- -
- 100%
- +
Заряна открыла глаза, мгновенно собравшись.
— Что там?
— Псы. Трое. Метрах в восьмистах. Бежим.
Я схватил её за руку, потащил за собой. Эри бежал рядом, увеличиваясь на ходу — шерсть встала дыбом, когти выросли, глаза вспыхнули красным. Он уже не был котёнком. Он был маленьким, но свирепым зверем.
Мы сорвались с места. Колонна растянулась — кто-то бежал быстрее, кто-то отставал. Я слышал позади хриплое дыхание, всхлипы, мат Еремея. Но не останавливался.
Твари приближались. Слышалось влажное, хлюпающее дыхание. Запах падали и эфирной гнили ударил в нос — сладковатый, тошнотворный, от которого сворачивало желудок.
— В ущелье! — крикнул Еремей, показывая на расселину справа. Узкий проход между скалами, заросший колючим кустарником. Мы свернули. Псы не отставали. Их зелёные тела мелькали между камнями, жёлтые глаза светились голодом.
Я отпустил Заряну, развернулся. Крылья расправились сами — старые, сломанные, но ещё живые. Кости хрустнули, перепонки натянулись до предела. Боль вспыхнула в лопатках, отдалась в позвоночнике.
«Ты не умеешь с ними драться», — сказала Морана.
— Научусь.
Первый пёс прыгнул. Я ушёл вниз, пропустил его над головой. Тень скользнула по лицу, ветер ударил в крылья. Одновременно я ударил правым крылом — костью, не лезвием. Кость скользнула по зелёной шкуре, высекла искры. Тварь взвизгнула, закувыркалась, приземлилась на бок, но быстро встала. На её боку осталась чёрная полоса.
Второй заходил с фланга, пригибаясь к земле. Эхо-зрение подсказало — оранжевое пятно слева, быстрое, пульсирующее. Я развернулся, выпустил искру. Голубоватый разряд ударил в морду, оставил обугленную полосу от носа до уха. Пёс заорал, отшатнулся, из пасти потекла чёрная слизь — едкая, вонючая, она шипела на камнях.
Третий вцепился мне в крыло. Челюсти сжали перепонку там, где она была тоньше всего — между второй и третьей костяными пластинами. Дёрнули. Боль обожгла спину — старая рана от топора Главы открылась, кровь потекла по лопатке, залила куртку.
Я зарычал от злости, заглушая боль. Развернулся, всадил кинжал в глаз твари. Лезвие вошло с хрустом — мягким, противным. Чёрная кровь брызнула на лицо, попала в рот — солёная, горькая, с привкусом гнили. Пёс забился, дёрнул головой, вырвал кусок перепонки, но ослабил хватку. Я выдернул клинок, отпихнул тварь ногой. Она повалилась на бок, задёргала лапами и затихла.
— Бегом! — крикнул я, вытирая лицо.
Заряна ждала у входа в расселину. Эри — уже размером с небольшую собаку — прикрывал отход, рычал на оставшихся псов. Я подхватил Заряну, почти закинул в проход. Эри прыгнул следом, сжался, снова стал котёнком — уставшим, окровавленным, но живым.
Твари не рискнули лезть в узкую щель. Они завыли — тоскливо, злобно — поскребли когтями по камню, оставив глубокие борозды, и ушли. Зелёные силуэты растаяли в утреннем тумане.
— Ты ранен, — сказала Заряна, глядя на моё крыло. Кровь капала с разорванной перепонки, стекала по спине, пропитывала куртку.
— Царапина. Идём.
Мы шли до темноты. Расселина петляла, поднималась в горы, иногда сужалась так, что приходилось пролезать боком. Крылья цеплялись за камни, и каждый раз я вздрагивал от боли. Кровь засохла на спине, стянула кожу, превратилась в корку, которая трескалась при каждом движении.
К вечеру вышли к небольшой пещере. Еремей осмотрел её — сухая, без запаха тварей. Люди попадали на землю, кто-то заплакал от усталости, кто-то просто закрыл глаза. Заряна подошла ко мне, положила ладони на крыло. Пальцы дрожали, но она начала шептать — тихо, прерывисто, сбиваясь на полуслове. Я не понимал слов, но чувствовал смысл — тепло разливалось по ране, затягивало края, успокаивало боль. Не так быстро, как раньше. Не так глубоко. Но достаточно, чтобы кровь остановилась.
— Спасибо, — сказал я.
— Я ещё могу это делать. — Она устало опустила руки. — Не так хорошо, как раньше. Но могу.
Она улыбнулась — устало, уголками губ. В глазах мелькнули золотые искры.
Я сел у входа, сжимая кинжал. Эри свернулся на коленях, замурлыкал. Тёплый бок прижался к животу, вибрация разливалась по телу, выгоняла холод. За спиной затихали голоса. Кто-то молился, кто-то просто молчал. Женщина с ребёнком кормила малыша последним сухарём — размачивала его в воде, давала по кусочку.
Заряна вышла, села рядом. Её белые волосы свисали спутанными прядями, закрывали половину лица.
— Сколько нам ещё идти?
— До ведьмовского круга — неделя, если повезёт. Еремей говорил, что они прячутся в Уральских руинах. Там, где старые бункеры.
— А если нет?
— Тогда дольше.
Она помолчала.
— Я боюсь, что стану обузой. Что ты бросишь меня, когда поймёшь, что я больше не могу лечить. Не могу защищать. Только идти и дышать.
— Не брошу.
— Откуда ты знаешь?
Я поднял руку, показал ей гайку.
— У меня нет лица матери. Нет запаха её блинов. Нет первого шага по канату. Я не помню, как отец держал меня за пояс. Не помню, как кричала мать, когда начался Разрыв. Но есть эта гайка. И есть ты. Этого достаточно.
Заряна не ответила. Только придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Волосы пахли полынью и дымом. Мы сидели в тишине, слушая ветер. Эри мурлыкал, его тепло разливалось по коленям.
Где-то далеко, на юге, мерцали огни. Может быть, костры. Может быть, звёзды.
Я не спал. Смотрел в темноту, держа руку на кинжале. Вдруг на краю слуха — топот копыт. Много копыт. Ритмичный, тяжёлый, как удар кузнечного молота. Копыта били по камням, высекали искры.
Я вскочил. Эри зашипел, шерсть дыбом, глаза загорелись красным. Кот прыгнул на камень, встал в стойку.
— Заряна, тихо.
Она замерла.
Я выглянул из пещеры. Внизу, в долине, двигались огни — факелы. Десятки факелов. Они плыли по дну ущелья, как светлячки в ночи — медленно, неотвратимо. Всадники. Чёрные силуэты на мутировавших лошадях. Животные были крупнее обычных — с горящими глазами, с хитиновыми наростами на ногах.
Но это был не орден. Я не чувствовал амулетов — ни зелёного света, ни запаха озона. Не слышал звона цепей. От них пахло травами — полынью, чабрецом, зверобоем.
«Ведьмы», — шепнула Морана. — «Или то, что от них осталось».
Первый всадник поднял факел, осветил лицо — молодая женщина с русыми волосами, заплетёнными в косу. На плече — узелок с травами. Её лошадь фыркнула, ударила копытом. Она смотрела прямо на меня. Сквозь темноту. Сквозь расстояние. Будто видела меня в эфирном свете вен.
— Эй, вор! — крикнула она. Голос звонкий, молодой, без страха. — Слезай. Мы не тронем. Если ты с Заряной.
Я сжал кинжал. Заряна подошла, встала рядом. Её пальцы легли на моё предплечье — холодные, цепкие.
— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она.
Женщина улыбнулась. В свете факела я увидел, что у неё один глаз светится жёлтым — эфирный отклик.
— Твой круг ищет тебя три года. Мы — вестницы. Мать Ольха послала нас. Твоя наставница, Заряна. Она жива. И она ждёт тебя.
Заряна вздрогнула. Я почувствовал, как её пальцы впились в мой рукав.
— Наставница жива?
— Жива. И хочет видеть тебя. Но сначала — твоего вора. Она слышала о нём. О кинжале. О крыльях.
Всадница кивнула в мою сторону.
— Слезай. Нам есть что сказать. И не бойся — мы не орден. Мы не берём память. Мы её храним.
Факелы качнулись. Всадники ждали. Я посмотрел на Заряну. Она кивнула.
— Идём.
Мы шагнули в темноту, навстречу огням. Эри бежал рядом, не отставая. За спиной осталась пещера, где спали наши люди. Впереди — что-то новое, неизвестное, пугающее. Но впервые за три дня Заряна улыбнулась не уголками губ, а по-настоящему. И этого было достаточно.
Глава 2. Тихий лог
Всадницы окружили нас полукольцом, факелы шипели в сыром воздухе. Лошади фыркали, били копытами, их глаза светились в темноте эфирным жёлтым. Я держал руку на кинжале, но не вынимал. Слишком много их. И Заряна стояла рядом, её пальцы сжимали мой рукав.
Молодая женщина с русой косой спешилась. Она была выше меня на полголовы, одета в потрёпанную куртку из грубой кожи, на поясе — несколько кожаных мешочков и связка сушёных трав. Её правый глаз светился жёлтым, как у лошадей, левый был обычным, серым. Глазное яблоко пульсировало в такт сердцу, и каждый раз, когда она моргала, жёлтый свет на секунду гас, потом вспыхивал снова.
— Я Ждана, — сказала она, подходя ближе. — Вестница круга «Тихий лог». Мать Ольха послала нас за тобой, Заряна. Три года искали.
— Мать Ольха жива? — голос Заряны дрожал, но она держалась ровно.
— Жива. Старая, злая, но жива. Она не простила тебе ухода, но обрадовалась, когда услышала, что ты жива.
Заряна опустила голову. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою куртку. Сквозь ткань ощущался холод её ладони — там, где раньше было тепло, осталась пустота.
— А он? — Ждана кивнула в мою сторону. — Вор с крыльями? Тот, кто украл эхо из храма?
— Артём, — представился я. — Механик.
— Механик? — она усмехнулась, и жёлтый глаз вспыхнул ярче. — Мать Ольха сказала, что ты опасен. Что твои вены светятся, как маяк для ордена. Что ты крадёшь память у мёртвых.
— Краду. Но не у живых.
— Пока, — она пожала плечами. — Ладно. Не здесь разговаривать. Орденские псы могли пойти по вашему следу. Едем.
Она свистнула, и одна из лошадей отделилась от строя, подошла ко мне. Животное было крупным, с хитиновыми наростами на ногах, глаза горели жёлтым. Я не умел ездить верхом.
— Не упадёшь, — сказала Ждана, заметив мою заминку. — Эти лошади чувствуют седока. Доверься.
Я вскарабкался на спину животного. Шкура подо мной была горячей, будто у зверя внутри горел огонь. Эри прыгнул следом, устроился у меня на коленях, прижался к груди — он тоже чувствовал жар. Заряне помогла другая ведьма — молчаливая, с седыми прядями в чёрных волосах. Её лицо было белым, как береста, и она не проронила ни слова за всё время.
Тронулись. Лошади шли шагом, факелы освещали каменистую тропу. Ущелье расширилось, скалы расступились, открывая звёздное небо. Где-то в темноте ухал филин, и его крик отражался от камней, множился, превращался в зловещую какофонию.
Ехали около часа. Тропа петляла между камнями, иногда пропадала вовсе, но ведьмы вели лошадей уверенно, будто знали каждый камень, каждую трещину. Воздух стал влажнее, пахло прелой листвой и грибами, а потом добавился ещё один запах — эфирный туман, сладковатый, с нотками озона.
Эри забеспокоился. Он завозился у меня на коленях, чихнул, потом прижал уши и замер, только хвост дёргался. Впереди показался туман. Серый, плотный, он клубился между скалами, закрывая проход. Ни просвета, ни края — только бесконечная стена, переливающаяся влажным серебром. Я напряг эхо-зрение — под туманом ничего не было видно, только серая пустота, будто кто-то вырезал кусок мира.
— Не бойся, — сказала Ждана, обернувшись. — Это наша защита. Эфирный туман. Чужие в нём теряют дорогу, кружат на месте до рассвета. А мы проходим.
Она вынула из мешочка горсть сухой травы, растёрла между ладонями — трава засветилась голубым. Потом бросила её в воздух, и туман расступился, открывая узкий проход. Края его были рваными, будто кто-то разорвал ткань мира. Лошади шагнули внутрь.
Мир изменился мгновенно. Вокруг клубилась серая мгла, но я видел дорогу — камни под копытами светились бледно-голубым. Воздух стал тяжёлым, каждый вдох требовал усилий. Где-то в тумане слышались голоса — далёкие, едва различимые. Они говорили на незнакомом языке, иногда смеялись, иногда плакали.
Эри прижался к моей груди, дрожал мелкой дрожью. Кот не любил эфир. Я чувствовал, как его сердечко колотится у самого моего горла.
— Долго ещё? — спросил я.
— Уже приехали, — ответила Ждана.
Туман рассеялся так же внезапно, как и сомкнулся. Сначала поредел, стал прозрачнее, потом развалился на лохмотья, и мы выехали на поляну.
Деревня пряталась в ложбине между скалами. Несколько десятков домов из чёрного дерева, крытых дранкой. Стены покрывали руны — не те, что в храме, а другие, более грубые, вырезанные прямо в дереве. Между домами висели верёвки с сушёными травами — полынь, зверобой, тысячелистник, что-то ещё с длинными фиолетовыми цветами. В центре — большой шатёр из плотной ткани, расшитой теми же рунами. Ткань была старой, прокопчённой, но руны на ней слабо светились. Вокруг шатра — костры, сушилки для трав, загоны для животных. В загоне стояли козы с длинными, как у змей, шеями и глазами навыкате.
Несколько женщин замерли при нашем появлении. Дети спрятались за юбки, только один мальчик лет пяти остался стоять, глядя на меня круглыми глазами. Он показывал пальцем на мои крылья и что-то шептал матери. Женщина прижала его к себе и унесла в дом.
В воздухе пахло дымом, травами и сладким — мёдом. В пустошах мёд был редкостью, почти роскошью.
— Слезайте, — Ждана спрыгнула с лошади. — Вы в «Тихом логу». Здесь вас не найдут. Ни орден, ни псы, ни имперские ищейки.
Я сполз с лошади, поставил Эри на землю. Кот отряхнулся, чихнул и настороженно огляделся. Шерсть на загривке встала дыбом — он не доверял этому месту.
Из шатра вышла женщина. Старая, высокая, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Волосы белые, собранные в тугой узел на затылке. В руках — посох из чёрного дерева, на конце которого пульсировал голубой камень. Камень был размером с кулак, и внутри него что-то шевелилось — тень, или дым, или живое существо, запертое в кристалле.
Она смотрела на нас без улыбки, холодно, оценивающе. Взгляд скользнул по Заряне, задержался на её белых волосах, потом переметнулся на меня, на светящиеся вены, на кинжал у пояса.
— Заряна, — сказала она глухим голосом. — Ты вернулась. Через три года. С вором.
— Мать Ольха, — Заряна сделала шаг вперёд и опустилась на колени. — Я…
— Встань, — оборвала её старуха. — Не на коленях. Ты не ученица. Ты та, кто ушла. Кто бросила круг, когда орден сжёг наше убежище. Ты сбежала.
— Я не сбежала. Меня вытащили силой. Я потеряла сознание, а когда очнулась — никого не было. Я искала вас. Три года.
— Искала? — Ольха усмехнулась. — Или пряталась в цирке у вора, лечила его людей?
— Я помогала тем, кто нуждался. Я ждала, что вы дадите знак. Никто не пришёл.
— Мы думали, ты мертва. В том пожаре погибли почти все. Пятнадцать женщин, семеро детей. Только шестеро спаслись. Мы хоронили пустые гробы, потому что тел не осталось. Ты знаешь, что это такое — хоронить пустоту?
Заряна молчала. Её плечи опустились.
— Знаю, — сказала она наконец. — Я тоже хоронила. Костя. Лику. Хмыря. У меня тоже нет их тел. Только плащи, в которых они умерли.
Старуха молчала долго, рассматривая Заряну. Потом перевела взгляд на меня.
— Ты. Встань, где стоишь. Не подходи.
Я замер.
— Твои вены светятся. Я вижу эхо внутри тебя. Чужую память. Ты крадёшь чужие жизни.
— Краду у мёртвых, — сказал я. — У тех, кто уже не чувствует.
— А если мёртвый не хочет отдавать? Что ты чувствуешь, когда забираешь его последнее воспоминание? Его последнюю мысль о семье? О ребёнке, которого он никогда не увидит?
Я не ответил. Потому что она была права — я никогда не спрашивал.
— То-то, — Ольха отвернулась. — Ждана, размести их. Вор — в дальней землянке, под замок. Я не хочу, чтобы он бродил по деревне ночью. Заряна — в доме у Клавы. Завтра поговорим.
Она ушла в шатёр, хлопнув пологом. Ткань колыхнулась, руны на мгновение вспыхнули ярче, потом погасли.
Ждана отвела нас через всю деревню. Ведьмы провожали нас взглядами — любопытными, настороженными, иногда враждебными. Я слышал шёпот: «вор», «крылатый», «эхо-крад». Кто-то сплюнул нам вслед. Эри прижимался к ногам, шипел на чужих.
— Не обращай внимания, — сказала Ждана, заметив, как мои пальцы сжались в кулаки. — Они боятся. Орден вырезал два круга за последний год. А тут появляется мутант с венами, которые светятся в темноте. Неудивительно.
— А ты не боишься?
— Я? — она усмехнулась. — Я видела страшнее. Мой круг сожгли, когда мне было пятнадцать. Я выбиралась через подземный ход, вся в крови. С тех пор я ничего не боюсь. Кроме, может быть, Матери Ольхи, когда она злится.
Она остановилась у маленькой землянки на краю деревни. Дверь из толстых досок, засов снаружи. На двери — руны, грубые, вырезанные ножом, залитые чёрным.
— Твоё жильё на ночь. Не обижайся — так надо. У нас дети. Не хочу, чтобы ты бродил во сне и крал их сны.
— Я не краду сны.
— А я не проверяла. Сиди тихо. Утром приду.
Она ушла. Я толкнул дверь — не заперто. Внутри было темно, пахло землёй и сухой травой. Я шагнул, Эри за мной. Землянка оказалась больше, чем казалось снаружи. Одна комната с низким потолком, в углу — лежанка из досок, накрытая овечьей шкурой. Стол, пара табуретов, на стенах — пучки сушёных трав. В центре стояла миска с водой и кусок хлеба. Хлеб чёрный, с отрубями.
Я сел на табурет, поставил Эри на колени.
— Мы в ловушке, — сказал я коту.
Он мявкнул и потёрся о мою руку.
«Не в ловушке, — возразила Морана. — В убежище. Ты хотел найти ведьм — ты их нашёл. Теперь нужно, чтобы они тебе поверили».
— Они не верят. Особенно эта старая.
«Мать Ольха — хранительница круга. Её дело — подозревать чужаков. Если бы она сразу приняла тебя с распростёртыми объятиями, я бы сама посоветовала бежать».
Я разломил хлеб, половину бросил Эри. Кот жадно съел, потом запил водой из миски. Я поел сам — хлеб был пресным, жёстким, но я не жаловался. За дверью стихли голоса. Деревня засыпала.
Я прилёг на лежанку, закрыл глаза. Шкура пахла овцой и копотью. Не спал — прислушивался. Шаги, скрип дверей, где-то плакал ребёнок. Потом тишина.
Эри уснул у меня под боком, мурлыкал во сне. Его лапки дёргались — снилось что-то. Я встал, подошёл к двери. Выглянул в щель. Никого. Луна светила сквозь туман, заливая деревню бледным серебром.
— Морана, куда мне идти?
«В большой шатёр. Там библиотека — свитки, книги, записи. Ольха хранит всё, что знает об ордене и Империи Теней. Тебе нужно понять, кто твой враг».
— А если меня поймают?
«Тогда скажешь, что искал отхожее место».
Я усмехнулся. Осторожно открыл дверь — петли не скрипнули, смазаны. Выскользнул наружу, прижав дверь за собой. Эри проснулся, посмотрел на меня, но остался на шкуре.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.