Город кошек и ворон. Петербургский дневник

© Игнатовский Я. Р, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Пролог

Эти рассказы лучше не читать как роман.

Они не ведут к разгадке и не складываются в сюжет.

Скорее это прогулки.

Короткие. Иногда под дождём.

Между ними можно делать паузы.

Город никуда не денется.

Если закрыть книгу после одного рассказа – ничего страшного.

Если прочитать десять подряд – тоже.

Чайник всё равно закипит тогда, когда закипит.

Часть 1

Двор

(Петербургский абсурд)

В Петербурге не удивляются. Удивляться – значит тратить силы, которые ещё пригодятся, чтобы дойти до метро и не поскользнуться. Здесь принимают. Дождь – принимают. Ворон – принимают. Соседа, который потерял время, – тоже принимают. Потому что, если начнёшь разбираться, сойдёшь с ума. А сходить с ума в этом городе слишком дорого. Проще сидеть на скамейке и смотреть, как мяч оказывается просто круглым. Это называется абсурд. Или карма. Или привычка. Какая разница.

Поздней осенью Петербург приобретает такое выражение, будто ему одновременно должны денег, любви и нормальной погоды. Небо висит низко, как потолок в старой коммуналке. Дождь падает отвесно, а люди движутся по улицам с видом пассажиров, которых забыли высадить из трамвая в 1997‐м.

В такой вечер Я.Р. шёл вдоль Обводного канала в сторону Витебского вокзала. Думал, что человечество катится в пропасть. Но делает это удивительно интеллигентно.

Под ногами хлюпала ноябрьская жижа цвета вчерашнего кофе. Из круглосуточной шавермочной пахло жареным мясом, тревогой и студенческой молодостью. Где‐то во дворе пьяный мужчина пел «Wonderwall» так печально, будто лично расстался с Манчестером.

У ларька с кофе стоял человек в старом плаще и кормил голубей чипсами со вкусом сметаны и зелени. Голуби ели без энтузиазма. В Петербурге даже птицы выглядят так, будто читают Достоевского в оригинале и не одобряют современность.

Я.Р. взял американо. Бариста был похож на молодого Джима Моррисона, если бы тот вырос в Купчино, снимал однушку с котом и периодически играл каверы на «Кино» в антикафе.

– Вам с сахаром? – спросил он с трагизмом, будто решалась судьба европейской цивилизации.

Я.Р. отказался. После сорока человек либо пьёт кофе без сахара, либо уже слушает мотивационные подкасты.

Дальше произошло странное.

К нему подошёл мужчина в шапке «Зенита» с рогами и совершенно спокойно спросил:

– Простите, вы времени не видели?

– Половина девятого, – машинально ответил Я.Р.

– Нет, я не про это. Я вообще времени не видел. Потерял вчера где‐то между рюмочной и аптекой.

Он посмотрел с такой надеждой, будто Я.Р. работал в бюро находок мироздания.

Я.Р. хотел рассмеяться, но не смог. В Петербурге есть вещи, над которыми смеяться не принято. Как известно, помимо блокады, это ипотека, коммуналки и потерянное время.

– А какое оно было? – зачем‐то спросил Я.Р.

Мужчина закурил.

– Хорошее. Лето. Родители ещё живы. По ночам слушали Чижа, пили дешёвое пиво на крышах. И казалось, что впереди ещё очень большая жизнь.

Они помолчали. Мимо прогрохотал трамвай. Внутри сидели люди с лицами тех, кто узнал цены на стоматологию.

– Жалко, если не найдётся, – сказал Я.Р.

– Да найдётся, – спокойно ответил мужчина. – В Петербурге ничего не исчезает окончательно. Вы же знаете: тут даже бывшие иногда годами лежат во дворах-колодцах. Ну, отношения…

Он загадочно посмотрел вдаль, кивнул и ушёл в сторону Лиговки. Растворялся в дожде, как растворяются в памяти девяностые, молодость, сдача с пятитысячной.

Я.Р. остался стоять с остывшим стаканом. Ветер донёс из двора обрывок гитары. Он посмотрел на пустую скамейку у ларька. На мокром асфальте голубь клевал крошку.

Город не жил настоящим. Он либо помнил. Либо ждал.

А может, просто стоял под дождём.

И этого было достаточно.

Белой ночью Я.Р. остановился у ларька, чтобы купить сигарет. Но ларёк спал. Снаружи висел замок, а в окне – записка: «Ушёл в себя. Вернусь не скоро».

– Это он всегда так, – сказал голос сверху.

На ларьке сидел странного вида мужик, похожий на представителя движения художников Митьки. В валенках, тельняшке, но без положенной в таких случаях шапки-ушанки. Он держал удочку, леска от которой уходила куда‐то в небо.

– Кого ловите? – спросил Я.Р.

– Радио, – ответил он. – Вчера поймал «Маяк». А сегодня тишина.

Вдруг из-за угла выкатился мяч. Обычный резиновый. На мяче была надпись фломастером: «Я – мысль, которая существует».

– Здорово, – сказал Митёк мячу.

– Здравствуйте, – сказал мяч голосом старого профессора. – Вы не знаете, где здесь можно приземлиться?

– На Лиговке? – уточнил Митёк. – Нигде. Здесь даже птицы летают осторожно.

Мяч грустно вздохнул. Фонарь качнулся. То ли ветер. То ли показалось.

– Я вообще‐то из Смольного, – сказал мяч. – Там думали, что я важная идея. А я оказался просто круглым.

– Бывает, – сказал рыбак-Митёк. Он вынул из кармана бублик и протянул мячу. Мяч сказал «спасибо» и укатился в сторону Витебского вокзала.

– Вы его знаете? – спросил Я.Р.

– Впервые вижу. Но в белую ночь это и не важно.

Он сложил удочку, слез с ларька, поправил валенки.

– Пойду, – сказал он. – Меня жена ждёт.

– На ужин?

– Нет. Она ждёт, что я уйду. Уже тридцать лет. Привычка.

Он ушёл. Не оглянулся. Я.Р. остался.

Свет был странный. Не ночной, не утренний. Такой, какой бывает, когда забыл, зачем вышел из дома.

Я.Р. вспомнил: за сигаретами.

Ларёк спал дальше.

Я.Р. сел на поребрик и тоже закрыл глаза. Так они и простояли до утра.

Я.Р. сидел на парапете у Фонтанки. Не потому, что хотел. А потому, что места не было. Вообще. Нигде. Даже в собственной голове – там тоже уже кто‐то сидел.

Фонтанка текла тёмная, как экран телефона ночью. Вода пахла железом, бензином и маем, который опять не удался.

Мимо проехал робот-доставщик. Маленький, белый, с мигающим глазом. Он вёз пиццу. А может – пустую коробку. Робот не знал. Он ехал по маршруту, который кто‐то нарисовал, пока робот спал на зарядке.

– Ты куда? – спросил Я.Р.

– К клиенту, – ответил робот. – Улица Марата, семь.

– Там дома снесли. Год назад.

Робот остановился. Замигал. Подумал.

– Тогда я пересчитаю маршрут. Или поеду туда же. Как положено.

Робот поехал дальше. Туда, где домов уже нет. Но клиент, возможно, всё ещё ждёт.

Я.Р. достал сигарету. Не закурил. Сигарета была пустая. Без табака. Он купил её вчера в приложении.

Приложение сказало:

«Доставка через час».

И ничего больше.

На противоположной стороне трамвай застрял между остановками. Он не ехал. Не стоял. Он был. Как икона. Только без лика.

Внутри люди смотрели в смартфоны. Там была другая жизнь. Там можно было поставить лайк и почувствовать, что ты есть.

У Я.Р. кнопка давно не работала.

– Эй! – крикнули сзади.

Я.Р. обернулся. Стоял мужик в тельняшке. В руках – планшет с трещиной через весь экран, будто кто‐то пытался расколоть погоду пополам.

Планшет показывал:

«Погода: никакая».

– Ты чего сидишь? – спросил мужик.

– Сижу.

– А надо стоять. Или лежать. У нас теперь всё через приложение.

Мужик сел рядом. Планшет пискнул. Появилась реклама:

«Вы ещё не умерли?

Продлите обслуживание».

– Ты слыхал, – сказал мужик, – теперь всех никаких людей на цифровизацию отправляют.

– А это как?

– Да как обычно. Сфоткают, присвоят номер, потеряют пароль. Душа алгоритма, брат. Всё автоматически.

Он сказал это спокойно. Как говорят:

«дождь к вечеру»

или

«трамваи опять встали».

Мужик встал. Планшет снова пикнул:

«Ваша жизнь истекла.

Продлите подписку».

– Пойду, – сказал он. – Меня робот ждёт. Он меня по геолокации потерял.

И ушёл.

Не оглянулся.

Планшет остался на парапете. Через минуту экран загорелся:

«Ваш аккаунт удалён.

Спасибо, что были никем».

Я.Р. смотрел на воду. По Фонтанке плыл пакет. Медленно. Почти величественно. Как будто тоже знал маршрут, но давно перестал понимать, зачем.

Робот вернулся. Пустой.

– Не приняли? – спросил Я.Р.

– Клиента нет, – ответил робот. – Дом снесли. Я оставил пиццу на фундаменте.

– Зачем?

Робот замигал.

– Вдруг кто‐то всё ещё голоден.

Я.Р. закрыл глаза. Потом открыл.

Город продолжал работать.

Трамвай стоял.

Робот ехал.

Смартфоны светились.

Все были на месте.

Кроме людей.

Он посмотрел на воду.

Вода не ответила.

Ей не требовалось подтверждение личности.

Осенним вечером Я.Р. шёл по набережной Фонтанки. Небо было низкое. Вода чёрная. Тишина такая, будто город ждал.

И тут небо раскрылось. Аккуратно. По-петербургски. Как будто кто‐то решил проветрить комнату.

Из неба вышли трое. Один в цилиндре, второй с тростью, третий в кепке с ушами.

– Здравствуйте, – сказал первый. – Мы ищем Ленинград.

– Его нет, – ответил Я.Р.

– Как нет? Мы прилетали вчера. Ну, по нашему времени. А по-вашему – сто лет назад.

– Сто лет назад был Петроград. А Ленинград – позже. А сейчас – Петербург.

Пришельцы переглянулись.

– Это проблема, – сказал второй. – У нас навигатор заточен на Ленинград. Мы думали, он вечный.

– Всё вечное здесь кончается, – сказал Я.Р. – Даже имена.

– А где Ленин? – спросил третий.

– В Мавзолее. В Москве.

– А в Питере?

– В Питере есть Ленинский проспект. И памятник на площади. Там он стоит. Рукой показывает. Куда – никто не знает.

– Плохо, – сказал первый. – Нам нужен именно он. Мы из будущего. Без Ленина не можем запустить двигатель.

– Какой двигатель?

– Истории. Имена меняются, люди уходят, а колесо крутится. Мы прилетели, чтобы остановить. Но не знаем, к кому.

Я.Р. закурил. Не потому, что хотел. Просто чтобы занять руки.

– У нас тут каждый город имеет три имени. Их можно менять. А город остаётся. С водой, с дождём, с кошками. Ленинград – это имя. А город – это другое. Вы не туда прилетели.

– Куда надо?

– В то время, когда люди верили, что имя меняет суть. А здесь уже не верят. В общем, сложно.

Пришельцы сели на парапет.

– Мы можем остаться? – спросил второй.

– Надолго?

– Навсегда. Без Ленина не починить.

– Тогда привыкайте. У нас дождь. У нас ипотека. У нас трамваи ходят, но не туда.

Пришельцы встали. Поправили одежду. Кепка с ушами съехала на глаза.

– Мы пойдём, – сказал первый. – Будем искать Ленинград.

– Ищите, – сказал Я.Р. – Он сохранился в песнях. В фильмах. В головах у тех, кто помнит.

Пришельцы пошли по набережной. В сторону Лиговки.

Я.Р. остался один. Посмотрел на воду. Вода была чёрная. Старая. Такая же, как сто лет назад. Имена менялись. А вода нет.

Он достал сигарету. Не закурил.

– Ленинград жив, – сказал он тихо. – Пока есть кому помнить.

Он зашёл в подъезд. Лифт не работал. Поднялся пешком. Открыл дверь. На кухне сидел Ленин. В кепке. С тростью.

– Ты как здесь? – спросил Я.Р.

– А меня никогда и не увозили, – ответил Ленин. – Просто вы не туда смотрели.

– А куда надо?

– В чайник. Я всегда был в чайнике. Но вы его включали, а я молчал. Думал, догадаетесь.

– Не догадались.

– Вот и пришлось прийти самому.

Ленин встал. Поправил кепку. Ушёл. Не в дверь. В окно. Через форточку. Хотя форточка была закрыта.

Я.Р. сел на кухне. Посмотрел на чайник. Чайник стоял. Обычный. Белый. С облупившейся краской.

– Ты живой? – спросил Я.Р.

Чайник промолчал.

– Ну и правильно, – сказал Я.Р. – Имена меняются. А чайники – нет.

Он не стал включать чайник. Поставил пластинку. Старую. Концерт в «Орландине». Заиграла гитара.

За окном всё ещё шёл дождь – или уже не шел, в темноте не видно. Но Ленин ушёл. Или не ушёл. Может, сидит где‐нибудь на парапете. Ждёт. Как все.

Имена можно менять хоть каждую неделю. Город не обидится. Он всё видел. Даже Ленина в чайнике.

Я.Р. шёл по тихому утреннему летнему Измайловскому проспекту. Заглянул в арку. В Питере все заглядывают в арки. Надеются найти двор-колодец. Или приключения.

Я.Р. увидел, подошёл, шагнул в колодец. И провалился.

Сначала почувствовал, что земля ушла. Потом – что летит. Вниз. Медленно. Как в лифте, который сломался, но пассажиры ещё не поняли.

Вокруг было темно. Но не страшно. Темнота петербургская – родная. С запахом кошачьей мочи или тоски.

Справа летела женщина. В пальто. С авоськой. Авоська была пустая.

– Давно летите? – спросил Я.Р.

– Лет пятьдесят уже, – ответила. – В Париж. Там Монмартр, круассаны…

– А почему через колодец?

– Билет дорогой. А тут бесплатно. Правда долго.

Она отлетела в сторону.

Слева появился мужчина. В спортивном костюме. С золотой цепью. Цепь летела отдельно.

– Вы куда?

– В Порше. Девятьсот одиннадцатый. С подогревом.

– А зачем Порше в колодце?

– Там, где Порше, там и колодец не страшен. Главное – чтобы соседи видели.

Он улетел вниз. Цепь за ним. Обогнать не успела.

Снизу донёсся детский голос. Девочка лет одиннадцати. С рюкзаком. Рюкзак был тяжёлый.

– А ты куда летишь?

– За новым айфоном, – сказала девочка. – Там камера крутая, портретный режим.

– А зачем айфон в колодце?

– Там, где айфон, там и колодец не страшен. Главное – лайки. И фильтр.

Она попыталась сделать селфи. Телефон не ловил сеть.

Я.Р. вспомнил песню. «Летящие в цель». Про то, что все куда‐то летят. Кто в пропасть, кто в мечту. И никто не знает, когда упадёт.

– А вы куда? – спросила девочка.

– Не знаю. Просто вниз.

– Скучно. Вы бы хотели чего‐нибудь? Париж или Порше?

– У меня есть Париж. В голове. И Порше. Во сне. И айфон. Но он без связи.

Девочка улетела. Рюкзак отстал. Летел сам по себе.

Я.Р. летел дальше. Вокруг мелькали люди. Все вниз.

Женщина крикнула снизу:

– Я передумала! Надоело! Хочу домой в Кострому!

– Поздно, – ответил кто‐то. – Вы уже в системе летящих. Отмена билетов за два дня до дна.

Мужчина с цепью обогнал Я.Р. снова. Теперь без цепи.

– Купил?

– Снятся, – ответил он. – Теперь мне снится Порше. А когда просыпаюсь – я в колодце. И лететь не на чем.

Он улетел. Я.Р. остался один.

Снизу кто‐то пел «Цой жив». Кто‐то спорил о смысле. Кто‐то молчал.

Я.Р. закрыл глаза. Летел. Вспоминал, как боялся лифтов. А теперь летит в колодце. И не страшно.

Он открыл глаза. Увидел дно.

На дне стояла скамейка. На скамейке сидел человек. В шапке «Зенита». С рогами.

Я.Р. посмотрел на часы. Часы остановились.

Он сел на скамейку. Достал телефон. Поймал связь. Написал себе: «Долетел. Цел. Чайник вскипятить».

Убрал телефон. Встал. Пошёл домой. Не летел. Шёл. По Измайловскому. Туда, где не нужны ни Париж, ни Порше, ни новый айфон. Где просто есть чай. И окно. И никто не спрашивает, почему ты без мечты.

Потому что ты уже долетел. И дно оказалось не дном. А местом, где можно посидеть. Как все.

Я.Р. пошёл смотреть квартиру в новом ЖК. Назывался он «Серебряный берег». Берега не было. Серебра тоже. Был забор, шлагбаум и спящий охранник.

– Проходите, – сказал спящий. – Квартиры ещё есть. Я не проверял.

Внутри вместо двора был пустырь. Посреди пустыря – ларек «Куры-гриль». Рядом табличка: «Здесь будет уютно. Проект одобрен».

– Есть куры? – спросил Я.Р. продавщицу.

– Есть, – ответила она. – Но вы ещё не поняли, что голодны. Голод – это привязанность. А тела нет. Есть только то, что было до тела.

– А куры?

– Тоже то, что было до тела. В прошлой жизни – менеджеры по продажам. Теперь ждут перерождения.

Я.Р. вспомнил строчку из песни: «Не бойся, когда ты один, бойся, когда ты ноль». И подумал: а ноль – это тоже число. Или уже не число. Продавщица посмотрела на него так, будто услышала его мысли.

– Вот именно, – сказала она.

Я.Р. заглянул в ларек. Кур не было. Только термос и старая газета про строительство ЖК.

По пустырю ходил человек в каске. Измерял рулеткой один и тот же метр.

– Это прораб?

– Агент по счастью, – ответила продавщица. – Измеряет расстояние до просветления. Не нашёл. Потому что расстояния нет.

Я.Р. зашёл в подъезд. Пахло краской и безнадёгой. Домофон спросил: «Вы к кому?»

– К себе.

– Себя нет. Вы не зарегистрированы.

Лифт играл похоронный марш. На седьмом этаже коридор был пуст. Лампочка мигала.

Квартира 77. Без замка. Внутри – бетон, стул и буклет: «Ваша новая жизнь. Соберите сами».

– Нравится? – продавщица стояла в дверях.

– У вас ключи?

– Ключи не нужны. Нужно понять, что замка нет.

Она исчезла. Я.Р. подошёл к окну. Пустырь, ларек, человек с рулеткой. Тот наконец закончил измерять. Подошёл к стене и написал мелом: «0 метров».

Я.Р. вышел из подъезда. Охранник спал.

– До свидания.

– Удачи, – ответил спящий. Не просыпаясь.

На заборе висела новая табличка: «Заселение – завтра».

Рядом стикер: «Купил квартиру, получил пустоту. Норм».

Я.Р. оглянулся на пустырь. Ларёк стоял. Продавщица спала. Или медитировала. Или была курицей.

Он пошёл к метро. Из будки охранника донёсся голос:

– Ты не ноль.

Я.Р. остановился.

– А кто?

– Никто. Как и все.

Охранник перевернулся на другой бок. Забор кончился. Начался город. Такой же. Только без таблички «Здесь будет уютно».

Осенним коротким днём Я.Р. попал на приём к крупному чиновнику. Не по делу. Просто знакомый попросил передать папку. Папка была синяя. Или серая. Или просто ненужная.

В приёмной сидели люди. Все важные. У всех были папки.

– Вы к кому? – спросила секретарша.

– К Сергею Петровичу.

– Его нет. Сегодня день сам с собой.

Я.Р. сел на стул. Стул был обитый дерматином. Дерматин похож на совесть – его нет, но видимость создаёт.

Дверь открылась. Вышел мужчина в дорогом костюме. Он был похож на грецкий орех: твёрдый снаружи, пустой внутри и почему‐то горький.

– Не дождался, – сказал он. – Не подписал.

– А что подписывать?

– Не важно. Главное – не подписал.

Дверь закрылась. Открылась снова. Вышла женщина.

– Завтра переподпишут, – сказала она. – Правую руку оставят для отставок. Левую – для подписей.

– А если человек левша?

– Тогда правой. Для симметрии.

Я.Р. вздохнул. Тихо, про себя, но не удержался:

– Негодяи отобрали религию и футбол…

Секретарша подняла бровь.

– Это вы о чём?

– Так, – ответил Я.Р. – Песня. Старая. Из времен, когда подписывать надо было хотя бы рукой.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина в свитере. С чашкой кофе.

– Всё, – сказал он. – Вопросы переносятся на послезавтра. Послезавтра – на никогда. Никогда – на переутверждение.

– А вы кто?

– Как кто? Тот, кто это сказал.

Дверь закрылась. Секретарша вздохнула.

– Папку оставьте на столике. Или не оставляйте. Сегодня среда.

Я.Р. положил папку. Вышел. На дверях висела табличка: «Приём по записи. Запись – утром. Утро – вчера». Пошел в сторону станции.

В переходе играл человек на гитаре. Пел блатняк. Но так грустно, что блатняк казался оперой.

Я.Р. кинул мелочь.

– За что? – спросил музыкант.

– За то, что вы существуете.

– Это не я, – ответил тот. – Это гитара. Меня утвердят послезавтра.

Поезд уехал. Я.Р. остался на платформе.

Он достал сигарету. Не закурил. Подумал: «Негодяи всё отдали, а мне нужен рок-н-ролл».

Рок-н-ролла правда нигде не было.

Вдалеке послышался стук колёс. Или кто‐то перекладывал папки.

Такой звук. Очень петербургский.

Ворона жила на Лиговке сорок лет. По вороньим меркам – норма. Если дожил до сорока в этом городе, ты уже всё видел. Знаешь, какие баки открываются. Помнишь, где зимой не дует. Не попадаешь под колёса.

На левом крыле – белое пятно. С рождения. Такое же было у её матери. Передаётся по наследству. Как привычка. Или как память.

В лесу вороны живут меньше. Там ястребы, лисы, совы. А здесь – помойки. Ларьки, где по ночам выбрасывают просрочку. Здесь есть всё. Даже зимой.

Зимой холодно. Но у ворон пух. И опыт. Главное – найти место без ветра. Под крышей, за трубой, на чердаке. В Питере много чердаков. Ворона проникала куда угодно. Она была тоньше, чем казалось.

Кошек знала всех. Кошки – не враги. Ловят голубей, мышей, но не ворон. Однажды молодая кошка попробовала напасть. Ворона каркнула, созвала соседей. Пять ворон сели на карниз и начали кричать. Кошка ушла. Больше не приходила.

Главный враг – машины. Видела, как сбивают других. Запоминала. Передавала своим: «На этом перекрёстке не садись». Сама садилась на фонарь выше. Оттуда всё видно.

Людей делила на три типа: кормящие, пугающие и остальные.

Остальных было большинство.

Ворона могла сесть на асфальт в двух шагах – они бы прошли мимо.

Был один человек, которого она выделяла. Не кормил, не пугал. Просто странный. Ходил с чёрным футляром, садился на скамейку, вертел сигареты, нюхал, но никогда не закуривал.

Сначала думала: больной.

Потом привыкла.

В её мире было много странного. Этот был не самым странным.

Он иногда смотрел на неё. Прямо. Долго.

Ворона не отводила глаз.

У ворон нет стыда.

Он улыбался. Не широко. Будто что‐то понимал.

Иногда она садилась на карниз дома на Измайловском. Там жил старик, который её никогда не прогонял. Сидел на раскладном стуле, смотрел на дорогу, улыбался.

Она не понимала слов, но запомнила интонацию.

Спокойную.

Потом он перестал выходить.

Ворона не скучала.

Просто выбирала другой карниз.

Важнее была еда.

Летом – просто. Мусорки полные. Зимой – труднее.

Ворона делала запасы. Закапывала в снег, засовывала в щели. Запоминала места.

Память у ворон точная.

Лучше, чем у людей.

Люди забывают, где положили ключи.

Ворона помнит, где спрятала кость, даже через полгода.

Знала каждую помойку в радиусе пяти кварталов. Какие открываются, какие – нет.

Знала график мусоровозов.

Снег чувствовала за два дня.

За день до метели наедалась до отвала.

Потом сидела на чердаке, чистила перья, ждала.

Снег шёл.

Город замирал.

Вороне было тепло.

Когда снег кончался, вылетала первой.

Садилась на фонарь.

Внизу – белое поле.

Дворники ещё не чистили.

Никого.

Тишина.

Не та, в которой страшно, а та, в которой можно быть.

О чём думают вороны?

О еде. О гнёздах. Об опасности.

Иногда – о других воронах.

О тех, кто не вернулся.