Лев и зимняя Роза

6. «Шикарный борщ!» Лев.

Возвращаясь домой по знакомой дороге, я поймал себя на мысли, что еду не так, как всегда. Обычно это было плавное погружение в себя, в тишину вокруг, в ритм двигателя и мелькание за окном одинаковых сосен, стоящих ровными, заснеженными рядами, будто замершая стража этого забытого богом края. Сегодня же мои мысли кружились, как снежинки в вихре за стеклом, возвращаясь к одному и тому же: к странности моего вчерашнего поступка. Что, собственно, заставило меня, Льва Орлова, человека, построившего свою жизнь на принципах четких границ, впустить в дом совершенно незнакомую женщину? Не просто пустить переночевать в холодный гостевой домик, а предложить комнату в собственном доме, а затем оставить одну на весь день, со всем моим скромным, но всё же имуществом? Глупость? Беспечность, на которую я не считал себя способным? Или эта сокрушительная усталость, что отражалась в её глазах вчера вечером, на которую я откликнулся, как на до боли знакомый сигнал бедствия? Сигнал, который когда-то, может быть, подавал и я сам, но никто его не услышал.

Я привык всё анализировать, раскладывать по полочкам, как книги в фургончике, но это решение словно выпало из привычной логики. Оно было спонтанным, почти инстинктивным, как жест, который совершаешь, не успев обдумать. И теперь, подъезжая к дому, я ловил себя на противоречивых чувствах: с одной стороны, тихая надежда — не уехала ли она уже на такси, не растворилась ли в зимнем лесу, как мимолетный призрак, оставив после себя лишь смятую простыню, пустую кружку на столе и чувство лёгкого недоумения? С другой — смутное предвкушение, сидевшее где-то под рёбрами. А вдруг не уехала? А вдруг мой хрупкий, тщательно выстроенный мир тишины и одиночества, разрушен, и я вернусь не в своё убежище, а на какую-то иную, непредсказуемую территорию?

Я вспоминал лицо Розы сегодня утром за завтраком — беззащитное спросонья, настоящее. Каштановые, чуть вьющиеся, ещё не прибранные волосы сбились набок, словно птичье гнездо, и одна прядь упрямо падала на щёку. Большие, чуть раскосые глаза болотного оттенка, в которых всё ещё плавала растерянность и непонимание, будто она не до конца проснулась и не вполне отдаёт себе отчёт, где очутилась. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой от смущения выступал лёгкий румянец. И эти её тонкие руки, которые сжимали кружку с чаем, будто это был единственный якорь, удерживающий её в странной реальности. Она казалась одновременно невероятно хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, и в то же время очень цельной внутри этой хрупкости. Как будто за глянцевой скорлупой, которую она, должно быть, носила в своей обычной жизни, скрывалось что-то живое, настоящее ю, что теперь, в моменте усталости и бегства, показалось на поверхность.

Фургон, поскрипывая на ухабах, завернул на мою улицу, и в просвете между соснами показался дом: за полотном забора — тёмное дерево сруба, белые шапки снега на крыше, сизый дымок из трубы, сливающийся с низким небом. Всё как всегда. Но едва я заглушил рокот двигателя, я уловил сквозь колючий морозный воздух едва заметный, но совершенно невероятный запах. Сладковатый, насыщенный, плотный, с глубокой, тёплой нотой тушеных овощей, мяса и чего-то ещё, неуловимого — лаврового листа, перца. Борщ. В моей тихой, мужской обители пахло настоящим, домашним борщом. Это было настолько неожиданно, так выбивалось из всего строгого порядка дня, что я несколько секунд просто просидел в остывающей кабине, уставившись на знакомый фасад. Сердце сделало странный, неуверенный толчок — не испуг, нет, а скорее глубокая растерянность, смешанная с каким-то забытым, детским предвкушением праздника. Потом я вылез из фургона, хрустя снегом, и медленно пошёл к дому, к двери, за которой теперь была не просто тишина, а целая история, которой я не знал.

Войдя в прихожую, я ещё раз глубоко, почти с жадностью, вдохнул. Нет, не ошибся, не привиделось. Запах шёл с кухни, густой и аппетитный. Он витал в холодном воздухе прихожей, смешиваясь с привычными запахами дерева и воска, и от этого смешения становилось как-то не по себе и удивительно тепло одновременно. Я снял сапоги, повесил на крючок пронизанную холодом куртку и в одних толстых носках, почти бесшумно, прошёл в кухню. И замер на пороге.

Роза стояла у плиты, прислонившись бедром к старой тумбе. Она помешивала ложкой в большой, потемневшей от времени кастрюле. Волосы были собраны в небрежный, низкий пучок, из которого выбивались короткие, непослушные пряди. Свет от окна падал на её профиль, освещая кончик носа и длинные, опущенные ресницы. Услышав мои шаги, она слегка вздрогнула, будто пойманная на месте преступления, и быстро, почти виновато, отступила от плиты, положив ложку на подставку.

— Привет. Я — начала она, и голос её звучал сбивчиво, — я решила принять твое предложение, и раз уж я здесь, и раз ты — она запнулась, покусывая нижнюю губу, ища подходящие, не слишком навязчивые слова, — раз ты проявил такую неожиданную щедрость, то я могу хоть что-то сделать в ответ. Не в качестве оплаты, нет. Просто так. Это же борщ. Я нашла свеклу, капусту и картошку, мясо в морозилке Морковь и лук были в сетке на кухне. Надеюсь, ты не против, что я покопалась в твоих запасах. И что вообще

Она говорила быстро, немного захлёбываясь, и в её широко распахнутых глазах читалась вся палитра неуверенности — не перешла ли она невидимые границы, не совершила ли непоправимую ошибку, взявшись без спроса за мои припасы и мою плиту, не сочтут ли её наглой.

Я стоял и смотрел на неё, на эту незнакомку у моей плиты, на пар, поднимающийся над кастрюлей, и чувствовал, как по лицу моему, помимо воли, расползается улыбка. Не та сдержанная, вежливая улыбка, что бывает у меня на людях, а искренняя, широкая, какая не появлялась, наверное, со времён редких дружеских посиделок.

— Мы перешли на ты? — сказал я наконец, и голос мой прозвучал как-то непривычно громко в тишине кухни.

Роза пожала плечами.

— Ну так борщ ведь

— Да, согласен. Повод весомый. Да и пахнет просто потрясающе. Спасибо. Я как раз проголодался в дороге. Но ты — Я сделал небольшую, намеренную паузу, давая ей привыкнуть, осознать переход, — Ты точно решила, что остаёшься?

Она кивнула, уже чуть увереннее, и уголки её губ дрогнули, пытаясь ответить моей улыбке.

— Да. Если, конечно, предложение всё ещё в силе. Когда ты уехал утром, я долго думала. Мне некуда спешить. Вернее, спешить есть куда, но я не хочу. Не сейчас. Не сегодня.

— Ладно, — ответил я просто и легко, будто это было самое естественное решение в мире, и пошёл мыть руки у раковины, чувствуя, как странное напряжение последних часов начинает понемногу растворяться. — Рассказывай, как день прошёл, пока я мотался по району.

Мы сели за стол. Мотя материализовался из ниоткуда, как это умеют только коты, и устроился на своём законном, отвоеванном годами стуле. Он уселся с видом верховного судьи, выразительно облизываясь и переводя свой янтарный, полуприкрытый взгляд с кастрюли на нас, будто ожидая должного почтения и, конечно, своей доли. Роза, улыбаясь теперь уже открыто, налила нам по глубокой тарелке густого, тёмно-рубинового, с легким маслянистым отблеском борща, щедро положила в каждую ложку густой, холодной сметаны. Я взял ложку и попробовал. Вкус был идеальным.

— Потрясающе, — выдохнул я искренне, и это было даже не комплимент, а констатация факта. — Ты волшебница.

Она смущённо покраснела, отведя глаза к своей тарелке.

— День — начала она, отодвигая пустую тарелку и обхватывая ладонями кружку с чаем, который я успел поставить на стол, пока она разливала борщ. — День был самым странным за последние годы, наверное. И самым спокойным. После того как ты уехал, я сначала просто ходила. По дому. Как лунатик. Смотрела на книги. Ты прав, их тут невероятно много. И все они какие-то живые, не для интерьера. Каждая потрёпана, зачитана, в некоторых закладки Я взяла одну с полки, наугад. Сборник каких-то северных рассказов, советских ещё писателей. И прочитала несколько, не отрываясь. Мотя тогда пришёл и устроился у меня на коленях, грел меня. Потом я долго смотрела в окно. Просто смотрела, как падают снежинки. Каждая отдельно. Я, кажется, никогда в жизни так не рассматривала снег. Потом сварила себе кофе. Потом стало как-то слишком тихо внутри, от этой тишины снаружи. Захотелось движения, дела. Я вспомнила про овощи в холодильнике и подумала а почему бы и нет? Я давно не готовила просто так, для себя. — Она пожала плечами, и в этом движении была какая-то детская, почти стыдливая неуверенность, смешанная с гордостью. — Вобщем, я просто существовала. Без цели. Без плана. И это было так непривычно, что сначала даже пугало. В ушах звенело от тишины, в голове вертелись обрывки мыслей, что я всё делаю не так, что теряю время. А потом стало легко. Как будто с плеч свалился тяжёлый, мокрый плащ. И стало легко дышать.

Я слушал её, не перебивая, отламывая куски ржаного хлеба и макая их в ароматный бульон, и чувствовал, как внутри что-то отзывается, резонирует с её словами. Я и сам знал это состояние — когда не нужно ничего доказывать миру, никуда бежать, не нужно соответствовать чьим-то ожиданиям, кроме, может быть, ожиданий кота, требующего своевременного ужина. Просто быть здесь и сейчас. Но для неё, очевидно вырванной из вечной гонки, это было настоящим откровением.

— А потом, ближе к вечеру, я всё-таки позвонила маме, — добавила она тише и почему-то отвела глаза к заиндевевшему окну, за которым уже сгущались синие сумерки. — Сообщила, что я в порядке. Чтобы не волновалась.

— И что сказала мама? — спросил я мягко, наливая ей ещё чаю.

Она вздохнула.

— Пришлось, конечно, соврать, что я в деревне у друзей. Так что надеюсь, — она повернула ко мне лицо, и в её глазах, к моему удивлению, блеснула искорка неожиданного, озорного лукавства, — что, ты всё-таки не маньяк. А то мне потом маме будет очень неудобно объяснять, как же так вышло.

Я фыркнул, не сдержав короткого, хрипловатого смеха.

— Пока, согласно всем внутренним ощущениям, не превратился в маньяка, — сообщил я с максимально серьёзным, почти деловым видом. — Но, для чистоты эксперимента, я тоже, пожалуй, позвоню своей маме. Предупрежу, что у меня в доме завелась загадочная незнакомка, которая варит отменный, прямо-таки волшебный борщ. Пусть и она знает и тоже волнуется за мою моральную и физическую неприкосновенность.

Мы оба рассмеялись, и этот смех, тёплый и естественный, снял последние, невидимые остатки натянутости, растопил лёд неловкости между нами. Мотя, недовольный нарушением тишины и, видимо, задержкой с подачей его порции, громко, с театральным пафосом зевнул, демонстрируя розовую пасть с мелкими острыми клыками и шершавым языком, а затем ткнулся мордой мне в руку, требуя внимания и, разумеется, угощения.

— А как... вообще появилась вся эта история? — Роза кивнула в сторону окна, за которым в темноте угадывался силуэт фургончика. — Со «Старой книгой». Необычное... дело. Прямо как в каком-то ромкоме европейском.

Я отпил чаю, собираясь с мыслями. Вопрос был неизбежен, но прямой ответ требовал выбора: уйти в общие фразы или сказать что-то настоящее.

— Раньше я работал в университете, — начал я, глядя не на неё, а на тёмное пятно за окном. — На филфаке.

— Ого, мужчина и на филфаке. Неожиданно! Теперь понятна любовь к книгам. А почему ушел?

— Да так — Я махнул рукой. — Захотелось спокойствия и нашел вариант на удалёнке, в издательстве. А идея с фургончиком... это даже не идея была. Скорее, необходимость. После ухода нужно было найти хоть что-то, что не вызывало бы... физического отвращения.

Я сделал паузу, ловя реакцию Розы краем глаза. Она не перебивала, не морщилась от странного слова «отвращение». Просто слушала.

— Что-то обыкновенное. Честное. Чтобы польза была не где-то там, в будущем, в виде какой-нибудь строчки в научном каталоге, а здесь и сейчас. Чтобы в конце дня можно было сказать: вот, я привёз человеку книгу, и он сегодня вечером будет её читать. И всё. Так и получилась «Старая книга». Не магазин, понимаешь? Скорее... библиотека на колёсах. Ковчег, да.

— Ковчег? — переспросила Роза, и в её голосе прозвучал неподдельный интерес, а не насмешка.

— Да. Который возит не животных, а слова. Смыслы. Для тех, кому до обычной библиотеки не добраться.

Приободренный, я решился рассказать немного больше, почувствовав, что Розе действительно интересно.

— Вот, например, в Ключах живёт тётя Лида. Каждые два месяца она меня у магазина ждёт. Берёт новый детектив, самый закрученный. А когда я приезжаю снова, полчаса стоит, блестя глазами, и рассказывает, кто, по её мнению, убийца. И всегда ошибается.

Роза улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, настоящей.

— Никогда не догадывается?

— Ни разу. Но это неважно. Важен сам процесс, азарт. А в Горелове — Семёныч. Коллекционер. Сухой, как камыш. Собирает всего Мандельштама. Говорит, готов последнюю курицу со двора отдать за редкое издание, 1909 года, кажется. О котором только в каталогах читал.

— И ты ищешь для него?

— Стараюсь. Слежу. А на хуторе у озера — дети. Маленькие. Ждут меня, наверное, как Деда Мороза. Не за конфетами, а за книжкой с картинками. Про динозавров. Или про звёзды. Простая человеческая полезность.

Я замолчал, вдруг осознав, что говорю много и, возможно, слишком поэтично. Но остановиться уже не мог.

— Конечно, всё не так романтично. Весной — распутица, фургон по самую ступицу в грязи сидит. А ещё иногда люди расплачиваются тем, что есть: картошкой, банкой солений, вареньем.

Я произнёс последнее с лёгкой ироничной интонацией, глядя на свои руки, лежащие на столе, и, наконец, посмотрел прямо на Розу. Она слушала, подперев щеку ладонью, локоть упёрся в старый деревянный стол. Она не перебивала, лишь иногда кивала, и её взгляд был настолько внимательным, таким тёплым, что я чувствовал себя не букинистом, рассказывающим о буднях, а чуть ли не Шахерезадой, повествующей из «Тысячи и одной ночи» о диковинных странах.

— Простая, человеческая полезность, — наконец повторила она его слова, будто пробуя их на вкус. — Это... дорогого стоит. Особенно если за свою «полезность» раньше приходилось... отдавать что-то важное внутри себя.

Её ответ был не о моем деле, а о том, что стояло за ним. И я понял, что она услышала не просто историю про фургончик с книгами. Она услышала меня.

Я был готов к скепсису — меня даже близкие друзья не понимали, что уж говорить про считай незнакомку. Но в её глазах я увидел глубокое, сосредоточенное понимание. И тишина, что повисла после ее слов, была не неловкой, а насыщенной, будто Роза впитывала сказанное, примеряла на себя.

Потом она вздохнула, потерла виски, и на её лицо вернулась тень лёгкой озабоченности.

— Слушай, Лев, я вспомнила у меня небольшая техническая проблема. Телефон садится. Провод я, дура полная, забыла, выбегая. Нет ли у тебя, случайно, зарядки на айфон? А то я как-то совсем отрезанная от мира Хотя, — она усмехнулась, — может, это и к лучшему. Но всё же

Зарядки такой у меня, конечно, не было. Моя древняя «нокия» жила своей, отдельной, вечной жизнью. Но идея пришла мгновенно, сама собой, и я высказал её, почти не думая:

— Завтра утром я снова поеду книги развозить. В соседнюю деревню, там есть небольшой магазин «У Марии», хозяйка завозит всякую всячину, думаю, и зарядку можно поискать. Если не боишься скучать в машине и слушать мои бесконечные разговоры с местными — можешь составить компанию. Заодно и зарядку возьмём.

Она смотрела на меня несколько секунд, её взгляд скользнул по моему лицу, будто выискивая подвох, шутку или скрытый смысл. А потом она просто кивнула.

— Да. Я поеду. Мне и правда любопытно.

В её глазах горел неподдельный, живой интерес. И в этот момент, глядя на неё, на кастрюлю с борщем на плите, на кота, доедающего на полу свою порцию мяса, на наши пустые тарелки на столе, я поймал себя на мысли, что этот странный, нелогичный поступок — впустить её в дом — возможно, был не такой уж и глупой идеей.

7. «Неплохая фигура для филолога». Роза.

Когда последняя ложка борща была съедена, а на столе остались лишь крошки хлеба и пустые чашки, Лев отодвинул стул и слегка потянулся, с тихим хрустом в спине. Я уже привыкла к его неторопливым, осмысленным движениям.

— Ну что ж, спасибо за прекрасный обед. А теперь вынужден откланяться. Нужно немного поработать, — сказал он, собирая со стола посуду. — Не возражаешь, если на несколько часов засяду у себя?

— Конечно, нет, — поспешно ответила я, вставая, чтобы помочь ему. — Это же твой дом. А чем именно ты занимаешься? Если не секрет.

Он взглянул на меня, и в его глазах промелькнуло что-то вроде легкой неловкости, как будто он не привык рассказывать о таких вещах.

— Я литературный редактор, внештатно работаю в нескольких издательствах. Редактирую и корректирую рукописи, в основном краеведческие, исторические справки, иногда детские книжки. Сидячая работа. Иногда скучновато, но зато сам могу свой график контролировать. Меня устраивает.Я кивнула, представив его за столом в полумраке, склонившимся над строчками чужого текста. Это идеально вписывалось в образ. Молчаливый, внимательный человек, который правит чужие слова. Лев не стал развивать тему, просто взял кружку и направился в свою комнату. На лестнице обернулся:

— Если вдруг не увидимся больше, то спокойной ночи. Выдвигаемся завтра рано, часов в восемь. Не проспи.

— Постараюсь, — усмехнулась я. — Тоже к себе сейчас пойду.

Он кивнул и удалился, а я осталась у раковины, до конца вымыла кастрюлю и сковородку, вытерла стол. Потом, взяв с полки тот самый сборник северных рассказов, который читала днем, тоже поднялась.

В комнате было прохладно, но не холодно. Я укуталась в одеяло, открыла книгу, но буквы расплывались перед глазами. Мысли возвращались к сегодняшнему дню, к разговору за ужином. К его рассказу о «простой, человеческой полезности».

Лев мне понравился, но насчёт мамы я ему всё же соврала. Сказала, что позвонила. А на самом деле нет. Телефон лежал рядом, черный, безжизненный кирпичик. Зарядка, конечно же, осталась в номере, в спешке и панике я выхватила из розетки сам аппарат, а про шнур забыла напрочь. Но в целом дело было не в зарядке. Я не смогла бы набрать номер, даже если бы с телефоном все было в порядке. Просто не могла. Мысль о том, чтобы услышать её голос — ровный, полный скрытого неодобрения — вызывала во мне тошнотворный спазм. Лгать малознакомому Льву было легче. Пусть думает, что я не совсем одна в этом мире, что кто-то знает, где я, и волнуется. Для безопасности. Такой маленький, трусливый обман, чтобы чувствовать себя хоть чуть-чуть менее уязвимой в этом чужом доме, рядом с этим непонятным человеком, чья доброта казалась мне слишком необъяснимой, а значит, потенциально опасной. Я погасила свет и долго лежала в темноте, слушая тишину.

Проснулась я, когда за окнами было все так же сумрачно. В комнате тоже царил серый, неопределенный свет — то ли ещё рассвет, то ли просто пасмурное утро. Паника ударила в виски мгновенно: я проспала! В комнате не было часов, а телефон, мой привычный будильник был мертв. Я сорвалась с кровати, наспех натянув джинсы и свитер, едва успевая запихнуть ноги в носки. Волосы торчали во все стороны, но на это уже не было времени. Я, спотыкаясь, бросилась вниз по лестнице, в голове стучала одна мысль: «Проспала. Он уедет, уедет без меня, и я останусь тут одна».

Завернув за угол, я врезалась во что-то твердое и теплое. И отскочила, чуть не потеряв равновесие. Передо мной стоял Лев. В одних джинсах и босиком, через плечо было перекинуто полотенце. Волосы темными, мокрыми прядями падали на лоб, капли воды с их кончиков скатывались по грудной клетке, по рельефу живота. От него пахло чистотой, мылом и чем-то острым, мужским — не парфюмом, а просто кожей, теплом. Я застыла, чувствуя, как жаркая волна стыда заливает мне лицо и шею.

— Прости! — выдохнула я, отводя глаза куда-то в сторону. — Я я проспала?

Он смотрел на меня с невозмутимым спокойствием, лишь одна бровь слегка поползла вверх.

— Без десяти восемь. Ты как раз вовремя. — Голос его был ровным, без тени раздражения. Он не сделал ни шага назад, не попытался прикрыться, просто стоял, давая мне время прийти в себя. — Правда кофе еще не готов.

— Это ничего я сделаю! — выпалила я, проскочив мимо него в кухню, чувствуя, как уши горят огнем. Глупость, абсолютная глупость. Я вела себя как перепуганная девчонка. На кухне я судорожно взялась за кофемолку, стараясь не оборачиваться, слыша, как Лев не спеша поднимается наверх. Кот Бегемот, потягиваясь на своем стуле, наблюдал за моей суетой с философским снисхождением.

Через двадцать минут мы уже выезжали. Я сидела на пассажирском сиденье, сжимая в руках термос с кофе, который сама же и приготовила. Стыд постепенно отступил, сменившись любопытством. Салон фургончика оказался уютным, хоть и старым. Лев завел двигатель, и мотор отозвался густым, довольным урчанием.

— Музыку включить?

— Да я не против и в тишине ехать, — улыбнулась я. — А это кто?

Я указала на маленькое фото на приборное доске, которого Лев мимоходом коснулся. Мужчина лет пятидесяти хмурился, глядя в камеру.

— Это мой отец. — Лев отвернулся. — Он погиб, на машине разбился.

— Извини, я не хотела

Он качнул головой, принимая извинения.

Первая деревня по пути называлась Межник. Небольшое скопление домов у самой дороги, занесенных снегом по самые окна. Лев притормозил у небольшого магазинчика, на крыльце которого уже стояла пожилая женщина в ватнике и огромном платке.

— Здравствуйте, Анна Семёновна, — сказал Лев, выходя и оставляя двигатель работать на холостом ходу. — Как давление? Привез вам «Сантехника Егора», новый, как просили.

— Лёвушка, родной! — обрадовалась старушка. — Давление-то как раз скачет, от безделья, наверное. Давай сюда книжку-то, развлекать себя буду.

Он взял с сиденья аккуратный пакет, передал ей. Я тоже вылезла из машины и поздоровалась.

— Анна Семёновна, а у вас в магазине зарядки для телефонов есть? У меня вот приятельница гостит, — он махнул рукой в мою сторону, — и сломался провод, новый ищем.

— Да, от айфона, — уточнила я на всякий случай.

— Какие-то были вроде, — задумалась Анна Семёновна. — Давно их взяла, но они тут никому из наших не нужны. Лежат вот с тех пор. А уж айфон там или шмайфон, это я не понимаю. — Она зашлась добродушным кудахтающим смехом. — Идём внутрь, сами посмотрите.

Пока я копалась в коробке с разными аксессуарами для телефонов, которую хозяйка выудила откуда-то с верхней полки, Лев как ни в чем не бывало обсуждал с ней разные темы. Я услышала, как они поговорили о внуке, который в армии, о том, что дрова нужно пилить. Лев слушал, кивал, давал короткие, практичные советы. Ни тени раздражения, только ровное, уважительное внимание. Потом она сунула ему в руку что-то сморщенное, яблоко, кажется, и он, не глядя, поблагодарил и положил его в карман куртки.

Мне повезло — зарядка от Айфона действительно нашлась, но вот дальше случилась заминка. Банковского терминала у нее не было — картой не заплатить, а наличных у меня с собой было совсем немного. Лев опять выручил — молча вытащил бумажник и расплатился.

— Ещё раз спасибо, — пробормотала я уже в фургончике. — Я верну. Телефон дома заряжу и переведу тебе.

— Да прекрати, — отмахнулся он. — Едем дальше.

И мы поехали. На следующей остановке он отдал приготовленную стопку детских журналов для многодетной семьи, у другого — увесистый том по пчеловодству для угрюмого мужика в ушанке, который, хмурясь, долго сверял что-то в своей записной книжке.

В селе Градское мы задержались подольше. Лев выехал на небольшой пятачок между домами, что-то вроде площади, и припарковался. Затем вышел и распахнул задние двери фургона, вынул складной стол и выставил на него несколько ящиков с книгами. К машине сразу же потянулся людской ручеек. Почти все здоровались со Львом, мужчины дали руки. Кто-то копался в ящиках, некоторые забирались в фургон и уже оттуда выходили с книгой-другой. Я наблюдала за этим, сидя в теплой кабине, и чувствовала себя сторонним наблюдателем в чужом, удивительно слаженном спектакле, где все роли были настоящими.

Лев, казалось, помнил всех по именам, помнил, кто что любит читать, кто какую обложку предпочитает. Это не было торговлей в привычном мне понимании. Это был обмен. Книги на яблоки, на новости, на простую человеческую благодарность. Через полчаса, когда поток людей иссяк, я выбралась наружу вместе с термосом.