Белый медведь. Повесть

© Закир Ярани, 2021

ISBN 978-5-0055-7054-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Северный Кавказ. Поздний палеолит. Время максимума последнего оледенения

На дне глубокого скалистого ущелья, как раз на уровне пещеры круто поворачивающего на запад – в Большой Каменный каньон Реки-Матери, поблескивала мелкая, но шумная Крадущаяся речка. Остатки утреннего тумана сползали по серо-желтым скальным обрывам и выступам, из расщелин которых чернели кусты можжевельника, в узкую каменную теснину, где речка, сначала гулко прыгая с верхнего яруса своего русла белым водопадом, в своем бесконечном беге резко сворачивала налево – соответственно повороту ущелья, и затем, теряясь и падая среди нагромождений в незапамятное время свалившихся в ущелье огромных камней, спешила к своему слиянию с Рекой-Матерью.

Пока взрослые на входе в пещеру жарили в очаге на раскаленных плоских камнях рыбу, начиненную душистыми травами, и калили сосновое зерно, детям делать было нечего. Мышовка от скуки решил еще раз спуститься в ущелье к речке, куда с самого утра со всеми спускался умываться. Быстрым шагом он шел крутящейся между скалистыми уступами тропинкой, в местах, где нельзя было оступиться и улететь в ущелье, прыгая с камня на камень. Снизу из ущелья, где еще медленно клубился растворяющийся в теплеющем воздухе туман, все громче слышался ровный шум речки. Пестро-зеленые и серые ящерицы, выползавшие на скалы греться после ночного холода, при приближении мальчика скрывались обратно в щелях между камнями. Кое-где среди скал зелеными пучками росла трава, и пестрели редкие цветы, возле которых кружили летающие насекомые.

Вот, навстречу пахнуло сырым холодом, и вскоре Мышовка, сделав последний прыжок через выступавший из стены ущелья плоский серый камень, оказался на еще недостаточно прогретом дне ущелья. Речка, катившаяся по крупной округлой гальке, с бурливым воркованьем вытекала из блестящего в достававших досюда солнечных лучах разлива, поворачивала на громоздящиеся ниже по ущелью скалы и с плеском и клокотанием уходила в сторону выхода в Большой Каменный каньон. Огромная серо-желтая стена того виднелась на западе в сужающемся книзу просвете ущелья.

Мышовка, перепрыгивая через особенно крупные галечные камни, прошел вверх по течению речки к нескольким высоко вздымавшимся, лежа одна на другой, каменным глыбам, за которыми шумно плескал водопад. От водопада летела по воздуху как тяжелый холодный туман водяная взвесь, оседавшая на камнях и листьях растений, которые от этого все время блестели. По округлой гальке серого и белого цвета ползали насекомые-веснянки с длинными усиками и сложенными одно на другое крыльями. Мышовка подошел к нагромождению глыб у водопада, сначала посмотрел, а затем и полез, хватаясь за холодный и влажный камень, упираясь в глыбы коленками, наверх. Добравшись до самой верхней глыбы, он уселся на нее, чтобы отдышаться, и свесил вниз голые и босые ноги, с утра еще не запачкавшиеся пылью и землей. На стопах и голенях внизу тут и там виднелись бледные царапины и ссадины, в разное время полученные во время игр и неосторожного передвижения среди скал и кустов. Доходящая до середины ляжек набедренная повязка, плетеная из мягких, но прочных трав, была перетянута над бедрами пояском из перевитых тонких жил оленя, пропущенным вдоль ее верхнего края через более крупные ячейки в травяной материи. В поясок были вплетены тонко вырезанные в виде небольших разветвленных листков куски оленьей же кожи: ими украшали только детские пояски. Всякий раз как род переселялся с приближением лета от Великой Равнины в пещеру, каждому ребенку его мать или сама Куланиха вплетали в поясок по одному такому новому листочку. Первый такой листок на еще тонком младенческом поясе ребенку дарили в первое после его рождения переселение с Равнины. По мере того как ребенок рос и надевал все более толстые пояски, кожаные листочки, которые ему дарились ранее, переплетались со старого пояса в новый. Так, у Мышовки на поясе было уже десять листков, то есть, уже десять раз в своей жизни он путешествовал с родом от Великой Равнины сюда – в летнюю Большую пещеру в начале крутых гор. Самым старшим из мальчиков рода, кто носил детский пояс, был Коростель – на его поясе было уже тринадцать листков. Когда он сможет убить броском копья оленя, не приближаясь к тому, он будет признан взрослым, и наденет взрослый пояс – без листков, но красиво расшитый разноцветными узорами. Но пока ему не разрешали самому добывать оленей. Горностай был еще очень молодой, но детский пояс уже не носил, потому что во время этой зимовки у Равнины смог сам убить оленя, подкравшись к тому и бросив копье. Он родился, как говорили, через два переселения с Равнины в горы и обратно после Коростеля. Значит, Мышовке еще надо раз пять переселиться туда и обратно, пока он сможет сам добыть оленя и станет взрослым. И тогда ему надо будет во время праздников всего племени выбирать себе жену из других родов, с которой он станет жить в ее общине. А когда признать взрослой девочку и забрать у нее детский пояс, решала Куланиха, если видела, что девочка уже сильная и хорошо умеет заниматься всеми делами. После этого девочка могла на племенных праздниках знакомиться с юношами из других родов, чтобы понравившегося выбрать своим мужем и привести жить к ним – детям Серны.

Передохнув, сидя на верхней глыбе, Мышовка осторожно встал на ней, стараясь не оступиться и не сыграть вниз на камни. Одернул на себе оленью курточку с узорами из пришитых к ней разноцветных надкрылий жуков и плетеных нитей, затем, балансируя на узком и неровном куске скалы, развел руки в стороны. Он теперь стоял на самом верху нагромождения камней, внизу светлели галька и песок, а впереди речка выбегала по скальному ложу верхнего яруса ущелья, обрушивалась вниз водопадом – белой шевелящейся полосой, и разбивалась о торчащий навстречу утес, брызгами падая в бесконечно волнующийся разлив. К прозрачным и холодным волнам того время от времени слетали птички, зачерпывали воду клювами и торопливо улетали. Мышовка привычно проговорил нараспев, как делали дети и в особых случаях взрослые, удачно забравшись на какую-нибудь высоту:

– Велик Творец, раскинувший Землю и поднявший на ней холмы и горы!..

Присмотрев, что видно сейчас вокруг него, Мышовка добавил:

– И ведущий речку по ущелью, бросающий ее со скалы водопадом, и положивший большие камни, на которых я стою! Только по словам Творца все делается во Вселенной! Только Творец достоин возвеличивания! И это правда!

Затем Мышовка сначала снова осторожно сел на верхнем камне, а потом, плотно ухватившись за влажную скалу руками, стал слезать вниз, нащупывая стопами, куда можно встать и упереться, чтобы не упасть. Спускаться с таких крутых камней было даже труднее, чем лезть на них, хотя и сил затрачивалось меньше. Наконец, он спрыгнул на приречный песок и снова одернул несколько задравшуюся во время спуска курточку. Водопад шумел рядом и обдавал Мышовку холодным и сырым дыханием водной взвеси. Тут в стороне тропинки, поднимавшейся среди скалистых выступов к пещере, он заметил движение. В ином месте он бы забеспокоился: вдруг к речке идет опасный зверь. Но со стороны пещеры никто, кроме своих сородичей, прийти не мог. Качнулись зеленые ветви крушины, растущей у начала подъема из ущелья, и из-за них вышла в своей курточке с узором из висящих светлых нитей на груди Тритонка. Она была чуть старше Мышовки, и на ее пояске было на один листок больше. Что-то она прокричала, увидев Мышовку, но тот ее не услышал из-за грохота падающей рядом воды. Тогда он, снова прыгая через крупные галечные камни, подбежал к ней.

– Что ты сказала? – спросил он.

– Ты здесь ходишь! – произнесла она. Холодный и влажный ветерок, веявший со стороны водопада, шевелил ее падавшие на плечи светлые волосы приятного оттенка. Такого же цвета были у нее ресницы над большими голубыми глазами. Вот, у Мышовки волосы тоже были похожего цвета или даже такие же, но глаза карие.

– А что такое? – спросил Мышовка.

– Ты же хотел идти в Большую Долину, – сказала Тритонка. – Все, кто уходит, сейчас сядут есть – и после еды пойдут.

– О, я тогда пошел наверх! – сказал Мышовка и поспешил по тропинке между скал наверх – к пещере.

Подниматься было труднее, чем спускаться, и чтобы ускорить продвижение, Мышовка иногда хватался за ветви растущего из расщелин кустарника и подтягивался на них выше. Но вот, наконец, сверху раздались голоса, у большого раскидистого куста, растопырившего ветви над склоном ущелья, показались стоявшие, о чем-то разговаривая, Серая Рысь и Волк. Мышовка обогнул последний на пути желтовато-серый выступ скалы и вышел на землистую площадку перед широким и низким входом в пещеру, напоминавшим огромную горизонтальную щель в далее уже полого поднимавшихся наверх, прикрытых частично землей, травой и кустами скалах. Легко дымился белесо-серый выложенный большими плоскими камнями очаг при входе, и возле него на подушках из набитых травой оленьих шкур уже сидели мужчины, собиравшиеся на охотничью разведку в Большую Долину. Они ели рыбу, отщипывая от нее кусочки и бросая на угли очага тонкие косточки, заедали каленым сосновым зерном, которое брали из лубяной посудины, и пили кисловатую чуть сброженную воду из прошлогодних ягод, передавая друг другу наполненный ею выдолбленный осиновый чурбанчик. Остальные сородичи ходили перед пещерой, исчезали в ее глубине и появлялись обратно, заканчивая утренние дела. Сайга и Выхухоль вениками сметали налетевшую пыль с растянутых на вбитых в землю колышках по площадке и сушившихся двух оленьих шкур. Проходившая мимо Куланиха – старшая женщина в роду, взглянула на шкуры и стала говорить, что уже хватит высушивать их и сегодня же надо их сложить в небольшой пещерке поодаль, где хранились разные вещи, которые не любили влажность.

Мышовка, увидев, что мужчины, с которыми он собирался идти на разведку, действительно, сели кушать, тут же подбежал к ним. Старший из них – Дхоле, муж Бурой Рыси – дочери самой Куланихи, взглянул на мальчика и произнес, улыбнувшись:

– О, вот и четвертый пришел! А я уже думал, что четвертый нашел дела поважнее, – и продолжил есть рыбу.

– Нет, я здесь! – выдохнул сходу Мышовка и тоже присел у очага, источавшего жар с запахом золы, жареной рыбы, душистых трав и каленого соснового зерна. Он взял с холодного плоского камня, сверху застеленного куском шкуры, жареную рыбину и принялся есть ее, отламывая кусочки мягкого крошащегося мяса и отделяя их от упругих косточек, тонких как черешок травяного листа.

– Ешь зерно, – сказал Львенок, муж другой – уже погибшей, дочери Куланихи, которого часто называли Мудрым. Он придвинул к Мышовке сшитую из коры миску с каленым сосновым зерном. А сам принялся доедать рыбью голову.

– Не хочу, – ответил Мышовка, с аппетитом уплетая рыбу. – Я не люблю есть зерно по утрам.

Взрослые мужчины рассмеялись.

– Я, когда был маленький, тоже предпочитал зерну рыбу или птицу, – заметил Дхоле и обвел взглядом Львенка и его сына молодого Коршуна – третьего из собиравшихся сегодня на охотничью разведку.

– Почему? – спросил Львенок.

– Дети едят мясо и растут, – сказал Дхоле. – Мясо животного переходит к ним.

– Говорят так, – кивнул Львенок. – Но почему через несколько смен лета и зимы после того как человек стал способен к интимной связи с женщиной, он перестает расти, хотя ест мясо?

– Значит, больше того, насколько человек вырастает, Творец ему вырасти не дает, – ответил Дхоле. – Я сам видел, что дети, когда животные уходят, и мяса становится мало, растут хуже. Все до одного. И больше болеют. Хотя едят зерно и рогоз. Вот, Создатель и сделал так, чтобы детям хотелось больше мяса, а не зерна.

– Я больше люблю рыбу, чем бизона, – сказал Мышовка, с интересом прислушивавшийся к рассуждениям Дхоле и Львенка.

– У бизона мясо тяжелое, – согласился Дхоле. – а у рыбы или птицы мясо легкое, нежное. Но взрослый человек надолго не наестся рыбой или птицей. Вот, сейчас и пойдем посмотрим, где бизоны. Оленина уже заканчивается, – он вынул из-за пояса плетеную из жесткой травы мочалку и вытер руки и губы от от рыбьих остатков.

– Да, оленя надолго не хватает, – сказал Коршун. Мышовка потянулся к стоявшему в стороне чурбанчику с ягодной водой, и он, положив на камень недоеденную рыбу, обеими руками взял чурбанчик и переставил ближе к мальчику. Взяв чурбанчик тоже обеими руками, так как поднять тот одной рукой еще не удавалось, Мышовка наклонил голову и отхлебнул кисловатой ароматной воды, чтобы запить жирную рыбу. Приятная на запах, вода из прошлогодних ягод была не слишком хороша на вкус, но свежих ягод сейчас, в начале лета, еще нигде не было.

Напившись, Мышовка поставил чурбанчик с остатками воды на место, а Коршун вспоминал и рассказывал, как впервые добыл серого оленя сам. Было это несколько перекочевок тому назад, и тогда с Коршуна торжественно сняли детский пояс. С тех пор каждые весну и осень на праздничных сходах племени при впадении реки Тихой в Реку-Мать он гулял и веселился с девушками из других родов, но еще ни одна из них не позвала его с собой. Молча выслушав рассказ Коршуна и вновь повторенные им слова о том, что мяса одного оленя мало для долгого пропитания такого большого рода, как Дети Серны, Дхоле согласно кивнул и проговорил:

– Олень – слабая добыча по-настоящему. Он чуткий и быстрый, но быстро погибает, если в него метко попасть копьем. Поэтому мы чаще даем охотиться на оленей вырастающим детям, чтобы определить, когда их можно считать настоящими взрослыми. А обычно же мы добываем бизонов: у бизона мясо хорошее, сытное, и сам он большой, его можно долго есть.

Подошел Лемминг, сын Сурчихи. Он родился почти в одно время с Мышовкой: когда род собирался вслед за уходящими на зимние пастбища бизонами переходить к Равнине десять лет назад. Наверное, поэтому им обоим потом и дали имена похожих зверьков.

– Мышовка, ты все-таки нашелся! – воскликнул Лемминг, встав у очага и глядя с высоты роста на сидящего Мышовку. На солнце поблескивали два красиво пришитых красно-бурых надкрылья большого жука слева и справа от ворота его курточки.

– Я ходил к водопаду, – ответил Мышовка.

– Лучше бы ты там и гулял! – расстроенно вздохнул Лемминг. – Тогда бы на разведку пошел я.

– Завидуешь, что ли? – спросил Львенок, посмотрев на него. И засмеялся. – Зависть точит человека изнутри как короед – дерево. Дерево, изъеденное короедами, становится плохим. И человек, изъеденный завистью – тоже. Ты ведь ходил разведывать в прошлый раз, когда мы с Земляным Зайцем и Жеребчиком искали оленей. Мышовка тогда помогал женщинам. Все должно быть по справедливости, теперь должен идти Мышовка.

– Да, знаю! – грустно кивнул Лемминг и тоже присел у очага.

Стали подходить, оживленно разговаривая, сначала женщины и другие дети, потом и другие взрослые мужчины. Все подсаживались, брали с камня рыбу и принимались за утреннюю еду перед тем как расходиться по делам. Некоторые, взяв рыбу и сосуд с сосновым зерном, сразу уходили.

– Все голодны, – усмехнувшись, сказал Дхоле. – Поглощают силу для работы. А нам пора собираться в путь, не так ли, сородичи? – он посмотрел поочередно на Мышовку, Коршуна и Львенка.

– Да, пора! – с готовностью воскликнул Мышовка.

– Самый молодой спешит вперед! – засмеялся Львенок.

– Ты же первый устанешь, – сказал Мышовке Коршун. – Поешь побольше, пока есть пища.

– Я устану потом, а пока я могу идти, – ответил Мышовка.

– Мальчик говорит правильно! – сказала подсевшая с рыбой к очагу Колпица и, отпив из еще одного долбленого чурбанчика кислой ягодной воды, не спеша стала доставать из лыковой миски каленые сосновые зерна и отправлять их в рот.

– Потому что мальчик мудрый, – сказала Цапля, сидевшая, кушая рыбу, рядом. – Будет тоже Мудрый, как Львенок.

Львенок снова засмеялся.

– Тогда вы будете нас путать, – сказал он.

Закончив завтрак, Дхоле, Львенок, Коршун и Мышовка вытерли руки и губы травяными мочалками, поблагодарили Творца за благополучное насыщение, поднялись на ноги и направились один за другим в пещеру – собираться на разведку. А вокруг очага ели рыбу, оживленно беседуя, севшие за завтрак после них сородичи. В пещере Дхоле, Львенок, Коршун и Мышовка прошли в дальнюю часть – где даже днем стоял полумрак, и выход сиял в стороне неровной полосой с видными на ней серо-желтыми скалами противоположных склонов ущелья, кустами, дымом очага снаружи, собравшимися вокруг, завтракая, сородичами. Под низким в этом месте каменным потолком лежали шкуры, циновки, одежда, сложенные стопками на ветки, раскинутые по земляному полу для защиты от сырости. Здесь стоял довольно неприятный глухой запах, а из самой глубины пещеры – самого прохладного места, еще тянуло духом хранящейся там еды, в том числе вяленого мяса. Мышовка не любил сюда заходить, но перед выходом в Большую Долину надо было надеть гетры, так как вдали от жилища было бы нежелательно случайно поранить обо что-нибудь ногу: и рану завязать там трудно, и идти с поврежденной ногой обратно еще труднее.

– Плащ надеть: вдруг дождь пойдет? – спросил у Дхоле возившийся в полумраке у скальной стенки, где лежали бизоньи шкуры, Львенок.

– Не будет дождя, – ответил Дхоле. – Два дня небо совсем чистое и сегодня с утра тоже. Муравьи и вчера вечером, и сегодня бодры, свои норы держат открытыми – я видел.

Мышовка подошел к тому месту, где всегда стояли гетры – большие и маленькие, на ноги разного размера, нагнувшись, вытащил пару подходящих себе, при этом на ощупь определив, что они сшиты из лошадиной шкуры, и стал надевать. Гетры представляли собой немного расширяющиеся кверху трубчатые чехлы, доходящие до колен и сшитые внизу с обувью из более толстой кожи, имеющей особенно плотные – твердые почти как дерево, подошвы. Сверху через небольшие отверстия в коже было просунуто по тесьме из тонких жил; эти тесемки Мышовка завязал вокруг колен, чтобы верхние края гетр не трепались и не рвались. Оказавшийся рядом Коршун протянул мальчику сшитый из светлого меха муфлона колпак с широкими полями: он в жаркую погоду защищал голову и шею от солнца, в сырую – от дождя. Мышовке не очень нравилось носить колпак, потому что его поля ограничивали обзор, и чтобы посмотреть на что-нибудь сбоку, приходилось сильно поворачивать голову. Но Мышовка не стал возражать и натянул колпак на затылок: так обзор был все же шире. Сам Коршун также надел меховой колпак – побольше размером, а Дхоле и Львенок надели только гетры.

Затем все четверо вышли из пещеры обратно к очагу, где большинство сородичей продолжали завтракать, шумно разговаривая и смеясь.

– Мы уходим! – громко сказал им Дхоле. – Хотим возвратиться до начала вечера.

– Творец вас защитит от зверей и несчастий! – кивнув, сказала Куланиха, державшая руку на выдолбленном куске осинового ствола с напитком.

– Да, пусть будет так! – сказал Дхоле, склонив голову.

Раздался звонкий стук с дальнего края площадки перед пещерой: где лежали кремневые заготовки для изготовления инструментов. Там на плосковатом куске дерева, застеленном сверху оленьей шкурой, сидел пожилой седоволосый Ворон. Наклонившись над плоской каменной глыбой рядом, он одной рукой удерживал положенную на глыбу заготовку – сужающийся книзу большой кусок кремня, а другой долбил по нему сверху продолговатым речным камнем. От ударов по краям кремня откалывались плоские пластинки, которые потом тщательно и мелко оббивали с разных сторон, делая из них инструмент.

– Ворон, ты, не поев с утра, уже работаешь? – крикнул ему удивленный Дхоле. Ворон, прервав свое занятие, поднял седую кудлатую голову с такой же седой и длинной бородой, посмотрел на Дхоле и ответил:

– Ты же меня с собой не берешь, а мне что-то надо делать. Могу песни распевать, но кто сейчас их слушать будет: все позавтракают – и тоже пойдут по делам. А мне скучно.

– Да он раньше всех позавтракал, – ответила жена Ворона Росомаха, после еды у очага утираясь мочалкой.

– Почему же я тебя не беру с собой? – сказал Дхоле. – Пойдем, ты старик сильный и опытный! Как раз будешь полезен в Долине.

– Иди, иди! – отмахнулся Ворон и, опустив голову, продолжил звонко долбить камнем по заготовке.

– Пойдемте! – сказал Дхоле спутникам. – Раз много живший мужчина говорит нам идти, значит, надо идти, – шагнув к скальной стене, он взял одно из прислоненных к той толстых копий из прочного березового стволика с закрепленным на верхнем конце кремневым остроконечником. Толстыми копьями отгоняли больших зверей, если те не давали куда-то подойти или сами приставали вдали от жилища. На обратный конец толстого копья и опирались как на посох. Но тут же рядом с копьями к скале были приставлены и обычные посохи из твердого дерева. По посоху и взяли себе Львенок и Коршун. Мышовка, как и все дети, предпочитал ходить, ни на что не опираясь: посох занимал руки и мешал в пути играть. Иногда больше для развлечения Мышовка подбирал во время переходов легкие длинные палки и опирался на них, но вскоре это ему надоедало, и он их выбрасывал. Теперь Львенок и Коршун взяли по посоху и, легко опираясь на них, последовали за Дхоле, уже поднимавшимся по тропинке, ведущей наверх мимо скал пещеры, а Мышовка зашагал с ними, помахивая пустыми руками.

По тропинке, извивающейся вокруг густых кустов и выступов желтовато-серых скал, поднимались сначала строго друг за другом, так как здесь проход был узок. Затем, когда голоса оставшихся у пещеры сородичей скрылись внизу за скалами, подъем стал более пологим, и стало возможным идти свободнее, потому что каменные выступы закончились, а кустистых зарослей стало меньше. Прохладой и негустой тенью охватила разведчиков покрывавшая в этой местности верх хребта березовая роща. Солнечный свет, падавший сквозь кроны растущих кругом деревьев – белых с темными разрывами коры на стволах, бледно-желтыми полосами и пятнами проплывал по одежде идущих. Взрослые продолжали придерживаться тропинки, в этом месте шире натоптанной, а Мышовка пошел по невысокой и бледной, будто ворсом покрывшей лесную землю траве и пристроился сбоку к Львенку.

– Почему тебя прозвали Мудрый? – спросил он Львенка.

– Это было задолго до твоего появления на этой земле, – ответил Львенок, шумно от напряжения при подъеме выдыхая воздух и глядя прямо перед собой. Шуршал, опускаясь в лесную траву и раздавливая прошлогодние листья, его посох. – Я первый понял, где надо искать Медведя.

– Медведя? – переспросил Мышовка. И тут до него дошло. – Это того Медведя, который проливал кровь людей?!

– Да, – сказал Львенок.

– Мне не рассказывали, что его нашел именно ты! – сказал удивленный Мышовка. В стороне из-за давно упавшего на землю и почерневшего древесного ствола вспорхнули при приближении людей две птицы и унеслись в березовую чащу.

– Это же было давно, – повторил Львенок. – Я всего за несколько кочевок на равнину и обратно до того перешел в наш род к нашей бедной Крушине. А ты появился на этот свет еще через очень много кочевок.

Разведчики поднялись на верхнюю плоскость хребта. Мышовка оглянулся: он постоянно, проходя здесь, оглядывался на возвышавшуюся над оставшимся позади ущельем огромную Хвалебную скалу, которая, в отличие от других скал, не выступала из горного склона вбок, а торчала высоко вверх, словно когда-то выросла там подобно дереву. У подножия этой скалы род постоянно собирался, чтобы прославить Творца. Можно было и залезть на ее плоский верх, но у Мышовки это еще не получалось без помощи более старших ребят, а взрослые обычно сердились, говоря, что Хвалебная скала слишком высока для детского лазания: упав с нее, можно сразу убиться, особенно если в сторону ущелья. Кто-то из старших мужчин однажды даже предлагал протянуть на вершину скалы веревки, чтобы дети, которым очень хотелось посмотреть с нее окрестности ущелья, могли влезать на нее с меньшей опасностью, но Куланиха возразила, сказав, что тогда дети будут лазить на скалу постоянно, и от этого станет только более вероятно, что кто-нибудь упадет и разобьется. Сейчас скалу из березовой рощи было видно очень плохо: просто как что-то темное за кущами древесных крон. Весной же, когда на березах еще не было листьев, она виднелась хорошо. Мышовка повернул голову снова вперед и тут же налетел на корягу, торчащую из лесной подстилки на пути. С треском опрокинулся он перед собой, даже через гетры больно ушибив ноги, но Львенок быстро и ловко успел его подхватить за руку.

– Эх ты, разведчик! – усмехнулся Львенок. – Не надо же так крутить головой в пути!

– А я… на Хвалебную скалу смотрел, – ответил Мышовка, восстанавливая равновесие. По лесу, дышавшему свежим запахом растений и влажной древесины, разнесся крик дятла, напоминающий треск ломающегося ствола.

– Не видно же ее, – сказал Львенок.