Эхо Велеса. «Арка вторая — Платок последней надежды»

Глава 1. Тень на Байкале

Байкал просыпался медленно. Из трещин во льду поднимался голубоватый пар — эфирное дыхание глубин — и стелился по берегу, окутывая коряги, валуны и редкие кусты жёсткой травы, которая росла прямо из-под снега. Воздух был морозным, влажным, с привкусом соли, водорослей и чего-то древнего, что спало на дне тысячелетиями. Изба Ведогони стояла на отшибе, притулившись к скале, и из трубы тянулся тонкий сизый дым, который таял в утреннем небе, не оставляя следа.

Артём сидел на крыльце, согнувшись над мотком бечевы. Пальцы-когти двигались привычно, затягивая узлы с тем усилием, которое въелось в мышцы ещё в детстве, когда отец учил его чинить сети. Хитин на суставах скрипел при каждом микродвижении, и этот скрип был единственным звуком, кроме редкого потрескивания льда и далёкого крика чайки. Он заплетал рыбацкие узлы — те, что когда-то показал ему старый Кость, — и думал о том, как странно: руки помнят то, что голова уже забыла. Отец не учил его рыбачить, но Кость научил. Костя больше нет. А руки помнят.

Рядом, на ступеньке, сидел Эри и следил за каждым движением хозяина. Котёнок вырос за последние месяцы, стал мускулистым, с широкой грудью и рыжей шерстью, которая топорщилась на загривке при малейшем сквозняке. На боку белел рубец — длинный, неровный, след кукольной стрелы, которая едва не убила его в книге 4. Эри больше не мог увеличиваться целиком — только выпускать когти на передних лапах или увеличивать голову, когда чувствовал опасность. Но и этого хватало. Сейчас он просто сидел и смотрел, как его человек плетёт сеть, и изредка чихал, когда ветер приносил запах рыбы.

Артём отложил моток, расправил плечи. Крылья за спиной — те самые, новые, серебристые, которые он получил в испытании Велеса, — ещё не привыкли к спокойной жизни. Они дрожали от каждого порыва ветра, ловили запахи, тянулись к свету. Он сложил их плотнее, чтобы не мешали, и посмотрел на озеро. Байкал был спокоен. Слишком спокоен.

Из избы донёсся звонкий крик — Велеса проснулась. Артём улыбнулся, хотя внутри что-то кольнуло. Этот звук — требовательный, громкий, живой — стал для него важнее любого эха, любой украденной памяти. Он встал, отряхнул снег с куртки и вошёл в дом.

Внутри пахло сушёными травами, дымом и тёплым молоком. Заряна стояла у колыбели, поправляя одеяло. Её белые волосы, отросшие до лопаток, были распущены, и в утреннем свете они казались не серебряными, а почти прозрачными, как лёд на Байкале. Она выглядела уставшей, но спокойной — той усталостью, которая приходит, когда тело наконец-то начинает восстанавливаться после родов. Ведогоня поила её отварами из корня живой силы, и физические силы вернулись, но магия... магия ещё молчала.

— Она уже пытается ползать, — сказала Заряна, не оборачиваясь. — Ведогоня говорит, что она растёт быстрее других детей. Потому что её эхо чистое. Как родниковая вода.

— Потому что она — наша, — ответил Артём, подходя к колыбели.

Велеса сидела на руках у матери и, увидев отца, загукала, потянув к нему пухлые ручки. Ей было почти семь месяцев — на месяц больше, чем в черновике, потому что Артём хотел дать Заряне время на восстановление. Девочка была крепкой, с белыми, почти прозрачными волосами, которые топорщились в разные стороны, и серыми глазами с золотыми искрами на дне — теми самыми, что у матери. Она улыбнулась. Новой улыбкой, не той, что он запомнил после родов — ту он ещё не потерял, но уже начал бояться, что потеряет. Он взял её на руки, прижал к груди. Она пахла молоком и сном.

— Она уже пытается говорить, — сказала Заряна, присаживаясь на лавку. — Не слова, но звуки. «Ма-ма», «ба-ба». Она тянется к тебе, когда ты входишь.

— Она знает, кто я, — ответил Артём, гладя дочь по голове. — Она чувствует.

Велеса ухватила его за палец и сунула в рот. Он улыбнулся, но улыбка вышла тревожной. Последние несколько дней он не мог отделаться от ощущения, что что-то надвигается. Не звук, не запах — холодок в затылке, тот самый, от которого он уже привык вздрагивать. Морана молчала, но её присутствие не исчезало. Она ждала. Всегда ждала.

В дверь постучали. Рыбак с обветренным лицом, запыхавшийся, с инеем на бровях, стоял на пороге. Он держал в руках шапку и мял её, не решаясь войти.

— Вор, — сказал он хрипло. — С севера пришли пустые люди. Они не помнят своих имён, не узнают родных. Они сидят на дороге и смотрят в одну точку. Мы не знаем, что с ними делать.

Артём замер. Велеса завозилась у него на руках, почувствовав напряжение. Он передал её Заряне, закрыл дверь, прислонился к косяку.

— Сколько их?

— Пятеро. Мужчины, женщины, один ребёнок. Они не говорят, не едят, не пьют. Просто сидят.

— Они живы?

— Живы. Но не здесь. Их глаза пустые, вор. Как у кукол, только без фарфора.

Артём сжал кулаки. Когти впились в ладони, проткнули хитин — выступила кровь. Он не почувствовал боли, только холод, который поднимался откуда-то изнутри.

— Я приду. Скажи рыбакам, чтобы не трогали их. Пусть только смотрят.

Рыбак ушёл. Артём повернулся к Заряне. Она смотрела на него с тревогой, прижимая Велесу к груди. Девочка успокоилась, но смотрела на отца настороженно, будто тоже чувствовала неладное.

— Что-то идёт, — сказала Заряна. — Я чувствую. Не магией — телом. Кожа покалывает, когда я думаю о севере. Ведогоня знает, но молчит.

— Она всегда молчит, когда дело серьёзное. — Артём подошёл к окну, выглянул на улицу. На горизонте, там, где небо сходилось со льдом, виднелась тёмная полоса. Не туча — тень. Она пульсировала, как живое сердце.

Ночью Артём не спал. Он вышел на крыльцо, сжал в кармане отцовскую гайку. Холодная, ржавая, с прогоревшей резьбой. Он поднёс её к уху — тишина. Только скрежет металла о хитин. Когда-то она грела. Он помнил это, хотя тепло уже стёрлось. Осталось только знание: было.

Он уснул прямо на крыльце, прислонившись к стене, и ему приснился кошмар.

Он шёл по северной деревне. Дома стояли тёмные, из труб не шёл дым, хотя мороз был лютым. На завалинках сидели люди — с открытыми глазами и приоткрытыми ртами, как механические куклы, у которых оборвали нити. Артём подошёл к женщине с ребёнком на коленях. Спросил, как её зовут. Она повернулась к нему с пустым лицом и прошептала: «Не знаю. Где мой сын?» Ребёнок тоже смотрел в пустоту, его пальцы не двигались. И тогда Артём увидел тень — она ползла по земле, как чёрная смола, заполняя трещины, поднимаясь по стенам, стирая лица, превращая людей в фарфор. Там, где она проходила, лица становились гладкими, как яйцо, глаза стекленели. Тень росла, в ней не было лица — только форма, только отсутствие. Она коснулась его ног, и он почувствовал, как память уходит, вытекает из него холодным ручьём. Он пытался кричать, но не мог. И вдруг услышал голос: «Папа, возвращайся». Он обернулся — в конце улицы стояла девочка с белыми волосами, в длинной рубашке, и улыбалась. Он рванул к ней, но тень сомкнулась вокруг него.

Он проснулся в холодном поту. Эри сидел на его груди и требовательно мяукал. Рассвет только начинался — небо на востоке розовело, но тучи были низкими, тяжёлыми. Артём зашёл в избу, где Заряна уже не спала. Она сидела у колыбели, прижимая Велесу к груди. Девочка смотрела на мать, и её глаза были ясными, без страха.

— Мне снился Чернобог, — сказал он. — Тень, которая стирает память. Он уже пришёл на север. Пустые люди — это его работа.

— Ведогоня говорила, — ответила Заряна, не поднимая глаз. — Только Корона Велеса может запечатать его. Она на Урале, в эфирном колодце. Я слышала об этом от ведьм, ещё когда была в кругу. Корона — единственное, что может остановить то, что стирает память.

— Я знаю. Но я не могу оставить вас. Она ещё маленькая. Если я уйду...

— Если Чернобог дойдёт сюда, она умрёт первой, — сказала Заряна, и голос её дрогнул. — Не от холода, не от голода. Он выпьет её эхо, и она станет пустой. Ты должен идти, Артём. Я не хочу, чтобы ты шёл. Но если ты не пойдёшь, мы все умрём. Иди. Вернись. Обещай.

Она посмотрела ему в глаза. В её взгляде была такая боль и такая любовь, что он не мог выдержать. Он опустился на колени, взял её руки в свои. Пальцы холодные, тонкие, с обломанными ногтями.

— Я обещаю, — сказал он. — Я вернусь. Но я не могу оставить тебя одну. Возьми Эри. Он защитит вас.

— Эри пойдёт с тобой, — ответила она. — Он — твоя тень. Без него ты слабее. А здесь Ведогоня, рыбаки, обереги. Мы справимся.

В этот момент в дверь постучали. На пороге стояла молодая женщина в дорожном плаще, покрытом инеем. На груди — серебряный амулет с быком, рога которого упирались в круг. Она была высокой, стройной, с тёмными волосами, заплетёнными в косу, и глазами цвета старого янтаря. Снег таял на её ресницах, но она не дрожала.

— Я Весна, — сказала она. — Вестница Велеса. Последняя из тех, кто помнит, где хранится Корона. Чернобог уже уничтожил три деревни. Он движется на юг. Корона нужна сейчас.

Артём посмотрел на неё, потом на Заряну, потом на Велесу, которая гукала в колыбели, не понимая, что происходит.

— Я не могу, — выдавил он. — У меня дочь.

— Если ты не пойдёшь, она будет сидеть с пустыми глазами, как те люди, — ответила Весна. Её голос был ровным, без жестокости, но в нём была такая уверенность, что Артём почувствовал, как его решимость рушится. — Ты потерял достаточно, чтобы знать, что пустота хуже смерти. Я видела твоё эхо, вор. Ты уже заплатил за силу. Теперь ты должен использовать её.

Заряна встала между ними. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Дай ему время до заката, — сказала она Весне. — Он должен попрощаться. И собраться.

Весна кивнула и ушла ждать на берег, не оглянувшись.

День прошёл в мучительных сборах. Артём точил кинжал — лезвие блестело в тусклом свете, отражая его лицо, измученное, с тёмными кругами под глазами. Он проверял крылья, расправлял их, складывал, снова расправлял — они дрожали от напряжения, будто тоже не хотели уходить. Собирал мешок с сухарями, вяленой рыбой, оберегами, которые Заряна сплела за ночь. Он не смотрел на неё, потому что боялся увидеть в её глазах то, что заставит его передумать.

Эри прыгал вокруг, нервно вилял хвостом, иногда подбегал к Велесе, нюхал её, облизывал ручку. Котёнок тоже чувствовал — что-то меняется. Он не хотел уходить, но знал, что должен.

Заряна сидела у колыбели, гладила Велесу по голове и что-то шептала — древние слова оберега, которые Ведогоня учила её ещё в молодости. Её пальцы двигались быстро, завязывая узелки на маленьком кожаным мешочке, который она потом повесит на шею дочери. Оберег из её волос и волос Артёма, с полынью и зверобоем, — чтобы ни один вор эха не посмел тронуть девочку.

— Ты боишься, — сказала Заряна, когда он затягивал последний узел на мешке.

— Да, — ответил он, не поворачиваясь. — Боюсь, что не вернусь. Боюсь, что Корона сломает меня. Боюсь, что она заберёт последнее, что у меня есть.

— Что у тебя есть?

— Вы. И память о вас. А если я забуду её первую улыбку? Или твой голос? Что тогда?

— Тогда я буду помнить за двоих, — сказала Заряна. — Иди. Ты нужен ей. И мне.

Вечером он подошёл к колыбели. Велеса уже не спала, она смотрела на него и улыбалась — той самой улыбкой, которую он так боялся потерять. Он взял её на руки, прижал к груди, чувствуя, как бьётся её маленькое сердце.

— Я вернусь, — прошептал он. — Я не знаю, сколько это займёт, но я вернусь. Ты будешь ждать меня, маленькая? Ты будешь помнить меня?

Она не ответила, только сжала его палец — крепко, как всегда. Он поцеловал её в лоб, положил обратно, и Эри тут же запрыгнул к ней, свернулся у ног, защищая её сон.

На крыльце стояла Заряна. Артём обнял её, чувствуя, как дрожат её плечи под его руками.

— Не оглядывайся, — сказала она. — Иди.

Он шагнул вниз по ступенькам. Снег скрипел под ногами. Весна ждала на льду, закутанная в плащ, её амулет слабо светился в сумерках. На горизонте чёрная туча пульсировала, как живое сердце.

— Мы успеем, — сказала Весна. — Если не останавливаться.

Артём сжал гайку в кармане. Она была холодна. Но он знал, что тепло, которое согревало его, было не в металле. Оно было там, в избе, в колыбели, в улыбке его дочери.

Он оглянулся в последний раз. Заряна стояла на крыльце с Велесой на руках. Девочка махала ручкой, не понимая, что отец уходит. Артём улыбнулся ей, хотя она не могла его видеть, и пошёл вперёд, в темноту, навстречу чёрной туче.

Сзади, на льду, мелькнули тени — имперские разведчики. Ковалёв уже следил за ними. Но Артём не обернулся. Он знал: то, что он оставил позади, стоило того, чтобы бороться.

Гайка в кармане была холодна. Но он знал, что тепло его сердца, бьющегося ради дочери, согреет его в любом холоде. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.