Лев и зимняя Роза

4. «Там сейчас ледяной склеп». Лев.

Вернувшись, я загнал «Старую книгу» на участок, просто заглушил двигатель и некоторое время сидел в кабине. Потом побрёл в дом. Я сварил гречневую кашу, съел её, стоя у плиты, почти не чувствуя вкуса. Потом помыл единственную тарелку и кружку, вытер насухо и поставил на полку. Когда на кухне снова воцарился идеальный, стерильный порядок, я налил себе чаю — крепкого, травяного, с иван-чаем и чабрецом, собранными летом в бору. С кружкой в руках я отправился в кабинет — пора было приниматься за работу.

Стоило сесть в кресло перед компьютером, как на колени сразу прыгнул Мотя, мой рыжий, пушистый сгусток лени. Он уткнулся мордой мне в локоть, требуя почёсывания за ухом, и заурчал, как маленький, неисправный моторчик. Я гладил его теплую шерсть, открыв рабочую почту и просматривая письма. Привычная рутина затянула, отвлекла от дурных мыслей, и я сам не заметил, как прошел остаток дня.

Когда за окном уже сгустились сумерки, я наконец закрыл ноутбук и потянулся. В издательстве, где я работал редактором, в конце декабря был настоящий аврал. Как, впрочем, навероятно и везде.

Я уже собирался чистить зубы, когда снаружи, сквозь двойные утепленные рамы, донёсся звук. Неясный, но чужеродный. Я замер, прислушиваясь. Как будто машина у ворот затормозила — странно, до моего дома так поздно вечером обычно не доезжали, некому. Но видимо сегодня все же кто-то доехал: раздался настойчивый, резкий звонок. Сердце ёкнуло – не страх, а раздражение. Кто, чёрт возьми, в такой час? Мотя недовольно поднял голову в кресле и уставился на меня.

— Сам в шоке, приятель! — сообщил я ему. — Кажется, кто-то заблудился. Как же не хочется на мороз идти

Мотя тоже недовольно повел ушами и спрыгнул с кресла, скрывшись в темноте коридора, откуда раздался ещё один звонок.

— Но видимо придется, там кто-то настойчивый.

Я вздохнул и пошел обуваться. Сунул ноги в угги, накинул висевшую на вешалке у двери дублёнку. Пока я добрался до ворот, звонок раздался ещё трижды. Распахнув тяжелую деревянную дверь, я увидел на пороге молодую девушку, лет, может, двадцати пяти. Залитая жёлтым светом фонаря во дворе, она стояла в белом пуховике, с небольшой сумочкой через плечо. Лицо бледное, почти прозрачное, с огромными глазами, в которых плескалась такая паника и отчаяние, что мне стало не по себе. За её спиной, на дороге, разворачивалось такси, уже готовое исчезнуть в ночи.

— Добрый вечер! Я уж думала никого нет, — выдохнула она, и голос её срывался, как тонкая струна. — Я насчёт аренды гостевого дома.

Я смотрел на неё, медленно соображая. Гостевой дом. А, да. Летний домик. Я действительно сдавал его приезжим — но это летом.

— Сейчас? — нахмурился я, машинально придерживая дверь. — Он только летом сдается.

— Но я забронировала на сайте.

— На следующее лето? — уточнил я, окончательно сбитый с толку.

— На сегодня и завтра. Два часа назад

— Девушка, там наверное сбилось что-то на сайте. Сейчас ничего не сдается.

Я говорил медленно, стараясь быть максимально понятным, но видел, что слова до неё не доходят. Она смотрела куда-то мимо меня, плечи мелко, часто вздрагивали. Такси, между тем, развернулось и, пыхнув выхлопом, покатило прочь, оставляя нас вдвоём в звонкой, морозной тишине. Девушка обернулась, посмотрела на удаляющиеся огоньки, и в её глазах мелькнуло что-то вроде животного ужаса. Она осталась одна. В глуши. У незнакомого мужчины. Без обратного транспорта.

— Как это не сдается?! — практически взвизгнула она. — Я ведь предоплату сразу внесла.

— Да поймите вы, гостевой домик зимой не отапливается. Там сейчас ледяной склеп, а не жильё. Вот, можете сами посмотреть.

И я шагнул назад, во двор, и указал рукой на заваленный снегом гостевой дом. Это был по сути небольшой сарайчик с удобствами. Не супер условия, но желающие пожить недельку другую летом всегда находились.

— Пожалуйста, — прошептала она, и этот шёпот был страшнее крика. — Мне просто нужно переночевать. Я утром уеду. Я заплачу. Любые деньги.

У меня появилось ощущение, что она на грани. На самой кромке. Ещё чуть-чуть — и либо истерика, либо просто рухнет тут же, на пороге. Я видел таких людей. Не часто, но видел. Уставших от себя, от жизни, загнанных в угол. В её глазах была та же потерянность, что и у раненого зверя, который уже не может бежать.

Внутри что-то перевернулось. Мои собственные проблемы вдруг показались мне глупыми, надуманными, книжными. Здесь же, передо мной, была настоящая, живая боль. И она стучалась в мою дверь в десять вечера, в двадцатиградусный мороз.

Я отступил на шаг, распахнув дверь калитки шире.

— Да не в деньгах же дело... Входите, — сказал я просто. — Я вам покажу.

Она колебалась секунду, будто не веря, что дверь открылась. Потом шмыгнула внутрь, как мышь в нору. Я закрыл ворота, отсекая темноту улицы, и зашагал к гостевому дому. Дорожка к нему была не расчищена, так что я проваливался в снег почти по колено. Незнакомка пыхтела сразу за мной, тоже пробираясь по снегу. У домика я остановился, включил свет на крыльце и взял лопату, прислоненную к стене.

— Я бы с радостью вам его сдал, мне не жалко. Но как видите, зимой тут жить невозможно, — произнес я, разгребая снег от входной двери. — Я сейчас дверь откопаю, и сами поймёте.

Через несколько минут мне удалось пробиться внутрь, и вспыхнувшая лампа осветила небольшое пространство гостевого дома. После последних арендаторов, которые съехали в октябре, я прибрался и с тех пор не входил. Так что дом и сейчас сиял нежилой чистотой, но температура внутри была примерно такая же, как и на улице.

— Теперь понимаете, что я имею в виду?

Девушка зябко поежилась, несмотря на пуховик, и грустно выдохнула облачко белого пара. А вот мне было жарко после махания лопатой. Я взглянул на её бледное лицо, на побелевшие от холода пальцы, сжимающие ремень сумки, и предложил: — Идем в дом тогда. Зря вы такси отпустили, новая машина не быстро сюда доедет, за это время на улице околеть можно.

Когда мы вошли в прихожую, я скинул верхнюю одежду и пошел ставить чайник.

— Я Лев. Проходите. Чай будете?

— Роза, — сообщила она мне в спину. — Меня зовут Роза. Да, от чая не откажусь, спасибо.

Пока я возился у плиты, Роза разулась и аккуратно присела на край диванчика. Я поставил перед ней кружку.

— Ну что? Получилось?

Она со вздохом отложила телефон.

— Поздно уже, никто не хочет ехать по этому адресу. Говорят, далеко. Но я оставила заявку, оператор обещала перезвонить.

Я побарабанил пальцами по столешнице и взглянул на часы. Да уж, ситуация. На кухню, важно ступая, вошел Мотя и сразу направился к гостье, по хозяйски встал на задние лапы и оперся передними ей на колени. Роза замерла, восторженно на него уставившись.

— Вот это красавец! Как его зовут?

— Бегемот, это Роза. Роза, это Бегемот. — Я церемонно представил их друг другу. — Сокращенно Мотя.

— А вы читать любите?

— В смысле?

— Ну это же как у Булгакова, да? Кот Бегемот?

— Точно, — улыбнулся я. Почему-то стало приятно, что эта незнакомка, которую я вряд ли вновь увижу, поняла отсылку. — Люблю «Мастера и Маргариту».

— Ну здравствуй, Мотя, можно тебя погладить?

Роза аккуратно протянула руку, и кот деловито её обнюхал, а затем подставил лоб для почесывания.

— Мяф! — заявил он, и Роза тоже улыбнулась.

— Ну надо же, еще и отвечает. Молодец какой!

Спустя полчаса и три кружки чая, оператор такси так и не перезвонил. Стрелки на часах неумолимо ползли вперед, очень хотелось спать. И я решился.

— Знаете, Роза у меня есть свободная комната наверху. Чистая. Тёплая. И чай, кстати, ещё есть. Вам явно нужно отдохнуть, а уехать сегодня уже не получится. Давайте так и поступим. Утро вечера мудренее.

Я произнёс это спокойно, без давления, почти буднично. Как констатацию факта: ночь, холод, вы здесь — есть вариант. Выбирайте.

Она смотрела на меня, и в её глазах шла борьба. Страх, недоверие, а потом — та самая усталость, что смывает всё, даже инстинкт самосохранения. Она медленно кивнула.

— Но я напишу нескольким подругам, где я. И адрес. И фамилию вашу. Как ваша фамилия?

— Орлов Лев Сергеевич. И я не маньяк, честное слово, — добавил я.

— Какой бы маньяк признался, — пожала она плечами.

— И еще дверь изнутри запирается, если что. И у меня в комнате тоже, имейте в виду.

Роза непонимающе уставилась на меня.

— Я вас впервые вижу, — пояснил я. — Может вы сама маньячка.

— Согласна, осторожность не помешает, — кивнула она и улыбнулась уголком губы.

— Вот и отлично. — Я встал и двинулся в глубь дома, не проверяя, идёт ли она за мной. Но через мгновение услышал за собой тихие шаги.

Я провёл её по узкой, деревянной лестнице на второй этаж, в мезонин. Там было две комнаты: моя и та самая, гостевая. Я открыл дверь, щёлкнул выключателем. Зажёгся неяркий свет от бра на стене. Комната была небольшая, с скошенным потолком, деревянными стенами, скромной деревянной кроватью, комодом и небольшим столом у окна. Всё очень просто, но чисто. Воздух был прохладным, но не ледяным — тепло от печи снизу сюда всё же доходило.

— Вот, — сказал я, оставаясь на пороге. — Туалет и душ — в конце коридора. Полотенца свежие — в шкафу. Дверь — Я показал на массивную щеколду на внутренней стороне двери, — запирается изнутри. Надеюсь, вам будет достаточно спокойно. Дом здесь тихий.

Я вошёл, достал из комода сложенное стопкой бельё и большое, пушистое банное полотенце, положил на кровать.

— Вот. Если что-то понадобится — Я запнулся. Что могло ей понадобиться? Покой. Только покой. — Я не буду вас беспокоить.

Роза стояла посреди комнаты, всё ещё в куртке, сжимая свою сумку, как щит. Она огляделась, её взгляд скользнул по щеколде, по полотенцу, по кровати. Потом медленно, снова кивнула.

— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове была такая бездонная усталость, что стало ясно — любые вопросы, любое любопытство с моей стороны сейчас было бы пыткой.

— Не за что, — так же тихо ответил я. — Спокойной ночи, Роза.

И я вышел, прикрыв за собой дверь. Не стал её закрывать до конца, оставил щель. Пусть знает, что она не в западне. Спускаясь вниз, я слышал, как щёлкнул замок. Чётко и решительно.

Вернувшись в кресло у печки, я взял остывший чай. Мотя снова материализовался из темноты и устроился у меня на коленях. Я гладил его, прислушиваясь к тишине. Теперь в ней был новый оттенок — присутствие другого человека. Мысли о работе отступили на второй план, стали какими-то призрачными, неважными. Была только усталость и тёплый, урчащий комок шерсти у меня на коленях. Я допил холодный чай, подбросил в печь ещё одно полено и, наконец, побрёл спать.

5. «Сколько я вам должна за ночь?» Роза.

Я проснулась от тишины. Это было настолько непривычно, что первое мгновение я просто лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, что же именно нарушает сон. И не находила ничего. Ни гула машин, ни голосов за стеной, ни навязчивого тиканья часов, ни даже равномерного шума вентиляции. Была только абсолютная, глубокая тишина, нарушаемая разве что собственным дыханием и слабым скрипом дерева где-то в стенах дома. Я открыла глаза. Свет, проникающий в скошенное мансардное окно, был молочно-серым, рассеянным — должно быть, снова пасмурно или ещё рассвет не до конца наступил. Я лежала под тяжелым пуховым одеялом, и тело отказывалось двигаться, такое оно было расслабленное, выспавшееся. Я не могла вспомнить, когда последний раз просыпалась вот так — без тревожного всплеска адреналина, без немедленной потребности проверить телефон, без сжатого комка забот в солнечном сплетении.

Потом память вернулась ко мне обрывистыми кадрами: побег, такси, темный лес, мужчина в дверном проеме, щелчок щеколды. Я резко села на кровати, оглядываясь. Комната была на месте. Та же, что и вчера. Скромная, с деревянными стенами, с добротной, немного старомодной мебелью. На комоде стояла керосиновая лампа — не для красоты, судя по виду, а на случай, видимо, отключения электричества. Пол был холодным, но откуда-то снизу, из глубин дома, поднималось слабое, живое тепло, слышалось тихое потрескивание.

И тогда меня накрыло осознанием. Он, этот незнакомый Лев, разрешил мне остаться на ночь в своем доме. С запирающейся изнутри дверью. Он не спросил паспорт, не взял предоплату, не прочел лекцию о правилах поведения. Он просто предоставил пространство. Такая странная, почти немыслимая щедрость — доверие и допуск в личное пространство. В моем мире всё имело цену, чаще всего денежную, и за каждую услугу, даже самую мелкую, следовало либо заплатить, либо оказать ответную. Здесь же, похоже, действовали другие, забытые законы. От этого становилось и спокойно, и тревожно одновременно.

Мой взгляд упал на шкаф. Он был старый, из темного дерева, с фигурными ручками. Такие стояли когда-то у моей бабушки в деревне, под Саратовом. А на стене, возле кровати, висел небольшой, выцветший от времени коврик с незамысловатым узором — две птицы сидят на ветвях дерева. Такие же, помнится, вышивала крестиком моя мать в пору моей ранней юности, пока не забросила это «бессмысленное рукоделие», как она тогда выразилась, погрузившись с головой в школьные дела. В доме пахло деревом, воском и чем-то неуловимо знакомым — как в далеком детстве, когда мир казался безопасным и понятным. Этот запах, эта простая вещь на стене — всё напоминало о матери. О том, что между нами лежит целая пропасть непонимания.

Я давно не звонила ей. Несколько дней? Неделя? В сумасшедшем ритме последнего месяца время спрессовалось в одно сплошное «надо». Надо снять, надо смонтировать, надо выложить, надо ответить комментаторам, надо отчитаться перед Артемом, надо лететь на следующую локацию. Мысли позвонить матери приходили, но я каждый раз отмахивалась от них, как от назойливой мухи. Какой в этом смысл? Разговор будет стереотипным. Её первый вопрос: «Ну, как твои успехи в этом твоём блоге?» — будет произнесен с такой ледяной, вежливой отстраненностью, словно она спрашивает о здоровье малознакомой соседки. Потом последуют новости из школы — директорская рутина, проблемы с бюджетом, новые дурные законы, неуспевающие ученики. И тонкий, но отчетливый укор между строк: вот это — настоящая работа, общественно полезная, а то, чем занимаешься ты, Розалия, — это баловство, пустая трата ума и жизненных сил. Нет, уж лучше попозже. Когда соберусь с духом. Когда этот странный побег обретет хоть какие-то очертания и мне будет что сказать, кроме «мам, я сбежала и переночевала дома у незнакомого мужчины в глухой деревне». От одной мысли об этой фразе я тихо хихикнула.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что вчера я почти ничего не ела. Я натянула свитер и джинсы, на цыпочках спустилась по скрипучей лестнице вниз. Из-за угла, из кухни, доносились тихие звуки — шелест, лёгкий стук посуды, шипение. Я замедлила шаг, не решаясь войти. Но тут из-за ног у меня вдруг метнулось что-то большое и рыжее. Я едва сдержала вскрик. Это был тот самый кот — огромный, пушистый, цвета спелой кураги. Он прошёл мимо с видом императора, лишь мельком взглянув на меня своими янтарными, полуприкрытыми глазами, и величественно проследовал на кухню. Я, словно загипнотизированная, последовала за ним.

Лев стоял у плиты, прислонившись бедром к старой деревянной тумбе, и в этой позе была какая-то непринужденная, домашняя устойчивость. На нём был тот же растянутый серый свитер из грубой шерсти, что и вчера. Свет от окна падал на его профиль: высокий, четкий лоб, светлые, чуть вьющиеся волосы. Он помешивал что-то в миске, держа лопатку длинными пальцами — пальцами музыканта или реставратора, а не деревенского жителя. Лицо его в полупрофиль казалось спокойным, даже отрешенным, но не суровым; в уголке глаза легла едва заметная сеточка морщин — не от возраста, а, казалось, от привычки щуриться, всматриваясь во что-то. Светлая, аккуратная борода обрамляла твердый подбородок. В нем не было ни капли суеты, только медленная, уверенная точность движений, будто он не просто жарил блины, а выполнял важный, неспешный ритуал. А на сковороде уже подрумянивались блинчики, и их сладкий, маслянистый запах, казалось, был единственным, что связывало его с этой кухней и этим утром, в то время как сам он мысленно находился где-то далеко, в своем внутреннем, тщательно оберегаемом пространстве. Кот устроился на стуле у стола, свернувшись калачиком, и наблюдал за процессом, будто контролировал.

Лев услышал мои шаги, обернулся. Его лицо было спокойным, без тени удивления или навязчивой приветливости.

— Доброе утро, Роза, — сказал он просто. — Чай в заварнике на столе. Блинчики сейчас будут. Садитесь завтракать, если хотите.

Он не спросил, как я спала. Не поинтересовался планами. Не начал светскую беседу о погоде. Как и вчера, он просто констатировал факты: есть чай, будут блины, место за столом свободно. Эта невероятная нормальность действовала как бальзам.

— Спасибо, — выдохнула я, робко подходя к столу и садясь на стул напротив кота. Тот приоткрыл один глаз, оценивающе посмотрел на меня и снова его закрыл. — Доброе утро, Лев Сергеевич. И вам, Бегемот Львович.

Услышав, как Лев усмехнулся, я налила себе чаю из глиняного заварника. Он был крепким, ароматным, с травами. Лев тем временем снял со сковороды очередной золотистый блинчик и добавил его в уже готовую стопку, поставив её на стол вместе с мисочками сметаны и банкой мёда.

— Всё просто, — как будто извиняясь, произнёс он. — Но съедобно.

Мы ели молча. Блинчики были тонкими, нежными, они таяли во рту. Сметана — холодной и густой, словно только что из погреба. Эта незамысловатая еда казалась мне сейчас самым изысканным деликатесом на свете. Лев ел неторопливо, его движения были точными и экономными. Кот, которого Лев время от времени чесал за ухом, периодически получал маленький кусочек блинчика, аккуратно положенный на край стола.

— Вы сколько я вам должна за ночь? — наконец спросила я, не в силах больше выносить эту тишину, которая, впрочем, не была неловкой.

Лев фыркнул, а затем не выдержал и рассмеялся в голос.

— Звучит, однако.

— Извините, — окончательно смутилась я. — Я не имела в виду

— Да понятно. Ничего вы мне не должны, Роза, не переживайте. Вы мне совсем не помешали.

— Нет, это неправильно. — Я помотала головой. — Нельзя так просто врываться к незнакомым людям. Вы мне просто скажите, и я переведу нужную сумму.

Он вздохнул.

— Ну хорошо. Вы там вчера что-то говорили за предоплату. Так что считайте, мы в расчете.

— Но там всего 30% было, правда за несколько дней — растерялась я.

— Ну вот и оставайтесь на несколько дней, если хотите. Не целый гостевой дом, конечно, но мы вряд ли будем друг другу мешать.

Ошарашив меня этим заявлением, Лев доел последний блин, а затем встал, помыл свою тарелку и кружку, поставил их на сушилку. Потом надел в прихожей короткую дубленку и стал обуваться.

— А вы куда-то уходите?

— Да, уезжаю, есть дела в первой половине дня, — кивнул он. — Но извините, не могу вас в город отвезти — мне совсем в другую сторону. Вобщем, думайте. Если хотите, можете остаться. До полудня будете одни, потом я вернусь — но запрусь в кабинете, нужно будет работать. В доме тепло, еда в холодильнике — берите, что понравится. Если захотите во двор выйти, имейте в виду, что дверь захлопывается. Если вдруг все же такое случится — на балясине сверху справа запасной ключ лежит.

Он сказал это так же буднично, как говорил о чае и блинах. Снова это доверие. Он оставляет меня, незнакомку, одну в своем доме. Со всеми вещами, со своим скарбом. Меня это поразило сильнее, чем любая красноречивая речь о доброте.

— Я я не трону ничего, — пробормотала я.

Он посмотрел на меня, и в его серо-зелёных глазах мелькнуло что-то вроде усталой усмешки.

— В этом и суть, — сказал он загадочно. — Чтобы не надо было ничего «не трогать». Чувствуйте себя как ну, как гость. Просто гость.

— Ну я пошел, пока, — сообщил он уже из прихожей. — Мотя, — он кивнул в сторону кота, — следи за порядком.

И вышел. Через минуту я услышала, как за окном заурчал, затрещал на морозе двигатель. Я подбежала к окну, отодвинула занавеску. На подъездной дорожке стоял фургончик, на который вчера ночью я не обратила особого внимания. Старый, но явно ухоженный, тёмно-зелёный. На его боку было выведено аккуратными, чуть старомодными буквами: «Старая книга». Фургон тронулся с места, медленно покатил по снежной колее и скрылся за воротами.

Я осталась стоять у окна, прижав ладонь к холодному стеклу. Любопытство, острое и живое, кольнуло меня внутри. Книжный фургончик? Куда он поехал, если не в город? Кто этот человек? Что заставило его выбрать такую жизнь? В моём мире всё делилось на успешное и неуспешное, трендовое и устаревшее, хайповое и немодное. Этот фургончик с книгами явно не вписывался ни в одну из категорий. Он был из другого измерения. Из того самого, где тишина не пугает, а доверие раздают просто так, как блины на завтрак.