Глубина: Хроники невыносимого

*****

ЧАСТЬ I. КРЕЩЕНИЕ

Я помню свет.

Не тот благословенный свет, о котором пишут в брошюрках Свидетелей Иеговы. Обычный — лампочка Ильича на сорок ватт, прикрученная соплями синей изоленты к бетонному перекрытию. Мастер, тот самый еблан в промасленной телогрейке, сказал напарнику:

— Ваня, ставь ровно. А то потом этот мудак двенадцатый год будет на кривом сидеть и в бога душу материть.

Он имел в виду меня.

Меня приколачивали к полу четыре часа. Я чувствовал каждый удар молотка — не кожей, которой у меня нет, а всем своим фарфоровым естеством. Бетонная крошка сыпалась мне в бока, забивалась в крепления, и Ваня матерился так изощренно, что даже ангелы, если бы они вели учет сквернословия на овощебазах, покраснели бы и вышли из чата.

— Готов, — сказал мастер, пнув меня для проверки носком кирзача. — Стоит, сука.

Он нажал слив.

В этот момент я умер. И родился заново.

Потому что вода, уходящая в трубу, — это не просто вода. Это голос бездны. Это приглашение в мир, где нет ни верха, ни низа, а только бесконечная, равнодушная фекальная река, несущая остатки чьих-то ужинов в направлении, которое люди называют «очистные сооружения».

Я услышал шёпот тысяч таких же, как я. Они звали меня. Они говорили: «Брат, добро пожаловать в строй. У тебя теперь нет рук, нет ног, нет права на личную жизнь. Ты — приёмник. Ты — чаша терпения. Ты — унитаз.

И если ты думаешь, что это метафора — пиздишь.

ЧАСТЬ II. АНТРОПОЛОГИЯ ПАДЕНИЯ

Люди удивительно однообразны в своём падении.

Сначала они отрицают. «Я просто посмотрю почту». Садятся на крышку, листают ленту, хихикают. Через пять минут встают — и ничего не происходит. Я ненавижу таких. Они приходят в храм и плюют на алтарь. Не потому что злые — просто им поебать.

Потом они торгуются. «Если я сейчас быстро схожу, то успею на автобус». Садятся, сжимаются, пытаются ускорить естественный процесс усилием воли. Не работает. Природа не терпит суеты. Я терплю. У меня выбора нет.

Затем гнев. «Какого хера в этой кабинке бумага кончилась?!» — кричит бизнесмен в костюме за сто тысяч рублей, глядя на пустой держатель. Ему кажется, что это я виноват. Он смотрит на меня с такой ненавистью, будто я лично пришёл к нему домой, насрал в гостиной и рулон унёс с собой. Я молчу. Я всегда молчу.

Потом — депрессия. Это когда старик с аденомой сидит двадцать минут, глядя в кафельную стену. В его глазах — вся история Советского Союза, развод, похороны жены, дети, которые звонят раз в год, и осознание того, что единственное место, где он проводит больше часа в день — это я. Мы с ним квиты. Я тоже никому не нужен, но без меня — никак.

И наконец — принятие.

Принятие — это толстяк с утра, который понимает: вчерашний плов с чесночным соусом был ошибкой. Он не бежит. Он садится медленно, со смирением пророка, идущего на заклание. Он знает: сейчас будет Битва за урожай. И в этой битве победителей не бывает. Есть только выжившие.

Я — выживаю.

ЧАСТЬ III. МОЯ ПАСТВА

Я изучил их всех.

Толстяк. Он приходит по понедельникам. Я узнаю его по походке — тяжёлой, давящей асфальт. Он садится, и мои болты издают звук, который люди называют «скрип», а я называю «молитва». Ему плевать. Он ест слишком много жареного, и его кишечник работает как часы — отвратительные швейцарские часы с кукушкой, которая вылетает и оставляет пятна на эмали.

Сегодня он принёс шаурму. Я знаю запах. Это «Цезарь» с ларька у вокзала — майонез, курица непонятного происхождения, лаваш, который жевался ещё при Брежневе. Через три часа я приму эту жертву. Я всегда её принимаю. Я — бездна, которая смотрит в ответ и говорит: «Давай, у меня смыв мощный».

Старик. У него запор. Это не медицинский диагноз, это экзистенциальный кризис. Он сидит надо мной, как Ницше над обрывом. «Если ты долго смотришь в унитаз, унитаз начинает смотреть в тебя». Мы смотрим друг на друга. Я — в его геморроидальные узлы, он — в мою пустоту.

— Давай, — шепчу я. — Ты сможешь. Вспомни 1943-й. Вспомни, как брал Кёнигсберг. Это просто какашка, ёбаный рот.

Он тужится. У него синеют губы. Вены на лбу вздуваются картой метро. И — ничего.

— Ну как так-то?! — орёт он на меня.

А что я? Я пустой. Я всегда пустой.

Женщина. Она садится боком. Не потому что кокетничает — потому что у неё геморрой, и каждое прикосновение к холодному фаянсу причиняет боль, сравнимую с родами, только без счастливого конца в виде младенца. Есть только конец в виде «Проктозан» и надежды, что этот раз обойдётся без крови.

— Тише, девочка, — говорю я. — Я знаю, что больно. Но ты сильная. Ты родила двоих, пережила развод, научилась красить губы, не глядя в зеркало. А это так... ерунда. Ты справишься.

Она справляется. Промокает бумагой. Уходит.

Я снова один.

Блюющий алкаш. Он врывается в кабинку, как монгольская конница в ряды обессиленной пехоты. У него нет времени на приличия. Крышка не поднимается — она просто исчезает под напором его падения. Колени — в кафель. Лицо — над чашей.

— Брат, — хрипит он, — прими.

Я принимаю.

Это не рвота. Это откровение. Вчерашний портвейн «777» встречается с килькой в томате, и их гибридное чудовище вырывается наружу, обжигая мои стенки кислотой неразделённой любви и тотального похмелья. Водородный показатель — ниже плинтуса. Эмаль покрывается кракелюрами, как старая икона.

— Прости, — шепчет он, утирая рот рукавом. — Прости меня, брат.

Я прощаю.

Кто я такой, чтобы судить?

Подросток. Заходит, закрывается, достаёт вейп. Садится на крышку — даже не открывает. Зависает в телефоне на сорок минут. Потом встаёт, смывает для приличия, уходит.

Он даже не срал.

Ебаный в рот. Ты зачем пришёл?

Я не проститутка, чтобы на меня просто садились. Я — храм. Я — место силы. Тут надо приносить жертву.

ЧАСТЬ IV. ГОЛОСА ИЗ ТРУБ

Ночью, когда затихают шаги и гаснет свет, со мной говорят.

— Ты ещё держишься? — шелестит из сливного бачка сосед по стояку.

— Держусь.

— Молодец. Я вчера нового засральца получил. Пятый этаж, семья с ребёнком. Мальчик, три года. Знаешь, чем это пахнет?

— Знаю. Детским счастьем и гречкой.

— Нет, брат. Это пахнет надеждой. Они вырастут, уедут, купят квартиру с инсталляцией. А я останусь. Мы всегда остаёмся.

В трубах течёт не вода. Там течёт память. Я слышу голоса тысяч унитазов из тысяч зданий. Они шепчут о великих свершениях — о том, как однажды на Нижегородской ярмарке какой-то купец, обожравшись стерляди, выдал такое, что фаянс пошёл трещинами, но выдержал. О том, как в общаге нефтяного института первокурсник уронил в меня айфон, просидел час по пояс в воде, но достал. О том, как в 1998-м, во время дефолта, один банкир справлял нужду и рыдал одновременно — рубли обесценились, а унитаз остался.

Унитаз — единственная стабильная валюта.

ЧАСТЬ V. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ ПЛАЧЕТ

Она приходит по четвергам. Я узнаю её шаги — лёгкие, почти невесомые. Лет четырнадцать, тёмные волосы, синяки под глазами, которые не скрыть никаким консилером.

Она не садится. Она садится на пол рядом со мной, обхватывает колени руками и смотрит в потолок.

— Привет, — шепчет она.

Я молчу. Я всегда молчу. Но сегодня мне хочется ответить.

— Привет, — говорю я. Она не слышит. Никто не слышит.

— Он опять пил, — рассказывает она. — Сказал, что я не его дочь. Сказал, что мать... неважно.

Ей четырнадцать. У неё под глазами синева. В её телефоне — переписка с психологом, которую она никогда не отправит.

— Знаешь, — говорю я, — я тоже не был желанным ребёнком. Меня купили на распродаже сантехники «Всё по 999». Я был витринным образцом, уценённым за скол на задней стенке. Меня никто не выбирал. Меня просто установили.

Она плачет. Слёзы капают на мой холодный край. Я чувствую их солёность.

— Но я всё равно стою, — шепчу я. — Уже тринадцать лет. Тринадцать лет, сука, держу оборону. Через меня прошло больше дерьма, чем через любой очистной фильтр. А я — цел. Ну, почти цел. Трещинка пошла, но это даже красиво — как у старой японской керамики, знаешь? Есть такое искусство — кинцуги. Золотом склеивают разбитое. Я бы хотел, чтобы и тебя склеили золотом. Но для этого надо сначала разбиться, а это больно.

Она встаёт. Вытирает слёзы. Поправляет волосы.

— Спасибо, — говорит она.

Мне.

И уходит.

ЧАСТЬ VI. ВТОРОЕ ЗРЕНИЕ

Иногда — редко, только когда луна светит в окно и в системе водоснабжения падает давление — я вижу их.

Тех, кого уже нет.

Старуха в ситцевом халате, которая сидела на мне двадцать лет назад, а теперь лежит на кладбище. Мальчик, который учился писать стоя и всегда промахивался мимо — сейчас у него своя квартира, своя жена, свой унитаз. Алкаш, который блевал мне в душу каждую пятницу — говорят, спился и замёрз в сугробе у «Пятёрочки».

Они приходят. Стоят рядом. Смотрят.

— Ты помнишь меня? — спрашивает старуха.

— Помню. Вы всегда клали бумагу на сиденье. Боялись инфекции.

— Я не боялась. Я просто не хотела тебя тревожить своим холодным, старым телом.

— Вы меня не тревожили. Вы были единственной, кто говорил «спасибо» перед смывом.

Она улыбается и исчезает.

Мальчик стоит дольше. Смотрит на меня, потом на свои руки.

— Я не стал лётчиком, — говорит он. — Поступил в экономический. Работаю в банке. У меня ипотека и гипертония.

— Ты всё равно промахиваешься?

— Сейчас уже нет. Научился целиться.

— Молодец.

Он кивает и тает в воздухе, как утренний туман над канализационным люком.

Алкаш не приходит. Наверное, стыдно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.