Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА»

Глава 11. Маска артиста

Я протянул руку к замку. Пальцы дрожали — не от холода, от напряжения. За спиной — тишина. Патрульные сменились, новый караул ещё не подошёл. Две минуты. Я потратил уже больше половины.

Замок был старым, ржавым, без эфирной защиты. Орденцы не ждали, что кто-то сунется в самое сердце лагеря. Самонадеянность. Их слабость. Мой шанс.

Я приложил ладонь к металлу, сконцентрировал тепло. Пальцы нагрелись, из кончиков вырвались мелкие искры — голубоватые, шипящие. Жар пошёл от руки вглубь замка, ржавчина затрещала, металл раскалился докрасна. Запахло горелым железом и пригоревшей смазкой. Когти скользнули по скобам, хитин на пальцах потемнел от сажи. Я стиснул зубы, терпел — жёг даже сквозь хитиновые пластины. Капли пота скатились по лицу, зашипели на горячем металле. Боль была острой, но я не отдёрнул руку. Не сейчас.

Замок хрустнул, развалился на две половинки. Дверца клетки со скрипом отворилась.

Заряна выскользнула наружу. На мгновение прижалась ко мне — вся дрожащая, холодная, пахнущая потом, кровью и сыростью. Её пальцы вцепились в мой рукав так сильно, что затрещала ткань.

— Ты настоящий? — прошептала она. Голос хриплый, сорванный.

— Настоящий. Я здесь.

Я обхватил её за талию, помог сделать первый шаг. Ноги не слушались — она пробыла в клетке слишком долго. Но Заряна стиснула зубы и заставила себя идти.

— Тише, — шепнул я. — Бежим.

Мы рванули между шатрами. Я тащил её за собой, лавируя между верёвками растяжек, перепрыгивая через колышки. Тени укрывали нас, но свет факелов плясал рядом.

Из-за угла выскочил солдат. Я не дал ему закричать — когти сжали горло. Хрустнули позвонки. Тело упало в грязь.

— Туда, — кивнул я на восток.

Сзади раздался крик:

— Пленница! Сбежала!

Факелы зажглись. Солдаты выскакивали из шатров, хватали арбалеты, орали команды. Кто-то уже бежал к клеткам, увидел открытую дверцу и пустое место.

Из тени шагнул первый ловец. Высокий, плечистый, в чёрной броне. Амулет на груди светился гнилостно-зелёным. В руке — короткий меч.

— Стой, клоун.

Я толкнул Заряну за угол шатра.

— Не двигайся.

Ловец атаковал. Меч сверкнул, я ушёл вниз, пропустил лезвие над головой. Когти полоснули по броне — бесполезно. Он ударил рукоятью в лицо. Кровь брызнула из разбитой губы. Я отшатнулся, но устоял.

— Слабак, — усмехнулся он.

Я выпустил искру в упор — в амулет. Зелёное стекло треснуло, ловец заорал, схватился за грудь. Эфирный разряд ударил по нему, он затрясся, завалился на бок. Я добил его ударом кинжала в шею.

— Бегом!

Мы побежали быстрее. Заряна почти не касалась земли — я волок её, поддерживая за талию. Кровь стучала в висках, лёгкие горели. Каждая секунда тянулась вечностью, но уходила слишком быстро.

Впереди показались ворота. Чёрные, кованые, распахнутые. Рядом — двое охранников. Один спал, прислонившись к столбу. Второй возился с арбалетом — пьян, пальцы не слушались.

— Сейчас!

Я выпустил искру в факел рядом с ними. Ткань шатра вспыхнула, дым повалил густой, едкий. Солдаты закашлялись, замахали руками, бросили арбалет.

Мы проскочили мимо. Ворота были уже в двух шагах, за ними — темнота пустоши, звёзды, свобода.

— Вперёд! — крикнул я, подталкивая Заряну.

Сзади взревел двигатель. Летучий шатёр штаба поднимался — чёрный, с зелёными огнями. Глава ордена стоял на палубе, вцепившись в поручни. Топор в его руке пульсировал гнилостным светом. Я слышал его голос, перекрывающий шум:

— Не дайте им уйти! Окружить!

Мы рванули к воротам. Ещё несколько шагов — и мы на свободе. Но из тени, прямо перед выходом, шагнул второй ловец. Высокий, с двумя кинжалами в руках, амулет на груди светился. Он ждал нас.

— Стой, клоун, — прорычал он, загораживая проход. — Дальше ни шагу.

Я заслонил Заряну. Времени на раздумья не было.

Глава 12. Ночная дуэль

— Заряна, за меня! — крикнул я, выходя вперёд.

Она отступила к столбу ворот, прижалась спиной к холодному железу. Эри встал рядом с ней, зарычал — тихо, но угрожающе. Котёнок, казалось, понимал, что это последняя преграда перед свободой.

Второй ловец не ждал. Кинжалы сверкнули зелёным, лезвия пульсировали эфирным светом. Удары сыпались один за другим — сверху, снизу, сбоку. Я уклонялся, пригибался, уходил в сторону. Крылья мешали в узком проходе между воротами и стеной шатра — цеплялись за ткань, дёргали плечи.

— Ты далеко ушёл, клоун, — прошипел ловец, нанося очередной удар. — Но недалеко уйдёшь.

— Посмотрим.

Удар. Лезвие скользнуло по перепонке левого крыла. Кровь брызнула, разорванная ткань повисла лохмотьем. Боль обожгла спину, отдалась в затылке. Я зарычал, но не отступил.

— Держись! — крикнула Заряна.

Я ответил ударом когтей в живот ловца. Попал в броню — только искры из-под хитина. Бесполезно. Броня держала, металлические пластины даже не прогнулись.

Ловец усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Слабак. И это твоя сила? Тратить эхо на такое убожество — преступление.

Он замахнулся, целясь прямо в глаз. Кинжал сверкнул зеленоватой молнией. Времени уворачиваться не было.

«Эхо-заряд в груди! — закричала Морана. — Выпусти! Ослепишь!»

Я сжался, сконцентрировал энергию. Вены на предплечьях вспыхнули белым — ярко, ослепительно, больно. Жар поднялся из живота к горлу, из горла к глазам. Всё тело свело судорогой.

Волна ударила из груди. Зелёная вспышка выжгла темноту.

Ловец заорал, выронил кинжалы. Схватился за лицо, отшатнулся, споткнулся о камень. Из-под век сочилась кровь. Он катался по земле, зажимая глаза.

Этой секунды хватило.

Я выхватил кинжал из-за пояса. Шагнул вперёд. Левой рукой схватил ловца за волосы, дёрнул голову назад, открывая шею. Вонзил лезвие в основание черепа — туда, где позвоночник встречается с головой.

Хрустнули позвонки. Тело обмякло, рухнуло на землю, дёрнулось несколько раз и затихло. Чёрная кровь потекла из раны, смешиваясь с пылью.

— Бежим!

Я схватил Заряну за руку. Мы рванули к выходу — теперь никого не было. Ворота зияли чёрным провалом, за ними — пустошь, звёзды, свобода. Мы выбежали наружу.

Холодный ветер хлестнул по лицам, принёс запах полыни и свободы. Заряна остановилась, согнулась, хватая ртом воздух.

— Не останавливайся! — крикнул я, но было поздно.

Сзади взревел двигатель. Летучий шатёр штаба поднимался — чёрный, с зелёными огнями. Глава ордена стоял на палубе, вцепившись в поручни. Топор в его руке пульсировал гнилостным светом.

— Стой, вор! — заорал он, перекрывая шум.

— Заряна, вперёд! Не оглядывайся!

Он размахнулся. Топор полетел — вращаясь, сверкая зеленоватым, рассекая воздух с противным свистом. Я толкнул Заряну в сторону.

Она упала, покатилась по камням, вскрикнула. Лезвие вонзилось мне в спину. Пробило правое крыло насквозь. Кость хрустнула — сухо, отвратительно. Перепонка разорвалась в клочья. Горячая, липкая жидкость хлынула из раны, заливая спину, капая на землю.

Сознание схлопнулось на секунду. Только искры перед глазами и звон в ушах.

*ЗДОРОВЬЕ: 4/400 — критическое*

Я падал. Успел подставить руку под Заряну, прижал к груди. Удар о землю — жёсткий, глухой, с хрустом. Мои рёбра треснули. В глазах потемнело окончательно.

Лежал лицом в пыль. Кровь из спины собиралась в лужу под животом, тёплая, липкая, пахнущая железом. Дыхание — хриплое, прерывистое.

«Не умирай», — прошептала Морана.

Заряна склонилась надо мной. Её ладони прижались к ране — горячие, дрожащие. Губы зашевелились. Шёпот был тихим, надорванным.

— Держись. Не умирай. Ты обещал. Ты сказал, что вернёшься. Не оставляй меня. Пожалуйста.

Глава спускался с шатра. Тяжёлые сапоги стучали по камням. Топор он поднял с земли — лезвие всё ещё светилось. Он шёл медленно, смакуя момент.

— Умрёшь здесь, вор, — сказал он, останавливаясь в трёх метрах. — А ведьма будет служить нам. Забудет тебя через месяц.

Он занёс топор для последнего удара.

И в этот момент из темноты вылетел Эри. Огромный, размером с собаку. Шерсть стояла дыбом, глаза горели красным, когти — длинные, как бритвы. Он вцепился главе в лицо — раздирал кожу, вырывал куски плоти.

— Что за тварь?! — заорал глава, выронил топор, схватился за лицо. Кровь хлестала между пальцев.

«Твой кот — эхо, — прошептала Морана. — Я говорила. Он тоже из эфира».

— Эри, ко мне! — крикнул я, но голос сорвался.

Кот отпустил главу, отскочил. Подбежал ко мне — снова маленький, окровавленный. Лизнул мою руку, потом забрался на грудь, свернулся клубком и замурлыкал. Глубоко, громко, настойчиво. Вибрация разливалась по телу, успокаивала боль.

— Бежим, — прохрипел я.

Заряна подхватила меня, помогла встать. Крылья висели плетьми, правое — сломанное окончательно, левое — разорванное. Кровь капала на камни.

Мы пошли — хромая, падая, поднимаясь. Лагерь остался позади. Крики затихли.

Я упал на колени. Кровь заливала спину. Заряна снова склонилась надо мной, шептала. Эри лизнул руку, замурлыкал громче.

«Живи, циркач», — прошептала Морана.

Провалился в темноту.

*ЗДОРОВЬЕ: 2/400 — критическое*

Последнее, что услышал — её шёпот:

— Я люблю тебя. Не умирай.

Глава 13. Жертва

Я провалился в темноту. Не ту, что за закрытыми веками, а другую — тягучую, липкую, где время текло вспять, где прошлое смешивалось с настоящим, а будущее исчезало в сером мареве. Где-то на краю сознания пульсировала боль — тупая, ноющая, расползающаяся от спины к позвоночнику, от позвоночника к затылку. Я чувствовал, как тело становится чужим, неподъёмным — будто кто-то навалил на грудь мешок с песком, а сверху ещё один.

*ЗДОРОВЬЕ: 2/400*

Заряна стояла на коленях рядом, вжимая ладони в мою спину. Пальцы дрожали, но не отрывались от раны. Кровь текла между ними, тёплая, липкая, пахнущая железом и смертью, пропитывала разорванную ткань куртки, стекала по бокам, впитывалась в землю. Я чувствовал, как она уходит — не просто кровь, жизнь уходит. Дыхание становилось реже, пульс — слабее.

— Держись, — шептала она. Голос рваный, отчаянный. — Не смей умирать. Ты обещал. Ты сказал, что вернёшься. Я знала, что ты придёшь за мной. Не оставляй меня теперь, когда мы почти выбрались. Я не переживу ещё одну потерю.

Я хотел ответить, сказать, что всё будет хорошо, что я не сдамся. Но язык онемел. Веки тяжелели, закрывались сами.

Заряна заговорила быстрее. Шёпот стал громче, настойчивее, будто она вкладывала в него не только слова, но и саму душу. Слова складывались не в русский, не в язык ведьм — в нечто древнее, текучее, похожее на шелест листьев под ветром. Я не понимал их, но чувствовал смысл — глубже, чем разумом.

Тепло потекло от её ладоней в мою спину. Сначала приятное, как летнее утро, потом горячее, как дыхание костра, потом обжигающее, как расплавленный свинец. Но не больно — странно, будто кто-то заливал рану жидким светом, который не жёг, а исцелял.

Тепло поднималось к позвоночнику, растекалось по рёбрам, затягивало края разорванной плоти. Я чувствовал, как мышцы сокращаются, сращиваются, как кожа стягивается грубым рубцом. Боль уходила — не сразу, волнами, оставляя после себя пустоту.

Но рана не закрывалась до конца. Эфирные каналы, по которым текла магия — та самая, что давали мне мутации и кражи, — были повреждены слишком глубоко. Края разодраны в клочья, нити памяти оборваны. Кровь всё ещё сочилась из глубины, не останавливаясь.

— Не получается, — прошептала Заряна. В её голосе впервые прозвучало отчаяние — не громкое, не истеричное, а тихое, сломленное, как у человека, который понял, что не может спасти того, кого любит. — Не хватает сил. Я отдала уже много, но этого мало. Он умирает.

«Ей нужно больше, — сказала Морана. Голос был тихим, почти уважительным. — Твоя рана слишком глубока. Топор задел эфирные каналы, которые питают не только тело — саму память. Обычный шёпот не поможет. Нужно отдать не просто энергию — часть себя. Часть своей памяти. Часть своей сути».

— Что ты предлагаешь? — вслух спросила Заряна, даже не удивившись, что слышит голос в голове. Она уже знала о Моране. Я рассказывал.

«Вплети в шёпот свои воспоминания. Самые яркие, самые тёплые. Каждое из них — как нить. Сплети их воедино, и они затянут рану, восстановят эфирные каналы. Но ты потеряешь их навсегда. Они уйдут в него, станут частью его памяти, а из твоей исчезнут».

— Я потеряю... себя?

«Часть себя. Не всю. Ты останешься собой, но некоторые уголки твоей памяти опустеют. Ты не вспомнишь, как пахли цветы на поляне, где ты училась. Не вспомнишь имени первой подруги. Не вспомнишь, как звучал голос наставницы в тот самый первый день. Ты станешь другой. Но он выживет».

— Другой, но живой?

«Да».

Заряна замерла на секунду. Её ладони всё ещё лежали на моей спине, пропитанные кровью. Посмотрела на моё лицо — бледное, серое, с запёкшейся кровью в уголках губ, с тёмными кругами под глазами. На мои крылья — сломанные, разорванные, бесполезные, кость правого торчит под неестественным углом. На мои руки — когтистые, хитиновые, светящиеся тусклым голубым, который угасал вместе с жизнью.

Потом закрыла глаза.

— Я согласна.

«Ты уверена? Ты не вернёшь эти воспоминания. Даже если выживете. Даже если найдёте Корону. Память не восстановить. Только создать новую».

— Он не должен умереть, — сказала она твёрдо. — Не сейчас. Не после всего, что мы прошли. Не после того, как он пришёл за мной в самое сердце ордена. Я не позволю.

«Тогда шепчи. Не останавливайся. Вспоминай самое дорогое и отдавай».

Заряна склонилась ниже. Её лоб коснулся моего затылка, седые пряди упали на лицо. Ладони снова прижались к ране, но на этот раз сильнее, почти вдавились в разорванную плоть. Шёпот изменился — стал глубже, древнее, будто из неё выходила не магия, а сама жизнь. Слова были неразборчивы, но я чувствовал их вес. Каждый слог давил на грудь, на виски, на затылок, проникал в кровь, в кости, в память.

А потом я увидел.

Не глазами — сознанием. Картинки всплывали перед внутренним взором, яркие, цветные, живые, пахнущие, звучащие. Они входили в меня, как чужие эхо, но не чужие — теперь мои. Заряна отдавала их мне.

*Лес. Поляна, залитая солнцем. Пахнет разнотравьем — чабрецом, полынью, мятой. Бабочки летают над цветами, шмели гудят. Заряна — молодая, лет пятнадцати, с русыми волосами, заплетёнными в косу, — сидит на пне. Рядом наставница — высокая седая женщина с добрыми морщинами вокруг глаз.

«Чувствуешь?» — наставница берёт её руку, ведёт пальцем по длинному шраму на своей ладони. «Каждая рана хранит память. Холод металла. Боль. А потом тепло, когда заживает. Всё тело — это память. Когда человек болен — он забывает, каким был здоровым. Твоя задача — напомнить ему. Не словами. Шёпотом».

Заряна закрывает глаза. Сначала ничего. Потом слабые образы: лезвие, кровь, слёзы. И тепло — разливающееся по пальцам, по ладони, по руке, поднимающееся выше, к сердцу. Она начинает шептать первые слова — неуверенно, с запинками. Наставница улыбается, гладит её по голове.

Картинка растаяла, как утренний туман. Я почувствовал, как что-то тёплое перетекает из её пальцев в мою спину. Затыкает пробоины в эфирных каналах, сращивает разорванные мышцы, стягивает кожу. Боль уходила волнами.

Волосы Заряны — ещё минуту назад тёмные, с редкой сединой у висков, — побелели на глазах. Прядь за прядью, будто кто-то вылил на них серебряную краску. Кожа истончилась, под глазами залегли синие тени, щёки ввалились, губы побледнели, стали почти прозрачными.

Она становилась старше. Бледнее. Прозрачнее. Будто уходила в тень, оставляя после себя только свет.

Но не останавливалась.

*Зимний вечер. Круг ведьм. Десятки женщин в тёплых платках, сидят у огромного костра, поют. Голоса сливаются в многоголосье. Пламя поднимается выше человеческого роста, отбрасывает пляшущие тени на снег. Заряна уже не девочка — молодая женщина, с уверенными руками. Держит в руках маленький узелок с травами.

«Теперь ты ведьма, — говорит наставница. — Не просто лечишь — хранишь память. Чужую боль делаешь своей. Это тяжело. Но кто-то должен».

Заряна кивает, сжимает узелок.

Потом — Разрыв. Крики, огонь, эфирные взрывы. Наставница падает, закрывая собой Заряну. Кровь на виске. Заряна кричит, но звука нет.

Я почувствовал, как ещё одна нить перетекла из неё в меня. Позвоночник обожгло холодом — один эфирный канал восстановился, нить за нитью, клетка за клеткой. Спина перестала гореть. Кровь остановилась.

Заряна покачнулась, но удержалась. Её лицо стало белым, как бумага, губы синими, руки тряслись крупной дрожью.

— Ещё немного, — прошептала она одними губами, не открывая глаз.

«Остановись, — сказала Морана. — Ты отдала уже слишком много. Ещё одно воспоминание — и ты не вспомнишь даже своего имени. Ты станешь пустой. Как старая цистерна, из которой выкачали всё до дна».

— Он будет жить, — ответила Заряна. — Это главное. Без него я и с памятью не выживу. А с ним — даже пустая, смогу начать заново. Он подарит мне новые воспоминания.

«Ты уверена?»

— Я никогда не была так уверена.

Она закрыла глаза. Шёпот стал тише, но отчётливее. Я слышал не слова — образы. Каждый из них выходил из неё, как последний вздох, перетекал в меня, заполнял пустоту, которую оставили мои собственные стёртые воспоминания.

*Первый поцелуй. Мальчик с ржавыми веснушками на щеках, в клетчатой рубашке, застенчиво улыбается. Запах дождя и мокрой листвы. Скамейка в старом парке, чугунные спинки, крашенные зелёной краской. Он наклоняется, она закрывает глаза. Губы сухие, но тёплые. Сердце колотится. Имя его — Саша? Серёжа? Она забыла потом, но чувство осталось. Тепло. Робость. Счастье.

Всё уходило из неё. Саша, Серёжа — кто он был, уже не важно. Запах дождя, вкус его губ, шорох листьев под ногами — всё это втекало в меня, а из неё исчезало навсегда.

Моё тело дёрнулось. Рёбра хрустнули, вставая на место — больно, отрывисто, как удар кузнечного молота. Я почувствовал, как срастаются треснувшие кости, как мышцы обвивают их. Позвоночник обожгло холодом — последний эфирный канал восстановился.

*ЗДОРОВЬЕ: 28/400 — стабильное, тяжёлое*

Я открыл глаза.

Надо мной склонилась чужая женщина. Белые, как снег, волосы, разметавшиеся по плечам, на концах посечённые, безжизненные. Бледное, почти прозрачное лицо — с синими венами под тонкой кожей, с запавшими висками, с тёмными кругами. Щёки ввалились, губы побелели, потрескались. Только глаза — те же, золотые искры в глубине — потускневшие, усталые, но живые. Единственное, что осталось от прежней Заряны.

— Ты жива, — прошептала она.

— Заряна? — прохрипел я.

Она слабо улыбнулась. Уголки губ дрогнули — та самая улыбка, которую я запомнил.

— Я в порядке, — сказала она.

Голос был тихим, надорванным, как у старой женщины. Она откинулась на спину, упала на камни. Руки безвольно легли на землю — тонкие, с длинными пальцами, которые больше не светились эфирным светом.

Я приподнялся на локтях. Спина горела огнём, но боль ушла — осталась тупая, ноющая пустота. Правое крыло срослось криво — кость торчала под неестественным углом, перепонка стянулась грубым багровым шрамом.

— Зачем ты это сделала?

Она не ответила сразу. Смотрела в небо — серое, низкое, без звёзд. Ветер трепал её белые волосы, разбрасывал их по камням.

— Ты нужен мне живым, — сказала наконец. — Без тебя я не выберусь. Не только отсюда — из себя. Я столько раз теряла, что думала — следующая потеря сломает меня окончательно. Наставницу. Сестёр. Дом. А потом появился ты. Ты — такой же потерянный, как я. Ты тоже ничего не помнишь. Но ты идёшь вперёд. Ты вернулся за мной, когда мог уйти. И я поняла — ты единственное, что у меня осталось.

— Теперь ты...

— Седая, — она дотронулась до волос, посмотрела на прядь. — Да. Вся сила ушла. Многие воспоминания — тоже. Я не помню, как звали того мальчика из первого поцелуя. Не помню, какой была наставница в молодости. Не помню, как пахли цветы на поляне, где я училась. Но это не страшно. Я и так уже не была молодой.

— Ты отдала почти всё.

— Не всё, — она сжала мою руку. Пальцы холодные, тонкие, но цепкие. — Главное осталось. Я помню, кто я. И ради кого.

Эри подошёл, лизнул её щёку. Потом лёг на грудь, свернулся клубком, замурлыкал. Глубоко, громко, настойчиво — вибрация разливалась по её телу, успокаивала, согревала.

Я сел, закашлялся. В груди саднило, но дышать стало легче — воздух входил в лёгкие полной грудью.