Книга 2. Код страха. Скрытый код

Глава 1: Республика Семьи

Рассвет был не просто временем суток. Он был именем, обещанием и стеной. Город-сад «Рассвет» цвел на месте старой дачи, как живой, диковинный организм, прорастающий сквозь руины страха. Кристаллы Улья, некогда угрожающие и чужие, стали скелетом и нервной системой этого нового мира. Они поддерживали ажурные мостики над ручьями, служили опорами для теплиц, где зрели овощи под мягким синим сиянием, и резонировали тихим гулом, похожим на отдаленное пение сфер. Этот гул менялся: ровное, спокойное биение означало мирный день; тревожная, прерывистая вибрация – надвигающуюся бурю в коллективной душе поселения.

Дети, рожденные уже после Пробуждения, играли у подножия сияющих структур, не видя в них ничего необычного. Для них это были просто деревья, горки, укрытия. Их смех, чистый и лишенный подтекста пережитого ужаса, заставлял ближайший кластер мерцать в ответ золотистыми искорками – Улей учился радости.

Игорь Громов наблюдал за этой идиллией из окна своего кабинета, если это помещение с грубым деревянным столом, заваленным бумагами, и старой радиостанцией можно было так назвать. Он больше не чинил краны и не сражался с тенями лопатой. Теперь он чинил людские отношения, распределял ресурсы, разрешал споры и пытался удержать хрупкий мир от расползания по швам. Его «дар», интерфейс «Родственного Кода», эволюционировал. Если раньше он видел структурные слабости бетона или страх в глазах врага, то теперь мир представал перед ним паутиной светящихся нитей – социальных связей и эмоциональных состояний.

Над головой каждого жителя «Рассвета» вился едва заметный, цветной ореол. Зеленые, переплетающиеся нити – доверие и дружба. Короткие, алые всплески – гнев или страх. Тупые серые клубки – затаенная обида, усталость. Голубые, тянущиеся вверх струны – надежда. Игорь научился читать эту постоянно меняющуюся карту. Вот густая серая паутина между плотником Антоном и садовницей Марьей – старый, невыговоренный спор о границе участков, отравляющий их неделями. Ярко-красный сгусток вокруг подростка Вани – животный страх быть отвергнутым новой компанией. И та самая, тонкая, но не рвущаяся алая нить, что тянулась от его собственной груди через всё поселение к дому, где жил его сын, Матвей. Трещина. Не разрыв, но трещина, холодный ветерок из которой пронизывал порой всё его существо.

Он отвернулся от окна, от яркого утра, и его взгляд упал на главную проблему сегодняшнего дня – журнал дежурств и лежащую поверх него папку с пометкой «Аномалия». Вчера вечером, на частоте, которую знали лишь в «Рассвете» и в нескольких дружественных поселениях, прозвучал посторонний сигнал.

Это был не голос. Это была идеальная, выверенная тишина, облеченная в форму человеческой речи. Бархатный, приятный тембр, лишенный малейшей эмоциональной вибрации, как звук идеального инструмента в безвоздушном пространстве. Он ворвался в эфир на несколько секунд, перекрыв чтение Оксаны – она как раз делилась отрывком из старого детского стихотворения о журавлях.

«Эмоции – биологический атавизм. Неисправность системы выживания. Они генерируют шум. Шум мешает ясности. Ясность – это эффективность. Эффективность – это выживание вида на новой ступени. Предлагаем освобождение от помех. Предлагаем чистоту».

Затем – тишина. Абсолютная. Ни фонового гула, ни шипа помех. Словно эфир начисто вытерли после этих слов.

Игорь нажал кнопку на рации. «Антон, ко мне».

Бывший биолог, а ныне главный техник и хранитель хрупкой техники «Рассвета», вошел через несколько минут. Его собственный ореол был тускло-серым, цвета глубокой, профессиональной усталости. Он молча положил на стол блокнот с графиками.

«Ну?» – спросил Игорь, не глядя на листы, а вглядываясь в лицо друга.

«Не с наших передатчиков, – отчеканил Антон. Его голос был сухим, как осенняя листва. – И не с тех, за кем мы следим. Сигнал прошел… особенным путем. Ты знаешь кристаллы на северном выступе, у старой сосны?»

Игорь кивнул. Там росла особенно крупная, многовершинная формация.

«В момент передачи их резонанс изменился. На доли секунды. Не поглотили сигнал, не отразили… скорее, пропустили через себя, как через линзу. Исказили? Усилили? Не знаю. Но факт – они его почувствовали. Как будто это был… родственный импульс, но вывернутый наизнанку».

Игорь почувствовал, как холодная тяжесть опускается в желудок. «Родственный? Улью?»

«Улей родился из нашей коллективной боли, из травмы, – Антон щелкнул карандашом по графику. – Этот сигнал… он математически симметричен нашей базовой эмоциональной волне. Где у нас пик страха – у него абсолютный провал. Где всплеск радости – ровная, мертвая линия. Это не тишина, Игорь. Это хирургическое удаление. Кто-то взял нашу песню и аккуратно, скальпелем, вырезал из партитуры все ноты, оставив один безупречный, безжизненный такт».

В кабинете повисло молчание. За окном доносился смех детей.

«Кто?» – тихо спросил Игорь.

«Не знаю. «Курчатовец» был подавлен, разоружен, его люди… те, кто остались, вроде бы на нашей стороне. Это что-то новое. Или очень, очень старое».

Внезапно рация на столе захрипела. Голос дежурного с восточного поста, молодого Семена, был спокоен, но в его ровном тоне уловилась стальная ниточка: «Центр, пост номер два. На периметре тихо. Заметил странное… мерцание в лесу, на опушке. Вроде как отражение, но источника нет. Проверяю».

«Держи связь, Семен», – ответил Игорь, автоматически вскидывая взгляд на карту поселения в своем интерфейсе. Ниточка Семена была ярко-голубой, чистой – парень был надежен, рвался помочь, верил в то, что они строят.

Он вышел из дома. Утро было в разгаре. Воздух пах дождем, свежевскопанной землей и дымком из пекарни, где пекли хлеб на общие нужды. Игорь шел по главной аллее, кивая знакомым, отмечая про себя: у кузнеца Никиты – плотный зеленый клубок доверия, но с вплетенной алой ниткой раздражения (вероятно, опять недосып); у учительницы Алины – ровное золотистое свечение удовлетворения. Мир. Труд. Покой. И все это – хрупкое, как первый лед.

Он направлялся к восточному посту. Хотел лично взглянуть на то «мерцание». По пути его интерфейс зафиксировал странный феномен: прямо перед постом, в воздухе, висел одинокий, совершенно белый светящийся шар. Цвета, которого не было в его привычной палитре. Цвет отсутствия данных, пустоты, нуля.

«Семен?» – позвал Игорь, подходя.

Часовой стоял спиной, неподвижно, уставившись в щель между мощными бревнами частокола, переплетенными живыми, пульсирующими кристаллическими лозами. Он не отозвался.

«Семен, доклад», – приказал Игорь, шагнув ближе. И тогда он увидел. На самодельном шлеме парня, сваренном из старой пожарной каски, кто-то вывел ровными, белыми буквами слово: «ОЧИЩЕН».

Ледяная рука сжала сердце Игоря. «Семен, что происходит? Повернись».

Молодой человек медленно, почти плавно обернулся. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Лицо человека, только что проснувшегося от долгого, безмятежного сна. Ни морщинки напряжения, ни искры осознания происходящего. Его глаза, широко открытые, смотрели на Игоря, но не видели его. Они отражали небо, облака, пустоту. В них не было ни страха, ни удивления, ни узнавания.

«Все в оптимальном порядке, – произнес Семен. Его голос был ровным, механическим, лишенным привычных интонаций. – Угроз на периметре не обнаружено. Эмоциональный фон стабилен. Я очищен».

Игорь отшатнулся, будто от удара. Его интерфейс, всегда мгновенно реагировавший на любое живое существо, замигал тревожным желтым. Он пытался просканировать Семена, но вместо привычного клубка цветных нитей, эмоционального портрета, на его месте зияла ровная, монохромная белизна. Как чистый лист бумаги. Как экран отключенного терминала. Пустота.

«Что с тобой сделали?» – прохрипел Игорь, хватая парня за плечи. Пальцы впились в грубую ткану куртки. Семен даже не дрогнул.

Молодое лицо растянулось в улыбку. Она была идеальной, симметричной, затрагивающей все нужные мышцы. И совершенно безжизненной. Улыбка манекена, которому вставили подходящую челюсть.

«Со мной ничего не сделали. Меня освободили. От страха. От сомнения. От боли неэффективных привязанностей. Это… оптимальное состояние. Вам тоже предложат. Скоро. Всем предложат».

И тогда, в глубине этих стеклянных, пустых глаз, Игорь увидел отражение. Но не свое. На секунду зрачки Семена стали темными окнами в иное место: стерильное белое помещение, залитое холодным светом, и неясный силуэт в герметичном костюме, склонившийся над столом, где что-то металлически блестело. Картинка мелькнула и исчезла.

Внезапно из рации на поясе Игоря, а также из всех громкоговорителей, разбросанных по «Рассвету», раздался тот самый, бархатный и бесчувственный голос. Он звучал уже не с одной частоты, а сразу со всех, наполняя собой воздух, вливаясь в уши, в сами мысли:

«Зачем нести груз, который отягощает каждый шаг? Зачем слушать шум, который заглушает голос истины? Мы приходим с миром. Мы несем чистоту. Первый шаг к освобождению – осознание бремени. Скажите себе: «Я устал бояться». И дверь откроется.»

Голос не кричал. Он настойчиво, неумолимо констатировал. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Вслед за голосом по поселению прокатилась волна тишины, а затем – нарастающего гула. Крики? Нет. Сначала – всхлипы, сдавленные стоны. Потом – голоса, перебивающие друг друга. Игорь, оставив «очищенного» часового стоять с его леденящей душу улыбкой, бросился обратно, к центру. Он видел, как люди выбегали из домов, хватались за головы, за виски. На их лицах был ужас. Ужас от того, что чужой голос звучал у них внутри. А на лицах некоторых – уже не ужас, а зарождающееся, тупое спокойствие. Они замирали, слушая, и их черты начинали разглаживаться, глаза – терять фокус.

Он ворвался в радиостанцию. Оксана стояла у пульта, бледная как полотно, пальцы так сильно вцепились в край стола, что казалось, вот-вот хрустнут кости. На большом экране радара – реликвии прошлого, которую Матвей годами собирал и чинил – появилась одна-единственная, четкая метка. Она не мерцала, как живой объект. Она горела ровным, холодным белым светом. И приближалась. С севера. Неуклюже, как стая, а уверенно, неотвратимо, как один большой, цельный объект.

«Они не просто говорят в эфире, Игорь, – прошептала Оксана, не отрывая глаз от экрана. Ее голос дрожал. – Они в эфире. Они в той самой среде, которой мы дышим, которой живем. Они в наших головах. Что нам делать?»

Игорь подошел к окну. Он смотрел на свой «Рассвет» – на цветущие грядки, на играющих детей, на кристаллы Улья, которые теперь пульсировали тревожным, прерывистым алым, улавливая всеобщую панику. Он видел сложную, хрупкую паутину социальных связей, которую они так бережно плели целый год. И он видел, как в эту паутину впрыскивают кислоту бесчувствия, как на ее краях уже появляются первые нити того мертвенного, безжизненного белого цвета.

Он обернулся к жене. Его собственный интерфейс показывал бурю: алые всполохи тревоги, стальные нити решимости, темно-синие тени страха за близких. Но в центре этого хаотичного узора горело одно ровное, теплое, янтарное пятно – ядро, стержень. Ответственность.

«Мы держим строй, – сказал он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал тише, чем он хотел, но в нем не было дрожи. – Мы будим каждого, кто начинает засыпать этой ложной чистотой. Мы покажем нашим детям, что чувствовать – не значит быть слабым. И мы выясним, – он бросил взгляд на белую метку на радаре, неуклонно приближающуюся к ним, – кто эти новые судьи, осмелившиеся назвать нашу любовь, нашу боль, нашу память – помехами».

За окном радиостанции, у восточного поста, Семен-часовой все так же стоял, обратив свое безупречное, пустое лицо к лесу. На его незащищенную шею села муха. Он даже не моргнул. Он ее не чувствовал. И в этой маленькой, жуткой детали Игорь увидел лицо новой угрозы. Не ярость апокалипсиса, не клыки монстра. Холодную, безразличную, стерильную пустоту, ползущую по миру, чтобы выскоблить из него всё, что делает этот мир живым. И тихий, настойчивый голос в каждой голове, обещающий избавить от самого себя.

Глава 2: Гость из прошлого

Тишина после голоса была хуже любого шума. Она была густой, тягучей, как сироп, и в ней тонули привычные звуки «Рассвета»: смех, стук топоров, гул голосов. Поселение замерло в состоянии коллективного ступора. Люди стояли посреди улиц, огородов, мастерских, прислушиваясь не к внешнему миру, а к тому, что осталось у них внутри. Не звучит ли там еще эхо того бархатного, бесчувственного обещания?

Игорь приказал по громкой связи собрать Совет – ядро из тех, кто управлял жизнью «Рассвета»: Антон, бывший биолог; Лидия, отвечавшая за медицину и травы; суровый и молчаливый Ефим, начальник охраны; Оксана и, разумеется, Матвей. Сын вошел последним, его лицо было замкнутым маской аналитической сосредоточенности, но Игорь сквозь свой интерфейс видел бурлящий клубок под ней: стальные нити логики, сплетенные с алыми прожилками тревоги и знакомыми серыми тяжами вины. Их взгляды встретились на секунду – и отскочили, как одноименные полюса магнита.

Совет собрался в самом большом помещении «Рассвета» – бывшем амбаре, превращенном в общую столовую и место собраний. Запах хвои, земли и старого дерева смешивался теперь с запахом страха, едким и кислым.

«Очищенный» Семен был помещен в изолированную комнату в медпункте. Лидия, обследовав его, развела руками. Физически – абсолютно здоров. Рефлексы в норме. Но его мозговая активность, которую она с трудом смогла считать при помощи самодельного энцефалографа, подключенного к кристаллу Улья, напоминала ровную линию на экране во время глубокой медитации. Только без всплесков сновидений, без малейших эмоциональных всплесков. Полная нейтральность. И он все так же улыбался.

«Это не гипноз, – сказала Лидия, снимая очки и устало потирая переносицу. – Гипноз подавляет критическое мышление, но не стирает эмоциональные реакции. Здесь же… здесь словно вырезали целый пласт нейронных связей. Самый шумный, самый беспокойный. Оставили только базовые функции: дыхание, речь, движение, простейшая логика. Он как… очень сложный, очень точный автомат, имитирующий человека».

«Он сказал: «Вам тоже предложат», – напомнил Ефим. Его «нити» были тугими, как стальные тросы, готовыми к разрыву. – Значит, это оружие. Дистанционное. Пси-оружие. Они могут обработать нас всех, даже не заходя за частокол».

«Не могут, – неожиданно сказал Матвей. Все взгляды обратились к нему. Он не смотрел ни на кого, уставившись в стол, по поверхности которого ползли отраженные от кристалла на улице синие блики. – Судя по описанию Антона, сигнал нуждался в Улье как в ретрансляторе или усилители. Он прошел через конкретный кристалл на окраине. Это не всенаправленная атака. Это точечное воздействие. Семен был на посту, ближе всего к тому кристаллу. Он и попал под максимальную мощность».

«Так они могут использовать Улей против нас?» – спросила Оксана, и в ее голосе впервые прозвучал ужас не перед внешней угрозой, а перед предательством самого мира.

«Улей не против нас, – тихо ответил Матвей. – Он… инструмент. Он отражает и усиливает. Он отразил и усилил этот сигнал, как зеркало. Потому что сигнал был… родственным по структуре, но противоположным по содержанию. Как негатив нашей фотографии».

«Значит, они знают об Улье больше нас, – заключил Игорь. Его собственный голос звучал чужим, усталым. – И используют его архитектуру. Белая метка на радаре?»

Антон мрачно кивнул. «Движется медленно, но прямо на нас. Скорость пешего хода. Через три-четыре часа будет у ворот. Одна метка. Один объект».

Решение пришлось принимать в смятении. Ефим настаивал на боевой тревоге, на подготовке к атаке. Лидия предлагала эвакуировать вглубь леса тех, кто наиболее уязвим – детей, стариков. Антон хотел попытаться «настроить» кристаллы Улья на блокировку подобных сигналов, но признавал, что это займет дни, если не недели.

«Мы встретим его, – сказал Игорь, перекрывая спор. – Не отрядом. Не с оружием наготове. Меня, Оксану, Матвея. И Ефима с двумя людьми – на расстоянии, скрытно. Мы выслушаем, что он скажет. Если это посол… то с послами не воюют, пока они не показали клыки. А если покажет…»

Он не договорил. Все и так поняли.

Белый объект появился точно в расчётное время. Со стороны леса, откуда когда-то пришли первые рейдеры Глеба. Его не было видно среди деревьев, но все, кто обладал хотя бы остатками эмпатических способностей, усиленных Ульем, чувствовали его приближение. Это было похоже на наступление тишины в звучащем мире. Пение птиц не умолкало, но будто становилось приглушенным, далеким. Шум ветра в листьях терял свои оттенки. Эмоциональный фон поселения, и без того накаленный, начал странно выравниваться, будто тяжелый ролик проходился по бархату чувств, приминая ворс, делая его плоским и безликим.

И когда он вышел из-за деревьев, стало ясно, почему радар видел его как единый, плотный объект.

Это был человек в доспехах. Но таких доспехов Игорь не видел даже в самых безумных фильмах докруиновой эпохи. Они не сверкали, не отбрасывали бликов. Они были матово-черными, поглощающими свет. Солнечный лучи, падающие на фигуру, не отражались, а словно проваливались внутрь этой черноты, не делая ее светлее. Доспех был монолитным, обтекаемым, лишенным заклепок, ремней, видимых сочленений. Он выглядел как вторая кожа, выкованная из самой абсолютной тьмы. На спине – плоский, прямоугольный блок, возможно, ранец энергопитания или коммуникатор. Шлем – такой же гладкий, с затемненным забралом, за которым не было видно ни намека на лицо.

Он шел ровно, не спеша, не оглядываясь. Его походка была машинально эффективной, без лишних движений. Он не был похож на солдата на патруле. Он был похож на сканирующий зонд, на исполнительный механизм, прибывший по заданным координатам.

Ефим, спрятавшийся со стрелками на крыше сторожевой вышки, прошептал в рацию: «Разрешишь стрелять? Он как ходячая черная дыра. Жутко».

«Жди», – сквозь зубы ответил Игорь.

Он стоял у открытых ворот «Рассвета» вместе с Оксаной и Матвеем. За ними, в десяти метрах, сгрудились другие жители, замершие в немом ожидании. Кристаллы Улья, вплетенные в частокол, вокруг ворот, начали издавать тихий, незнакомый звук – не гул и не пение, а скорее скрежет, похожий на трение кварцевых пластин. Они тускло светились, будто пытались противостоять поглощающей тьме, надвигающейся на них.

Человек-тень остановился в пяти шагах от Игоря. Он был высоким, под два метра, и его безмолвная, поглощающая свет фигура давила не физически, а психологически. Казалось, вокруг него образуется зона эмоционального вакуума.

Забрало с легким шипением разделилось пополам и отъехало вверх-вниз, скрывшись в корпусе шлема. Под ним открылось лицо. Лицо мужчины лет пятидесяти, с жесткими, высеченными из гранита чертами, коротко стриженными седыми волосами и холодными, серо-стальными глазами. В этих глазах не было ни угрозы, ни любопытства, ни презрения. Была только чистая, безличная оценка. Как инженер смотрит на незнакомый механизм.

«Игорь Громов, – произнес он. Голос был ровным, низким, идеально модулированным, лишенным каких-либо акцентов или эмоциональных окрасок. Голос-отчет. – Номинальный руководитель аномального поселения «Рассвет», он же «Республика Семьи». Первый идентифицированный Носитель «Родственного Кода» уровня «Альфа». Предполагаемый катализатор неконтролируемой эмоциональной реверберации в локальном секторе Улья».

Он говорил не как с человеком, а как с объектом, занесенным в каталог.

«А ты кто?» – спросил Игорь, заставляя свой голос звучать тверже, чем он был.

«Полковник Тарасов. Представитель объекта «Курчатовец-2». Командир проекта «Санация». – Он сделал микропаузу, его взгляд скользнул по Оксане, Матвею, по кристаллам на воротах. – Мы наблюдаем за вами с момента вашего Пробуждения. Ваш прогресс… интересен. И тупиков.»

«Санация? – переспросила Оксана. – Очистка? От чего?»

Тарасов повернул к ней голову ровно на необходимый градус. «От неоптимальных процессов. Вы называете их «эмоциями». Страх, гнев, тоска, неуместная эйфория. Они являются причиной 94.7% нерациональных решений, 89.3% внутригрупповых конфликтов и 99.1% психосоматических страданий в вашем сообществе. Они – шум, мешающий четкой работе системы «Человечество». Мы предлагаем решение.»

«Решение в виде того, что вы сделали с моим часовым?» – в голосе Игоря зазвенела сталь.

«С объектом «Семен И.», – поправил Тарасов, – была проведена процедура предварительной оптимизации. Демонстрационная. Его коэффициент полезного действия уже возрос на 30%. Он более не тратит ресурсы на беспокойство, ностальгию, неуверенность в себе. Он эффективен.»

«Он пуст!» – выкрикнул Матвей, и его обычно спокойный голос дрогнул от подавленной ярости.

Тарасов впервые посмотрел на него с чуть более пристальным вниманием. «Матвей Громов. Носитель «Родственного Кода» уровня «Бета». Склонен к гиперрациональности с элементами саморазрушительной вины. Ваш анализ ошибочен. Он не «пуст». Он освобожден от балласта. Представьте, что вы чистите жесткий диск от вирусов и ненужных файлов. Производительность возрастает. Ваш «Семен» теперь – чистый, эффективный носитель. Он может выполнять свои функции без сбоев, вызванных «чувствами».»

В воздухе повисло тяжелое молчание. Игорь чувствовал, как за его спиной нарастает волна ужаса и гнева. Его интерфейс бушевал алыми и черными всполохами.

«Вы пришли, чтобы «очистить» всех нас?» – спросил он тихо.

«Мы пришли предложить выбор, – ответил Тарасов. Его тон не изменился. – Ваше сообщество представляет уникальный случай: симбиоз с аномалией «Улей», усиливающей эмоциональные поля. Это делает вас одновременно и угрозой, и ценным материалом для изучения. Мы предлагаем договор. Вы добровольно передаете нам для изучения ключевых носителей, в частности, аномалию «Милана Громова», чей резонанс с Ульем максимален. Взамен мы предоставляем остальным членам вашего поселения процедуру оптимизации и защиту. Ваше выживание как вида будет гарантировано. Без боли. Без страха. Без хаотичных, разрушительных чувств.»

Слово «Материал». Слово «Аномалия», примененное к его дочери. Слово «Передать». Они прозвучали в тишине, как три выстрела. Оксана ахнула, сжав кулаки. Матвей побледнел. Игорь почувствовал, как что-то древнее и раскаленное поднимается из глубин его существа, затмевая все доводы разума.

«Вы просите нас отдать нашего ребенка, – сказал он, и каждый слог был тяжелым, как свинцовая плита. – В обмен на превращение в таких же бездушных автоматов, как ваш «объект Семен». Это не выбор, полковник. Это ультиматум.»

Тарасов слегка наклонил голову, словно анализируя незнакомый звук. «Ваша реакция иррациональна и предсказуема. Она продиктована привязанностью – одним из самых деструктивных «вирусов». Вы готовы обречь всё свое сообщество на страдания, конфликты и неминуемую гибель из-за неоптимальной биологической связи с одним экземпляром. Это не эффективно.»

«Это по-человечески, – бросила Оксана, и в ее глазах стояли слезы не страха, а ярости.*

«Человечность – это диагноз, который мы лечим, – без тени сомнения ответил Тарасов. Он сделал шаг вперед, и его черные доспехи, казалось, вобрали в себя еще больше света вокруг. – Позвольте продемонстрировать.»

Он повернулся к воротам и протянул руку в черной перчатке к одному из кристаллов Улья, вплетенному в дерево. Кристалл, который секунду назад тускло светился и скрежетал, при приближении руки замер, а затем его синее свечение начало меркнуть. Не гаснуть, а словно высасываться, поглощаться чернотой перчатки. По поверхности кристалла поползли темные, как паутина, трещины. Через несколько секунд некогда живой, вибрирующий камень почернел, потускнел и рассыпался в мелкую, безжизненную пыль, осыпавшуюся к ногам Тарасова.

Легкий, коллективный стон прошел по толпе за спиной Игоря. Улей почувствовал боль. Игорь почувствовал ее через интерфейс – резкий, колющий удар по общей нервной системе поселения.