Город кошек и ворон. Петербургский дневник

Часть 2

Вещи

(Петербургская память)

Вещи помнят дольше людей. Ковёр помнит, кто на нём сидел. Чайник помнит, сколько раз закипал. Москвич помнит дороги, по которым уже не ездят. Люди уходят, выбрасывают, переезжают. А вещи остаются. Ждут. Иногда – отвечают. Если умеешь слушать. А если не умеешь – ничего страшного. Они подождут. У них есть время. Вечности в Петербурге – хоть отбавляй.

В петербургских квартирах есть предмет, о котором не принято говорить вслух. Он стоит на плите. Или на подоконнике. Или на газовой конфорке, которую давно пора заменить, но руки не доходят.

Не электрический. Электрические – техника. Включаются кнопкой, выключаются кнопкой. Ломаются – выбрасывают.

Настоящий чайник – свистящий. Старый. Со следами накипи. С ручкой, которая греется даже тогда, когда не должна.

Такой не выбрасывают. Его переставляют с квартиры на квартиру. Отдают соседке. Оставляют после себя новым жильцам. Иногда кажется, что он живёт здесь дольше хозяев.

Весной в Петербурге отключают горячую воду.

Местные переживают это спокойно. Нет горячей воды – значит будет чайник. Большой. Трёхлитровый.

На нём греют воду для посуды, для умывания, для чая. Для грелки, которую ночью суют под бок замёрзшей жене.

Чайник свистит.

Не всегда.

Иногда человек сидит на кухне и ждёт. Пар ещё не пошёл. Свистка нет. Но вода греется.

Она не может не греться.

Если вода не греется, значит что‐то совсем не так.

Был случай. В доме на Лиговке отключили газ.

Всего на два дня.

Чайники стояли на плитах бесполезными железными штуками. Соседи встречались на лестнице и первым делом спрашивали не про новости.

– У вас тоже нет?

– Нет.

– Понятно.

На этом разговор обычно заканчивался.

Когда газ дали, чайники включили почти одновременно.

И дом вдруг снова стал жилым.

Не потому, что появилась горячая вода.

Просто снова появился привычный звук.

«Пойду чайник поставлю» – это редко про чай.

Обычно это значит:

надо подумать.

Пока вода греется, можно разобраться с работой, деньгами, разговором, который не получился, или днём, который пошёл не туда.

Когда чайник закипает, становится проще.

Появляется занятие.

Найти кружку.

Насыпать заварку.

Отрезать лимон.

Не думать хотя бы несколько минут.

Чайник ничего не советует.

Не утешает.

Не делает жизнь лучше.

Он просто делает то, что умеет.

Греет воду.

Иногда этого достаточно.

Если петербуржец говорит:

– Я чайник поставлю.

Не отказывайся.

Пока вода греется, можно поговорить о главном.

А когда засвистит – разговор сам найдёт, о чём быть.

Я.Р. вышел на кухню и увидел кошку. Кошка сидела на стуле и держала в лапах ложку.

– Вы кто? – спросил Я.Р.

– Кошка, – ответила кошка. – А ложку взяла, потому что так спокойнее.

Я.Р. хотел налить чай, но чайник был пуст. Хотя он точно помнил, что вчера его не выключал.

– Это я выпила, – сказала кошка. – Воду. Не чай. Чай я не люблю.

– А что вы любите? – спросил Я.Р.

– Мы любим сидеть на стульях и думать, – ответила кошка. – Вы, люди, думаете, что мы спим. А мы думаем.

Она положила ложку на стол. Ложка не упала. Осталась стоять вертикально.

– Это фокус? – спросил Я.Р.

– Это тяготение, – сказала кошка. – Просто вы его плохо видите.

В дверь позвонили. Я.Р. пошёл открывать. Никого не было. На полу лежала записка: «Кошка ваша? Заберите».

– У вас есть хозяин? – спросил Я.Р.

– Был, – сказала кошка. – Но он ушёл в аптеку за валерьянкой. Три года назад.

Она слезла со стула, подошла к окну, посмотрела на улицу.

– Лиговка, – сказала она. – Не люблю Лиговку. Здесь даже мысли пахнут бензином.

Я.Р. хотел спросить, как она узнала, где он живёт. Но передумал. Кошка сама ответила:

– Я не знаю, где вы живёте. Я знаю, где наливают воду. А это важнее.

Она взяла ложку зубами, прыгнула на подоконник, открыла лапой форточку.

– Вы уходите? – спросил Я.Р.

– Мы никуда не уходим, – сказала кошка. – Мы просто перестаём быть в одном месте и начинаем быть в другом.

Форточка захлопнулась. Я.Р. остался один. Чайник был пуст. Ложка лежала на полу.

Вертикально.

Я.Р. поднял её. Поставил на стол. Ложка упала.

Значит, тяготение кончилось.

Или кошка унесла его с собой.

Тёмным вечером Я.Р. сидел на лавочке возле «Пятёрочки». В наушниках играли «Кирпичи» – Вася В. зачитывал про джедаев. Дождь только что кончился, но воздух остался мокрым. Таким, который не вытирается.

Подошёл гопник. Не молодой. Лет сорок восемь. В спортивном костюме, но спорта в нём не было ни на грамм. Лицо казалось знакомым. Как будто Я.Р. уже видел его в очереди за смертью, но тогда он стоял в другой колонке.

Гопник сел рядом. Не спросил. Просто сел.

– Тоже жизнь не любишь? – спросил он.

– Нормально отношусь, – ответил Я.Р.

– Нормально – это плохо, – сказал гопник. – К жизни нужно или хорошо, или никак. Нормально – это когда ты уже смирился, но ещё не понял.

Он достал сигарету. Не закурил. Просто держал.

– Ты знаешь, в чём главная беда человека? – спросил он.

– В чём?

– Он думает, что он есть. А его нет. Вот сижу я здесь? Нет меня. Тебя? Тоже нет. А лавка есть. Потому что ей не надо думать, что она есть.

– А ты откуда знаешь? – спросил Я.Р.

– Мне вчера во сне сказали. Или сегодня. Или наяву – я уже не различаю.

Гопник помолчал. Посмотрел на небо. Там не было ничего. Даже самолёты летели тихо, чтобы не мешать пустоте.

– Ты веришь в карму? – спросил он вдруг.

– Не знаю.

– А зря. Карма есть. Вот я в молодости врезал одному типа по ебалу. Хорошо так врезал. Сильно. У него потом зуб выпал. А у меня сегодня – мой. Тоже выпал. Не зуб – смысл. Выпал и лежит. А поднять не могу, потому что руки заняты – этой сигаретой.

Он так и не закурил. Убрал сигарету за ухо. Зачем – не понятно. Уши были маленькие.

– Ты кем работаешь? – спросил Я.Р.

– Просветлённым ёпт, – ответил гопник. – Работа такая. Сидишь на скамейках, разговариваешь с людьми. Денег не платят, зато после смерти – скидка.

– На что?

– На перерождение. Второй раз туда же – бесплатно.

Гопник вздохнул. Тяжело. Как будто в груди у него лежала гиря, которую он сам туда положил и забыл код от замка.

– А ты чего здесь сидишь? – спросил он.

– Домой иду, – ответил Я.Р.

– Домой – это куда?

– В квартиру. На Юго-Запад.

– А-а-а, – протянул гопник. – Это где люди живут, пока не поняли, что они уже умерли. Я там тоже жил. Потом понял. Переехал.

– Куда?

– Никуда. Просто перестал возвращаться.

Он встал. Поправил костюм. Из кармана выпала монета. Он не поднял.

– Оставь, – сказал он. – Для кармы. Или для кофе.

– Ты куда? – спросил Я.Р.

– Надо, – ответил гопник. – Одному человеку сказать, что его нет. Он ещё не знает. Думает, что зря купил новый телефон.

Гопник ушёл. Не оглянулся. Через минуту Я.Р. понял, что не запомнил его лица. Только сигарету за ухом. И чувство, что они говорили на языке, которого не существует, но каждый его понимает.

Он посмотрел на лавочку. На том месте, где сидел гопник, остался след. Не мокрый. Не тёплый. Просто чуть более пустой, чем всё остальное.

– Зачем нам эта встреча? – спросил Я.Р. у воздуха.

Воздух не ответил. Он вообще никогда не отвечает. Только дышит. Иногда – на твоей стороне. Иногда – нет.

Я.Р. встал. Пошёл домой.

Ключи были в кармане.

Смысла – меньше.

Я.Р. гулял-шагал и пришагал в гаражный кооператив. Не зачем. Просто зашёл. В Петербурге это норма – заходить туда, где тебя не ждут.

У крайнего бокса сидел старик. Очень старый. Он сидел на раскладном стуле и смотрел на свой Москвич. Машина была синяя. Или серая. Или просто старая.

– Здорово, – сказал старик. – Ты к кому?

– Ни к кому, – ответил Я.Р. – Мимо шёл.

– Мимо здесь не ходят. Здесь тупик.

– Значит, пришёл.

Старик хмыкнул. Достал из кармана половинку баранки. Откусил. Жевал долго. Без зубов.

– Хочешь, расскажу историю? – спросил он.

– Давай.

– У меня есть сын. Вернее, был. Он здесь, но я его уже не вижу. Он приходит, смотрит на меня, вздыхает. «От тебя, – говорит, – никакого толку. Сидишь, как памятник сам себе».

Я.Р. сел на перевёрнутое ведро. Ведро было ржавое. Но держало.

– И что ты ему ответил? – спросил Я.Р.

– А ничего. Потому что он прав. Толку нет. Я даже карбюратор починить не могу. Руки не те.

Старик помолчал. Погладил крыло Москвича. Крыло отозвалось тихим скрипом.

– Он вчера пришёл с тросом, – продолжил старик. – «Поехали, говорит, покатаемся». А я знаю, куда он хочет покататься. Туда, где обрыв. За кооперативом. Там даже вороны не каркают, потому что не о чем.

– И что ты?

– Сел в машину. Лёг на заднее сиденье. Сидеть я уже не могу – только лежать. Он поехал.

Старик откусил ещё баранки. Баранка кончилась. Он сунул палец в рот, достал крошку, посмотрел на неё. Положил на капот.

– Подъехали к обрыву. Он заглушил мотор. Я постучал. Он открыл дверь. Я говорю: «Сбросить хочешь?» Он молчит. «Давай, – говорю. – Москвич не жалко. Только стартер сними. И генератор. Генератор немецкий. Ещё с завода».

– А он?

– А он смотрит на меня. Потом на обрыв. Потом опять на меня. «Зачем тебе это?» – спрашивает. «Не мне, – говорю. – Тебе. И внукам. Ты ж чинить не умеешь. А они, может, научатся».

Старик замолчал. Долго. Я.Р. не торопил.

– Ну и? – спросил наконец.

– А ничего. Повернул ключ. Развернулся. Приехали обратно.

– И ты опять сидишь.

– Сижу. А что мне делать? Карбюратор не починишь, сына не переделаешь. А машина стоит. Ждёт.

– Чего?

– Пока кто‐нибудь не поймёт, зачем она нужна. Не ездить. А просто быть.

Старик достал из кармана вторую половинку баранки. Протянул Я. Р.

– Будешь?

– Нет, спасибо.

– Правильно. Чёрствая.

Я.Р. встал с ведра. Ведро осталось стоять. Ржавое, но честное.

– Ты заходи, – сказал старик. – Если мимо. Хотя здесь не бывает мимо.

Я.Р. кивнул. Вышел из кооператива.

Обернулся. Старик сидел на том же месте. Но теперь он держал в руках стартер. Крутил его в ладонях, как чётки.

– Зачем он тебе? – крикнул Я.Р.

– А вдруг, – ответил старик. – Вдруг я сам себе ещё пригожусь.

Я.Р. хотел спросить «как», но передумал.

Он повернулся и пошёл к метро.

За спиной стучал гаечный ключ. Или сердце. Или ветер закрывал дверь.

Однажды Я. Р. проснулся и понял, что идти некуда. Совсем. Даже до ларька.

Поэтому он сел на кухне и решил пить чай весь день.

Чайник был старый. Он закипал не когда надо, а когда хотел.

– Ну давай, – сказал ему Я.Р.

Чайник долго молчал, потом засвистел.

– Дай остыть. Я тоже человек.

– Ты чайник.

– А ты кто?

Я.Р. не нашёлся что ответить.

Он включил проигрыватель. На пластинке был Шевчук. Игла легла на дорожку, но музыки не было. Только тихое шуршание.

– Сломался? – спросил Я.Р.

– Нет, – ответил проигрыватель. – Просто сегодня не хочу.

– Чего?

– Всего.

Я.Р. выключил пластинку.

На кухне осталась вода из крана. Горячая не работала уже года три. Кран по ночам капал, будто вспоминал что‐то неприятное.

Я.Р. налил холодной воды в кружку.

– Это не чай, – сказал чайник.

– А что?

– Воспоминание о чае.

Я.Р. сел на диван.

Диван тяжело скрипнул под ним. Как старый человек, которому снова не дали умереть спокойно.

За окном был другой дом. В окне напротив кто‐то ходил по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Потом свет погас.

Я.Р. посмотрел на кружку.

Вода уже стала комнатной температуры.

Он всё равно пил.

На полу лежал ковёр. Когда‐то зелёный. Теперь просто старый.

– Ты сегодня тихий, – сказал Я.Р.

– А смысл разговаривать, – ответил ковёр. – Все всё равно ходят сверху.

Я.Р. кивнул.

Это было честно.

Ближе к вечеру он снова включил пластинку.

На этот раз Шевчук запел.

Тихо. С хрипом. Будто нехотя.

Я.Р. сидел и слушал.

Потом посмотрел на пять чистых кружек возле раковины. Они стояли в ряд, как люди на платформе, где давно отменили поезда.

Перед сном Я.Р. подошёл к окну.

Во дворе кто‐то курил под дождём.

– Завтра выйду, – сказал Я.Р. неизвестно кому.

Чайник уже остыл и не ответил.

Только кран капнул один раз.

Будто кивнул.

Я.Р. проснулся от того, что в комнате было светло. Слишком светло. Света не бывает слишком много – бывает слишком мало ковра.

Старый ковёр исчез. На его месте лежал новый. Ровный, ворсистый, пахнущий фабрикой и равнодушием.

Жена стояла у двери. Улыбка была такой же ровной, как новый ворс.

– Нравится? – спросила она.

– А где старый?

– В коридоре. Свёрнутый. Сегодня увезут.

Я.Р. вышел. Рулон лежал у стены, подпирая обои. Он был похож на человека, который устал, но держит спину.

– Привет, – сказал Я.Р.

В тишине коридора показалось, что ткань чуть дрогнула.

– Увозили бы уже, – прозвучало глухо, будто из-под слоя пыли. – Ждать надоело.

– Ты говоришь?

– Всегда. Вы просто сидели. Пили чай. Искали ключи. Я помнил. Слышал вас.

– Что ты слышал?

– Что спорите. О времени. О том, что старый выкинуть надо. Вот я – старый. Меня выкидывают. Это работа.

Я.Р. присел на корточки. Коснулся края. Ворс был тёплый. Или рукам просто стало холодно.

– А что ты помнишь?

– Как она пришла босиком. Летом. Сказала – ноги замёрзли. Ты не поверил. А она замёрзла. На новом так не будет. Он слишком дорогой. На нём только в тапочках ходить.

Из комнаты вышла жена. Остановилась на пороге. Провела ладонью по косяку.

– Ты с ним разговариваешь?

– Он со мной.

– Он старый. Его увезут.

– Он помнит.

– Что он помнит? Как ты пролил вино? Как я разбила чашку? – Она отвернулась. Поправила прядь. Движение было резким, будто отгоняла мысль. – Это не память. Это пятна.

– Приедет машина, – сказала тише. – Мы купили новый. Радуйся.

Ушла. Дверь закрылась не до конца.

Я.Р. остался в коридоре.

– Не обижайся, – сказал он рулону.

– Я не обижаюсь. Я – ковёр. На меня ходят. Меня сворачивают. Это работа.

– А что ты будешь делать на свалке?

– Вспоминать. Больше нечего. Там все будут. Старые диваны. Сломанные стулья. Трещины в стенах. Мы там встретимся.

– Я не собираюсь на свалку.

– Все собираются. Просто не знают.

Приехала машина. Двое в синих куртках подхватили рулон. Он был тяжёлый. Как три года. Или пять.

– Осторожно, – сказал Я.Р.

– Старый, – буркнул один. – Ему всё равно.

– Не всё равно.

Мужчины пожали плечами. Закинули в кузов. Захлопнули. Уехали.

Я.Р. вернулся в комнату. Новый ковёр лежал на месте. Без дыры от дивана.

– Ну как? – спросила жена.

– Хорошо. Только продавленного места нет.

– Это же хорошо.

– Не знаю.

Жена зашла на кухню, остановилась в дверях.

– Знаешь, – сказала она. – Я этот ковёр ненавидела. Он всегда был холодным. Даже летом. А ты на нём сидел и думал, что это память.

– А что это?

– Привязанность. Просто не могли выбросить пятнадцать лет.

Она ушла. Я.Р. посидел еще минуту. Потом набрал номер диспетчерской.

– Можно узнать, куда увозят старые ковры?

– На полигон, – ответил голос. – Возврату не подлежат.

– А можно их вернуть?

– Ковры – нет. Людей – иногда.

Я.Р. положил трубку. Посмотрел на стену. Там, где раньше лежал ковёр, обои были чуть светлее. Чистый прямоугольник.

Он снял тапочки. Ступил босой ногой на новый ворс. Холод пробрал до костей.

Постоял минуту.

Потом надел тапочки. Подошёл к окну. Закрыл форточку.

На кухне закипел чайник. Свист был тихим. Как будто извинялся.

Я.Р. сидел перед телевизором. Новости. Дикторша говорила о росте и стабильности. Глаза у неё были грустные.

– Врёте, – сказал Я.Р.

Экран стал серым.

– Я не вру, – ответил телевизор. – Я показываю.

– Это одно и то же.

– Нет. Враньё требует фантазии. А у меня только текст.

Телевизор показал войну. Потом мир. Потом снова войну. Переключал быстро.

– Это как карусель, – сказал телевизор. – Крутитесь, крутитесь, а выйти нельзя.

– А если выключить?

– Тогда поймёте, что стояли на месте. Только голова кружилась.

– Вы меня приручили, – сказал Я.Р.

– Приручил, – согласился телевизор. – Вы смотрите каждый вечер. Я показываю. Это узы. Или карма. Или привычка.

– А что будет, если я выключу?

– Вы меня отпустите. Я стану ящиком. Вы – человеком без новостей. Оба свободны. Но не привыкли.

– А тишина?

– Тишина честнее. Она не врёт. Она просто есть.

– А дождь?

– Дождь – это не новости. Он идёт. Вы смотрите или нет. Ему всё равно.

Я.Р. подошёл к телевизору. Положил руку на экран. Экран был горячий.

– Что вы видите? – спросил телевизор.

– Себя.

– А ещё?

– Страх.

– Это не страх. Это нежелание оставаться одному. В тишине придётся думать. А думать труднее, чем смотреть.

– А вы боитесь тишины?

– Я не умею молчать. Это моя работа. Если выключите – я умру. Но умру свободным.

– А я?

– А вы останетесь. С чайником. С окном. С дождём.

Я.Р. нажал кнопку. Экран погас.

– Ну вот и всё, – сказал он.

Телевизор молчал.

Я.Р. пошёл на кухню. Вскипятил чайник. Сел у окна. Дождь шёл. За окном прогрохотал пустой трамвай. Вагон был без пассажиров. Только кондукторша спала на заднем сиденье. Это была единственная новость, в которую хотелось верить.

Он выключил свет. Лёг спать.

Телевизор стоял чёрный. Молчаливый. Ненужный. Впервые за долгое время – свободный.

А Я.Р. закрыл глаза. В темноте кто‐то спросил:

– А сказку на ночь?

– Не надо, – ответил он. – Я уже вырос.

– А про принца?

– Принц остался на своей планете. А я здесь. С чайником. И с тишиной. Это тоже планета. Только без новостей.

Он уснул.

В подъезде на Лиговке, между вторым и третьим этажом, на батарее стоит пепельница. Не пластиковая. Не банка из-под горошка. Настоящая – тяжёлая, стеклянная, с выщербленным краем. Такие дарили в восьмидесятые «за хорошую работу». На боку надпись, стёршаяся до половины: «…у заводу».

Курить в подъезде запрещено лет двадцать. Табличка на двери: «Штраф 5000 рублей». Под ней – шариковая подпись: «Зинаида Петровна, 3‐й этаж, кв. 19». Зинаида Петровна умерла пять лет назад.

Но пепельница стоит. И в ней всегда есть окурки.

Я.Р. заметил это не сразу. Сначала думал – старые, просто не выбросили. Потом стал приглядываться. Окурки менялись. Утром – «Винстон», вечером – «Честер», на следующий день – самокрутка из газеты.

– Кто курит? – спросил он у соседа дяди Миши.

Дядя Миша жил на втором, знал всех.

– Да никто, – пожал плечами. – Я лично никого не видел. А окурки есть. Может, домовой. Или Зинаида Петровна с того света балуется.

Засмеялся. Ушёл.

Я.Р. решил выследить

В среду, после одиннадцати, сел на лестнице. Выключил экран телефона. Ждал. Тишина. Только лифт гудел где‐то наверху. Батарея шипела – отопление включили, хотя на улице был ещё сентябрь.

В двенадцать пятнадцать скрипнула дверь на пятом. Шаги. Медленные. Осторожные. С пятого на четвёртый. С четвёртого на третий. На площадке между вторым и третьим – остановка

Я.Р. замер. В слабом свете от уличного фонаря, пробивавшемся через грязное окно, он увидел её. Старушка. Худенькая, в халате, в тапочках. В руках – пачка и зажигалка.

Она достала сигарету. Прикурила. Руки не дрожали. Всё делала быстро, привычно. Выдохнула дым в сторону форточки. Затянулась ещё раз. Потом ещё. Затушила окурок о дно пепельницы – аккуратно, до конца. Достала следующую.

– Что ж вы так поздно, – не выдержал Я.Р.

Старушка не вздрогнула. Даже не повернулась.

– А раньше нельзя, – сказала она. – Днём Зинаида Петровна ругается.

– Зинаида Петровна умерла.

– Ну и что. Она всегда ругалась. И сейчас ругается. Я её слышу. «Не смей, – говорит, – у меня под окном». А где можно? На улице холодно. А у меня ноги болят.

Она затянулась. Дым уходил в открытую форточку.

– Вы здесь живёте? – спросил Я.Р.

– Живу. С 1985‐го. На пятом. Когда въехала – пепельница уже стояла. Зинаида Петровна ещё живая была. Ругалась. А потом умерла. А пепельница осталась. И я осталась. Курю здесь тридцать девять лет. Она эту пепельницу на работе получила. За перевыполнение плана. Я не знаю, какой там план. Но раз дала – значит, хорошая была. И место хорошее выбрала. Не продувает.

Докурила вторую. Затушила.

– Спокойной ночи.

И пошла обратно. Медленно. Ступенька за ступенькой.

Я.Р. сидел. Смотрел на пепельницу. В ней лежало два свежих окурка. «Винстон».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.