Зеленоглазая моя погибель

«А егда ещё был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехами обременена, блудному делу и малакии всякой повинна; нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред Евангелием стоя. Аз же, треокаянный врачь, слышавшее от нея, сам разболевся, внутри жгом огнём блудным. И горько мне бысть в тот час…»

Если, скажем, вы – житель городка П-ска (или, например, вы – его гость), и если вам, допустим, пожелается посетить здешний храм Вознесения Христова, то вам никоим образом не миновать паперти при сем храме. Никоим, говорю, образом… ни-ни! Даже и не предполагайте!

Потому что – таково здесь благорасположение маршрутов. Сначала, значит, – трамвайная и впритык к ней автобусная остановки. Затем вы переходите дорогу, ступаете на тротуарчик, сходите с тротуарчика, и здесь-то собственно и начинается паперть, а далее уже – высокое церковное крыльцо с синими перилами, золотистые церковные двери… ну, в общем, вам понятно, не так ли? И, говорю, никаким иным маршрутом, как только через паперть, вы в храм не попадете: ни в обход, ни с тылу, ни с торца…

Итак, паперть. Суетное, скорбное и, некоторым образом, философическое пространство. Так вот. Когда вы будете проходить по паперти, и уже совсем вознамеритесь ступить на церковное крыльцо с синими перилами, не забудьте перед тем взглянуть направо. Именно направо, а не налево, прошу это учесть самым обстоятельным образом!

Ибо – как раз справа от церковного крыльца я, автор сих строк, и располагаюсь. Вторым, считая от края ступеней. Первым, значит, располагается Динозавр, а вторым, акцентирую это обстоятельство повторно, ваш покорный слуга.

Дальше, за мною, ерзает на стылом осеннем ветру иной прочий бедовый народец, но это большей частью – всяческий второстепенный и малозначительный народец. Главные здесь – мы, то есть Динозавр, а затем уже и я.

Так что, говорю, обратите на нас с Динозавром свое благосклонное внимание и не обделите нас своими милостями, прежде чем ступить на синее церковное крылечко. Ведь очень может оказаться, что эти ваши милости будут единственным добрым делом во всей вашей суетной и малоосмысленной жизни.

Тем и оправдаетесь перед Судией. «А что хорошего, – спросит у вас Судия, – вы сотворили за вашу бесталанную жизнь? Ну же, припоминайте, окаянные!» «А вот, Господи, – припомните вы, – однажды, проходя по паперти храма Вознесения Христова, что в городке П-ске, мы подали милостыню двум нищим – Динозавру и Мальцеву-Пальцеву. Ну, тем самым, которые справа от церковного крылечка…» Мальцев-Пальцев – это как раз и есть я, ваш покорный слуга, который восседает всегда вторым справа от церковного крыльца, а о Динозавре я уже упоминал. «Ну, так…» – скажет на это Судия, да и ничего больше Он не скажет, потому что – о чем еще говорить? Не о чем говорить, ибо когда-то вы и вправду подали милостыню двум церковным нищим – Динозавру и Мальцеву-Пальцеву.

Вы, значит, подали, а Он, Судия, ваш поступок зафиксировал и занес в свои справедливые скрижали.

Тем, говорю я, и оправдаетесь.

Вот увидите, что так оно и будет.

Итак, вы уже уразумели, что я – нищий с паперти при храме Вознесения Христова, что в городке П-ске, и кличут меня соответственно – Мальцев-Пальцев.

Но в этом своем рассказе я буду говорить не о себе. И даже – не о Динозавре. Вы рассудите сами: кто мы с Динозавром такие, чтобы нам быть главными действующими лицами в каких-то повествованиях? Мы – церковные нищие, понятно вам? И по этой самой причине жизнь наша – маловразумительная, убогая и на события бедная. Нет в нашей жизни никакой многозначительности, и, соответственно, морали и философии также не имеется. А коль нет ни многозначительности, ни морали, ни философии, то, стало быть, и никакого внятного рассказа о такой жизни сочинить невозможно.

Об этом однажды мне сказал самолично Динозавр. Знаете, кем был Динозавр в своей прежней жизни? Эге! Он в своей прежней жизни всякие университеты превзошел и защищал философские диссертации, понятно вам? Не знаю, от кого он их защищал и какая в том была надобность, но – защищал. И, я так думаю, защитил. Со всей неистовостью своего философического темперамента. Уж будьте в том уверены. Это уже потом, впоследствии, благодаря суровым житейским обстоятельствам он стал тем, кем он есть на данный момент своего бытия, то есть Динозавром, нищим с паперти, и опростился, и жизнь его стала маловразумительной и на примечательные события бедной.

Так что нечего нам, двум нищим с паперти, рассказывать о своей текущей жизни. Да.

А лучше я расскажу вам о жизни нашего церковного батюшки, или, выражаясь торжественным штилем, лучше я поведаю вам о житии настоятеля храма Вознесения Христова, что в городке П-ске, отце Евгении.

Добрый он человек, наш отец Евгений. Между прочим, ни при каком другом городском храме нашего брата нищего встретить почти невозможно. Невзирая на наличие папертей. То есть – паперти имеются, а нищие на них – отсутствуют. Ибо строжайше запрещено. Чтобы, значит, они своим маловразумительным и гнусным видом не бросали тень на храм Божий и не поселяли в душах приходящих богомольцев ехидной злобности. А вот при том храме, в коем настоятель батюшка Евгений, нашему брату-нищему полное раздолье и благоволение судеб. Попрошайничай – хоть и полные сутки напролет! А все потому, что таково распоряжение бати. Он, понимаете ли, так и сказал: коль при храме имеется паперть, то на ней обязаны присутствовать и нищие. Потому как – полагается. Такова неискоренимая христианская традиция. И – повод для проявления милосердия со стороны всякого, проходящего по паперти. А главное в жизни – это как раз и есть милосердие. Ибо именно по нашим милосердным делам и судит о нас Господь.

Так, значит, изъяснился некогда батюшка Евгений, так он распорядился, и это его распоряжение неукоснительно исполняется. Убедитесь сами, если того желаете.

Итак, я намерен поведать вам о житии настоятеля храма Вознесения Христова батюшки Евгении. Или, вернее сказать, об одном только эпизоде его жития.

Это, доложу я вам, весьма скорбный и многозначительный эпизод, и философия из него проистекает соответственная. Так мне сдается. И Динозавру тоже так сдается. Да.

Между прочим, именно Динозавр и подбил меня описать этот вышеупомянутый горестный эпизод из жизни батюшки Евгения.

– Вот, – помнится, сказал мне Динозавр, – в наличии сам батя. Вот – скорбный эпизод из его жизни. Вот мы – свидетели и даже некоторым образом участники того эпизода. А вот – мораль и философия. А вот тебе – тетрадка и авторучка. То есть – все на виду и под рукой. Садись и пиши.

– Пиши лучше сам, – помнится, не согласился я. – Из меня – какой писака? Что и умел, то позабыл благодаря горестям моей жизни, а и умел-то не шибко много. А ты, видишь ли, в своей прежней жизни всякие университеты превзошел…

– Не смеши меня до такой невероятной степени, – помнится, сказал на это Динозавр и показал мне свои отмороженные культи вместо рук. – Чем мне писать, я у тебя интересуюсь? Я уж свое отписал…

Оно и впрямь: на его культях только того и было, что по два пальца на каждой. То есть, допустим, кусок хлеба или, например, стакан в этих пальцах удержать было возможно, а вот, предположим, карандаш – уже мудрено. Потому-то, между прочим, Динозавр и обозвал меня на веки вечные Мальцевым-Пальцевым. То есть именно потому, что у него, у Динозавра, пальцев почти не имелось, а у меня – столько, что хоть отбавляй. Такая, значит, возникла относительно моей персоны философическая завершенность.

Да, так вот.

– Ты давай пиши, – дополнительно вдохновил меня Динозавр. – А я, в случае чего, помогу чем смогу. Ну, там в смысле синтаксиса или фонетики с морфологией. Или – в смысле философических выводов и обобщений…

– Помощь в синтаксисе и в смысле философических выводов – это, конечно, хорошо, – помнится, дополнительно возразил я Динозавру. – А только, мыслится мне, дело по большому счету не в этом. А вот в чем по большому счету дело: для чего вообще нужна эта моя будущая писанина? И, главное дело, кому она нужна?

– А ты на подобную тему не задумывайся вовсе, – припоминается, сказал мне Динозавр в ответ. – Ты знай пиши… А там – что Бог даст. Может, кто-то и прочитает. И – сделает выводы. Может быть, для кого-то это будут полезные и душеспасительные выводы, вот так-то. А никто не прочитает, так и что ж. На все Божья воля. Мы-то с тобой прочитаем в любом случае. И Господь на небесах также прочитает. Вот видишь – уже целых три читателя… Так что ты – пиши. Тем более – тема-то многозначительная. И – мораль, говорю, из нее следует соответственная. И, доложу я тебе, философия… И, кроме того, чем больше и старательнее ты будешь писать, тем меньше при этом будешь пить водки. И аз, многогрешный, совместно с тобой… Тоже не последнее дело при нашем-то образе жизни и мировоззрении.

– Это – да, – обобщил я. – Чрезмерное потребление водки при нашем образе жизни – дело разорительное. А то еще, глядишь, и замерзнешь где-нибудь по пьяному-то делу. Бывали случаи… Так что – с такой-то твоей философией я вполне согласный.

– Ну, коль согласный, то и пиши, – дал свое окончательное напутствие Динозавр.

Ну и вот вам мой рассказец. Или, правильнее будет сказать, наш с Динозавром. Потому как я благородно отказываюсь от единоличного авторства и беру в полноправные соавторы Динозавра. И это в высшей степени справедливо, потому что не будь Динозавра и его вдохновляющего слова, не было бы и самого рассказца.

И это – во-первых. А есть еще и во-вторых. Вот откуда, можете спросить вы у нас с Динозавром, когда прочитаете наш рассказец, мы взяли такие сокровенные подробности из жизни батюшки Евгения? И, может быть, вы даже обвините нас с Динозавром в клевете, домыслах и разном прочем злопыхательстве на батюшку Евгения. На это я и Динозавр можем ответствовать, что никакой клеветы, домыслов и злопыхательства применительно к батюшке мы себе не позволяли, и все, о чем написано в нашем рассказце – правда до последнего междометия.

А откуда мы с Динозавром прознали о той правде? Ну, мы – церковные нищие. А церковные нищие всегда все знают про своих батюшек. Так уж оно испокон веку на Руси повелось, и так оно длится до веку нынешнего. А отчего оно так повелось, чья в том воля и в чем высший философический смысл этой воли – откуда же нам знать?

Не наше это, не нищенское дело.

Да и, кроме того, мы с Динозавром помимо нашей воли оказались едва ли не в самом центре тех скорбных событий, которые приключились с нашим батюшкой Евгением – будто бы кто-то нарочно поместил нас с Динозавром в этот самый центр.

Да и, между прочим, сам батя также нам много чего поведал о своем горестном житейском эпизоде…

Началась эта история в октябре месяце.

Ну да, точно, в октябре – я это помню в доподлинности.

Октябрь в здешних местах – месяц едва ли не зимний, но тот самый день был почти по-летнему теплым, небо над головой было синее и глубокое до такой степени, что невольно хотелось отбросить всю нашу нищенскую суровость, засмеяться и заплакать одновременно, да еще, может быть, продекламировать возвышенные стихи, если, конечно, кто-нибудь из нашего брата нищего их знал и помнил… А, к тому же, в тот самый день православный народ праздновал Покров Пресвятой Богородицы.

Вот в такой-то день и началась вся эта история. Хотя, что значит – началась? По-моему (и Динозавр тоже так считает) всякая человеческая история, какой бы они ни была – счастливой или предельно горькой, – всегда начинается раньше, чем она начинается на самом деле.

Вам этот мой философический пассаж, может быть, непонятен? Ну, как же: всякая история, вообще всякое человеческое происшествие перед тем, как выплеснуться на белый свет и суд людской, всегда зачинается в человеческой душе. Она, значит, там зачинается, ворочается, зреет, доводит человека до счастливого либо же горчайшего изнеможения, и уже затем выплескивается наружу, на суд людской. Так происходит со всеми людьми, так, наверно, было и с настоятелем того самого храма, на паперти которого мы, сирые и нищие, подъедались, то есть с батюшкой Евгением.

Ну да ладно, не о том разговор. Что в человеческой душе – то Богово: а что не вмещается в душе и выплескивается из души наружу, о том уже можно и рассуждать. Лично мне так кажется. И Динозавру тоже так кажется. Да.

…Впервые батюшка Евгений встретился с той женщиной еще летом, когда православный народ праздновал святой яблочный Спас. Людишек в тот день набилось в храм сверх всякого исчисления. И на самой паперти также в тот день было до невыносимости людно и колготно: нищий народишко прибыл не только со всех п-ских углов и закоулков, но даже из окрестных деревень. Даже – с краю паперти примостилась какая-то совсем уже невиданная в здешних местах нищенская компания. Все и обо всех знающий Динозавр сказал мне, что это – странствующие нищие, которые пробирались по направлению с востока на запад или, может быть, с запада на восток, и решившие, благодаря святому Спасу, бросить временный якорь на п-ской паперти.

Понятное дело, что в любой другой день мы бы этих странников наладили далее по их маршруту в три счета, ибо для чего, скажите, нам конкуренция? Самих бы себя прокормить. Но святой Спас – это такой особенный день, что тут всякий имеет свое право.

Впрочем, я отвлекаюсь. Я лишь хотел сказать, что народишку в тот святой день было в храме и при храме изрядно. И, разумеется, сам батя Евгений также присутствовал, а то как же иначе: что же за праздник – без батюшки? И – в храме присутствовала та самая женщина…

Самое-то главное – никто раньше эту женщину ни в храме, ни при храме не видел.

Тогда, в день святого яблочного Спаса, она, эта женщина, пришла в храм Вознесения Христова впервые.

Точно, в первый раз.

Она прошла по паперти (и я сам, и Динозавр, и прочие нищие это дело видели и зафиксировали в своей цепкой нищенской памяти), взошла по синим церковным ступеням и вошла вовнутрь. Внутри, рассказывали, она купила свечечку, где надо ее пристроила, затем прошла к самой стене и там обосновалась. На ней была длинная черная юбка, белая блузка и на голове косынка бледно-голубых тонов. И еще – у этой женщины были удивительные, изумительные, бесподобные, большие зеленые глаза.

Так рассказывал народ, да и мы сами, нищие с паперти, впоследствии могли, так сказать, любоваться этой женщиной и ее бесподобными глазами. «Утонуть в таких глазах, и в этом было бы высшее блаженство для утопшего», – таким отчасти поэтическим образом выразил свое мнение Динозавр о той женщине, и в принципе я был с ним согласен.

Точно: казалось, такие глаза были для того и предназначены, чтобы в них можно было с погибельным блаженством утонуть. Хотя, я мыслю, – для кого как. Лично я даже и не намеревался тонуть в глазах этой женщины – невзирая на их непостижимую глубину и красоту. Даже никаких гипотетических поползновений у меня на сей счет не имелось. Даже и не предполагалось! Я относился к этой женщине и ее глазам с философической индифферентностью. Ну да – я ведь веду рассказ не о себе самом. И даже – не о Динозавре, невзирая на всю его философичность и неуместную для нищего человека склонность к поэтическим изъяснениям. Я-то хочу рассказать совсем о другом. Да.

Ну и вот. Эта никому не известная женщина вошла в храм и встала у стены.

И – каким-то неисповедимым образом батюшка Евгений обратил на эту женщину отдельное, особенное внимание. Будто бы батю в тот самый момент незримо, но вполне ощутимо кто-то толкнул в бок: обрати, дескать, внимание на ту женщину, которая притулилась у стеночки…

И, повинуясь такому непостижимому побуждению, батя мимолетом взглянул на женщину. То есть – вначале именно-таки мимолетом, затем – уже пристальнее, а еще затем – батя и вовсе замер.

Он, значит, замер, и, надобно сказать, тем самым совершил опрометчивый должностной проступок. Потому что нельзя батюшке при переполненном храме обращать пристальное внимание на кого-то одного конкретного. Всяк, кто приходит в храм, имеет равное право на батюшкино внимание. Никто не должен быть обделен вниманием бати, и никто не должен получать внимания больше других. Храм – это такое место, где все равны. Храм – это место, где царь приравнен к нищему, а нищий – к царю. Извиняюсь за некоторую не присущую нищему человеку высокопарность такого сравнения.

Но – произошло то, что произошло: батя пристально взглянул на женщину, и на миг замер. Очень скоро, впрочем, батюшка Евгений отошел от своего невольного наваждения, и праздничная служба пошла своим обыкновенным чередом. Однако же, рассказывали, в течение службы батя еще трижды коротко взглядывал на незнакомую женщину. И еще, обходя с кадилом храм, батя вдруг изменил свой привычный маршрут, сделал нелогичную траекторию, подошел к незнакомой женщине, опять коротко и пристально на нее взглянул, и уже затем пошел дальше…

Конечно же, тот народ, который был в храме, всяк по-своему обратил внимание на такие необъяснимые эволюции батюшки Евгения. Как не обратить! Однако же – преждевременных и далеко ведущих выводов никто делать не стал. Мало ли что. В самом деле – кто бы мог бате запретить изменять свой обыкновенный маршрут с кадилом и совершать необъяснимые эволюции? Никто не мог запретить. Ни у кого не имелось такого права. И ни в каких уставах это не прописано также. Да.

Ну а затем служба окончилась, и народ, толпясь и галдя, стал разбредаться кто куда: кто к выходу, кто поближе к батюшке – для исповеди, причастия и душеспасительных бесед.

И тут, рассказывали, батя еще раз взглянул на неизвестную женщину. Она в этот миг как раз намеревалась выйти из храма, но, ощутив батин взгляд, замерла и в свою очередь также взглянула на батюшку.

Их глаза встретились…

Через какие-то секунды женщина погасила свой взгляд и вышла из храма на паперть. Она прошла мимо вразнобой гундящих нищих, никому не подала, подошла к автобусной остановке, взошла в автобус, автобус тронулся и скрылся за поворотом.

Только и того, если, конечно, не считать вышеприведенных поэтических слов Динозавра о том, что утонуть в таких, как у этой женщины, глазах.

Да.

В последующую неделю ничего особенного не случилось, все было как обычно. Всю неделю шел дождь, нищих на паперти поубавилось, батюшка Евгений, мы с Динозавром это с паперти наблюдали, все больше хлопотал насчет перекрытия храмовой крыши…

А затем опять настало воскресенье, дождь к тому времени иссяк, и эта женщина пришла в храм вновь. На ней была та же самая черная юбка и белая блузка, а вот косынка – другая: серебристая. И, может быть, именно благодаря такой косынке глаза у женщины были совсем уже до невозможности зелеными и глубокими. «Эх!» – с поэтическим подтекстом произнес при виде таких глаз Динозавр, и, теоретически рассуждая, я был с ним согласен. А в практическом смысле я лишь пожал плечами, да и больше ничего.

Женщина опять прошла по паперти, опять никому не подала, вступила на крылечко и взошла в храм. В храме, сказывали, она опять купила свечку, зажгла ее и встала на прежнее свое место у стены.

И опять батюшка Евгений в ходе службы заметил эту женщину и споткнулся об нее взглядом, и, обходя с кадилом храм, вновь изменил свою привычную траекторию с тем умыслом, чтобы пройти мимо женщины. И даже – замедлил шаг, проходя мимо той женщины…

Больше того: служба в то воскресенье была обыкновенная, рядовая, народу присутствовало немного, а потому батя, когда окончилась служба, взял да и по собственной инициативе затеял с женщиной беседу! Те, кто это видел и слышал, затем рассказывали в подробностях, как оно все произошло.

…– Погодите-ка! – окликнул батюшка Евгений женщину, когда она совсем уже было вышла из храма. – Подождите… я хотел спросить… у меня имеется к вам вопрос!

Женщина на миг замерла, затем обернулась и взглянула бате прямо в глаза. Рассказывали, что у батюшки в тот самый момент был такой вид, будто у него вдруг закружилась голова. А, может, у него и вправду закружилась голова, кто знает. И очень даже запросто. Потому что, наверное, и вправду трудно избежать головокружения, когда смотришь в такие глаза, какие были у той женщины.

И неважно, кто в них смотрит, хоть бы и батюшка. Батюшка – он, знаете ли, такой же человек, как и все прочие. Как, допустим, я и Динозавр. Да. Только и того, что он – поводырь и пастырь, а мы, стало быть, им ведомые жалкие и окаянные козлища.

Но это, как мог бы выразиться Динозавр, малосущественные философические нюансы.

Именно так – малосущественные нюансы.

Ибо, повторюсь, все мы на этом свете немощные человеки: и пастыри, и козлища…

– Я хотел спросить… – еще раз сказал батюшка Евгений. – Вы здесь, в храме… то есть я вас вижу уже не в первый раз, а кто вы такая, я и не знаю… Ну, то есть, откуда вы к нам пришли, веруете ли, или, может, вы пришли в храм просто так, праздного любопытства ради…

– А для чего вам знать? – спокойно спросила эта женщина у бати, и улыбнулась.

Те, кто видел ее улыбку, потом рассказывали, что она, эта ее улыбка, очень шла к глазам женщины, улыбка дополняла глаза, наполняла их таинственными золотистыми манящими всполохами.

– Как же, – ответил женщине батя, и те, кто слышал его ответ и наблюдал при этом за батей, говорили потом, что батя просто-таки не отрывал своего взгляда от этих всполохов. – Как же… Я ведь – настоятель… здесь… в храме. Да… Я обязан обо всех знать… в особенности о тех, кто пришел совсем недавно. Чтобы чем-то помочь, что-то посоветовать… мало ли… опять же исповедь и причастие… Скажите, вы когда-нибудь исповедовались?

– Нет, – опять усмехнулась женщина. – Ни разу.

– Ну, вот видите! – воскликнул батя.

Те, кто слышали батино восклицание, рассказывали потом, что оно, это его восклицание, получилось слишком горячим и даже вроде как бы и радостным – хотя чему, сдается, тут было радоваться? Нечему радоваться, если человек говорит, что ни разу в жизни не исповедовался и не причащался; о том вам скажет кто угодно, даже самый завалящий нищий с паперти.

– Ну, вот видите! – повторно воскликнул батя. – А ведь без покаяния – нельзя! Ибо именно покаяние есть начало нашего пути ко спасению!

– А если, скажем, у меня нет грехов, и мне не в чем каяться? – отчего-то всякий свой вопрос бате эта женщина задавала с усмешкой, и золотистые всполохи просто-таки плясали в ее глазах.

– У всякого есть грехи, – сказал батюшка. – Значит – и у вас также.

– И – у вас? – спросила женщина.

– И у меня, – сказал батя.

– И какие же ваши грехи? – спросила женщина, и те, кто слышали ее вопрос, рассказывали потом, что таинственные золотые всполохи в глазах женщины превратились в мягкое и золотистое трепещущее пламя. – Ну, так что же у вас за грехи?

Те, кто слышали этот вопрос, в тот миг просто-таки онемели от изумления. Потому что – это был очень неожиданный, дерзкий и, можно сказать, даже греховный вопрос. Подобные вопросы батюшке обыкновенно не задают. Это сам батюшка имеет право задавать такие вопросы, а ему – ни-ни! Наверно, такие вопросы бате может задавать только Бог. И только Богу батя обязан давать ответ на такие вопросы. А тут – нате вам пожалуйте! Какая-то, невесть откуда взявшаяся прихожанка… да о чем тут вообще рассуждать! Онемеешь тут, в самом деле…

– О моих грехах, – сказал батя, – знает Бог…

– Значит, о ваших грехах знает Бог? – переспросила женщина, переступила с ноги на ноги и легко прислонилась к дверному косяку.

Те, кто видели, как она переступила с ноги на ногу и прислонилась к косяку, говорили потом, что это ее телодвижение получилось до того непринужденным и изящным… ну, скажем, будто от легкого летнего ветерка колыхнулся цветок. Да, именно так. И, еще рассказывали, что у батюшки Евгения от этого грациозного женского телодвижения будто бы сами собою сжались зубы и побелели скулы.

– Э… – выдавил из себя батюшка Евгений.

– А о моих грехах, стало быть, будете знать именно вы? – спросила женщина у батюшки Евгения.

– Не я, – мотнул головой батя. – Тоже – Господь…

– Но – через вас? – и женщина опять переступила с ноги на ногу.

– Таков порядок, – глухим голосом вымолвил батюшка. – Не нами заведено, не нам и менять… Или, может, вы – против такого порядка?

– Ничуть, – уже и вовсе откровенно засмеялась женщина, и те, кто слышали ее смех, говорили потом, что это был удивительный, чистый и легкий смех, будто неожиданно упали с неба и рассыпались по земле звонкие колокольцы. – Ничуть я не против…

– Тогда – приходите, – сказал батюшка Евгений. – Всякое воскресенье – после службы. Я имею в виду – исповедь. Вот…

– Я подумаю, – сказала женщина, легко повела плечами, прощально усмехнулась и пошла.

– Да… подумайте, – сказал ей вослед батя.

Те, кто слышали прощальные батины слова и наблюдали при этом самого батю, говорили потом, что у бати был весьма двусмысленный вид: казалось, он изо всех сил желал, чтобы женщина оглянулась, и еще, сдавалось, батя едва себя сдерживал, чтобы не броситься за нею вослед. Но – женщина так и не оглянулась, а батюшка вослед не бросился…