригрозил я.

Дед притих, только недовольно насупился.

– А кто головной убор на стол кладёт? Приметы не знаешь? Клобук на столе – к ссорам и разладу в доме. На собор собираешься, важные вопросы решать, а такое вытворяешь, – забубнил он.

– Предрассудки всё это!

– Тебе все предрассудки! Может, тебе и вера предрассудки?

Я ничего не ответил вздорному старику, чего зря спорить. Времени было мало, надо собираться. Быстро облачился в соборную одежду. Надел клобук. И повернулся к деду Анисиму.

– Ну, как? Нормально?

Он хлопотливо забегал вокруг меня, что-то поправляя:

– Вот. Теперяча хорошо. Да, – и прищурил один глаз, – ну-кась покрутись!

Мне стало смешно, но я повернулся.

– Хорошо. Готов?

Я улыбнулся.

– И не лыбся! Посурьезнее лицо-то сделай! Сам брат Климентий, я слыхал, будет!

– Дед Анисим! Выбирай выражения! – рассердился я.

Он крякнул:

– А что я такое сказал-то?

– Всё, мне пора, – прекратил я спор.

– Ну, коли пора, так пошли.

– Куда пошли?!

– Как куды? В залу.

– А ты зачем? Жди меня здесь.

– Как это здесь, – подскочил на месте Анисим. – Я здесь, а ты там нагородишь без меня невесть чего? Нет уж. Моё место рядом. Так что я от тебя не отстану! И отец Ануфрий наказал везде помогать.

Я растерялся. Быть постоянно с дедом Анисимом не входило в мои планы. А уж тем более сейчас, на соборе. У него же никакого уважения ко мне. Ещё ляпнет что-нибудь.

Старик словно прочитал мои мысли:

– Да не конфузься, я при посторонних себя блюду. Ты меня и не заметишь, а если что, я тихонько на ухо шепну. Тебе же лучше, Линза!

– И прекрати называть меня Линзой, – сурово сказал я.

Дед Анисим хмыкнул.

Ладно, надо идти. Я посмотрел на браслет, до начала собора оставалось двадцать минут. А через пять минут выйдет на связь брат Климентий. Что-то решил Святейший Синод?

– Пора, – сказал я.

Дед Анисим кивнул, кинулся к нише, где хранился настоятельский жезл, и торжественно вручил его мне, потом засеменил к двери, открыл её и посторонился, пропуская меня вперёд.

Конференц-зал или как в монастыре его назвали соборный зал, находился в том же здании, что и покои настоятеля, от них в зал вёл длинный, узкий коридор. Одна сторона его была глухая, а другую прорезали узкие высокие окна, за которыми виднелась широкая дорога, убегающая через монастырский мост надо рвом в горы. Слева от дороги чернели убранные поля, дальние края которых тонули во мгле надвигающейся ночи, а справа за белой стеной, опоясывающей монастырь, до самого подножья гор жались друг к другу дома поселенцев.

Коридор привёл нас к массивной дубовой двери. Тут же вдоль стен справа и слева стояли простые деревянные скамьи.

– Зачем тут скамейки-то, дед Анисим?

– Как зачем? Приёма, чтоб ждать. Мало ли у кого какое дело к настоятелю.

На двери в рамочке на чёрном фоне золотыми буквами было написано: Соборный зал Богоявленского уральского монастыря. Приём настоятеля монастыря по четвергам с 15:00 до 18:00 строго по записи».

– Ясно, – буркнул я и подумал: «Ещё забота».

Я взялся за ручку двери, но остановился и обернулся к деду.

– А что, дед Анисим, отец Окимий сам всех принимал или ему заместитель помогал?

Дед Анисим замялся, видно было, что ответ ему был не по душе, но всё-таки сказал:

– Конечно, и помощник может управиться. Тока человеку-то приятно внимание и забота настоятеля, а не кого-то там.

– Кого-то там? – хмыкнул я. – С каких это пор ты стал так пренебрежителен к брату Фивию? Помнится, он твой первый друг.

У деда Анисима покраснел лоб и кончик носа, он открыл было рот, чтобы ответить, но ничего не сказал и отвернулся.

– Пошли, – я открыл дверь, переступил порог и оглянулся.

– Куды пошли-та? – опешил тот. – Ты ступай, а мне не по сану на соборе-то быть. Я тут на скамье посижу.

– Ну вот, а хотел подсказывать мне, если, что не так, – улыбнулся я и хотел уже прикрыть дверь.

– Погодь! – подскочил дед.

Он заворотил широкую рубаху и полез в карман брюк. Достал маленькую чёрную клипсу и протянул её мне.

– Во! На! Чуть не забыл. Отец Ануфрий дал. Ты поглянь, там чтой-то сделать надоть. И на ухо цепляй. Тогда я всё услышу, а ежели что, подскажу. Понял?

Я взял клипсу и узнал в ней прибор дистанционного преобразователя звука «Ухо», кнопка активатора на ней уже горела.

– Похоже, отец Ануфрий её уже подключил к твоему браслету.

– Подключил, подключил, – закивал дед Анисим, – себе цепляй и заработает.

– Ну, хорошо, – сказал я, прилаживая «Ухо», – оброс я тут у вас, так что за волосами не видно будет. А про себя подумал: «Вряд ли что секретное на соборе будет. Фивий же тут. Да и потом, всегда отключить можно».

Дед уселся на скамью, а я вошёл в зал.

***

Соборная была просторным прямоугольным залом шагов десять в длину и шесть в ширину. В центре матово поблёскивал гранями полуметровый куб-проектор, стоящий на металлической треноге.

Напротив входа на глухой белой стене был изображён Иисус Христос на горе Фавор в момент его преображения. Под ним на деревянном помосте стояло кресло с высокой резной спинкой и широкими подлокотниками3. Справа от кресла расположился низкий столик для бумаг, слева – табурет, видимо, для просителей. Стены по обеим сторонам зала прорезали узкие высокие окна с разноцветными витражными стёклами. В простенках между ними висели картины на библейские сюжеты, нарисованные, как мне рассказывали, Серафимом – монастырским художником, под началом которого работала наша иконописная мастерская. Вдоль стен стояли широкие лавки. И столик, и табурет, и лавки были обиты бордовым бархатом.

В углах зала – канделябры. В каждом из них по четыре толстые свечи. И хотя солнце ещё не окончательно скрылось за горами, свечи уже горели. Холодные солнечные лучи заходящего осеннего солнца, проникали через витражи правой стены и, согретые тёплым пламенем свечей, наполняли зал мягким живым светом.

Я подошёл к проектору и включил его. В правом нижнем углу каждой из его граней приветливо загорелся зелёный огонёк.

Дверь тихо скрипнула, и показалась физиономия деда Анисима.

– Чего тебе?

Он не ответил, только закивал головой на кресло.

– А то я не соображу! – в сердцах буркнул я.

Дед хмыкнул и прикрыл дверь.

Я прошёл на возвышение, прислонил настоятельский жезл к стене и сел в кресло. Поёрзал, устраиваясь, сидеть было непривычно жёстко и неудобно, но делать нечего, потерплю. Браслет показывал уже без пятнадцати пять.

«Пора», – только успел подумать я, как тёмное окно проектора посветлело, на нём мелькнула картинка чужой комнаты, и я увидел строгие светлые карие глаза брат Климентия. Встретившись со мной взглядом, он улыбнулся, и глубокие продольные морщины на его щеках смягчились, спрятались в густую чёрную бороду.

– Здравствуй, брат Олаф! Рад тебя видеть в добром здравии.

– Здравствуйте, брат Климентий, спасибо. Как ваше здоровье?

– Слава Богу!

– Надеюсь, у вас добрые вести? – спросил я и провёл рукой по волосам: незаметно отключил преобразователь звука. Не к чему деду слушать наш разговор.

Брат Климентий смотрел на меня какое-то время, наконец, сказал:

– Ты знаешь, Олаф, я всегда поддерживал отца Окимия, а теперь поддерживаю и тебя в научных исследованиях. Я так же, как и вы, считаю единственно верным в познании Бога – научный подход, как это и не странно звучит для большинства моих собратьев. И я рад, что уже при моей жизни это стало возможным. Да… Всё меняется. Мы уже можем увидеть мысль, пытаемся объяснить её природу, пусть пока только в лабораториях. И не только мысль. Человек всегда стремился понять и объяснить непостижимое.

Он задумался.

Мне не терпелось узнать о принятом решении, и я тихо кашлянул, напоминая о себе.

Он очнулся и заговорил:

– Конечно, церковь не может отрицать очевидного. Месяц назад Департамент религиозного согласия созывал Всемирный конфессиональный собор. На нём я представил информацию о вашем открытии. Ну, что сказать…, – брат Климентий потёр лоб, – сказать, что все были потрясены, значит, ничего не сказать. И потрясены не столь вашими с отцом Окимием научными выводами о божественном, о грядущем конце света. В конце концов, это не новость, ибо о нём мы читаем в Библии. Потрясены тем, что вы научно обосновываете не только скорое наступление апокалипсиса, но и саму возможность его избежать! Сознательное повышение человечеством своей духовности и глобальное повышение вибрационного поля Земли? Как такое возможно? Как вообще можно избежать апокалипсис, который предсказан священной Библией и не только ею! Конечно, собор не принял никакого решения. В резолюции мы зафиксировали необходимость обдумать сложившуюся ситуацию, и передать результаты ваших научных исследований светским учёным. Вопрос касается всех, и мы не можем это скрывать, – он откинулся на спинку и выжидающе посмотрел на меня.

Что я мог сказать? Получается, пока всё остаётся по-старому. И сколько продлится это «пока» неясно. Я уж хотел прервать молчание и спросить, могу ли я вообще продолжать мою научную работу в монастыре. Как вдруг брат Климентий улыбнулся и сказал:

– Знаешь, я рад, что не было ни одного представителя конфессии, который бы не посчитал необходимым изучить ваши с отцом Окимием научные исследования и учесть их в регалиях своего учения. Главное – все сошлись в одном: Бог един, неизменен и непостижим; окружающий человека мир и сам человек меняются, и в каждое время людям открывается та грань Божественного, которую они способны понять. Потому, чтобы вести людей к Богу, религия должна не только быть понятной современному человеку, говорить с ним на одном языке, но и открывать людям те новые грани Божественного, которые сегодня становятся доступны человечеству, – он тяжело вздохнул и помолчал. – Но согласись, слаб человек. Много искушений на его пути. Редко кто может сам их одолеть. Кому-то нужна жёсткая дисциплина, чтобы не скатиться на самое дно, и почти всем дружеское напутствие, поддержка. – Брат Климентий прямо взглянул мне в глаза – Страшный разрыв между светскими людьми и воцерковленными происходит не оттого, что светский человек не верующий. Нет! Не может человек не верить вообще ничему. Это противоестественно его душе. А потому что не нашлось на его пути того умного, чуткого, который бы помог открыть человеку своё сердце Богу, тому, во что он неосознанно верит. Все наши святые отцы и монахи так погрузились в личное созерцание Божественного, что для них отрадой стало удаляться в монастыри и храмы подальше от светских людей и там взаперти от мира лелеять веру свою, радуясь собственному безгрешию и уповая на личное спасение и приближение к Всевышнему. Но истинно ли они несут слово Бога людям? Разве что терпят присутствие их на своих службах. А не есть ли это наш смертный грех? – брат Климентий встал и принялся взволнованно расхаживать по комнате.